The Demon that Blackened the Sun

Это конец? Разве это может быть концом, когда энергия настолько распалила каждую клеточку мобилизованного тела, что, кажется, оно полностью растворилось в этом потоке. Свирепствующая ненависть к врагу сделала его слепым к собственной боли и заставляла биться на износ. До предела, который — по собственным ощущениям — перестал существовать. Как не существовало предела этому замкнутому циклу мгновенно затягивающихся увечий, какими бы обширными они ни были. Сколько бы клинок ничирин ни разрезал и ни жёг чужую плоть. Неужели так бы и выглядела вечность, в которую с таким восторгом предлагал ему вступить демон. Бесконечный круговорот пустых атак. Ни к чему не приводящих и ничего не стоящих. Ведь в чём смысл могущества и безвременья, когда тебе нечего терять? Ренгоку было что терять. Помимо собственной жизни, которая прямо сейчас горячим багрянцем заливала полосатую руку. За его спиной оставались молодые истребители и несколько сотен человек, для кого он этой ночью служил единственным щитом. Не говоря о всех тех, кто мог пасть жертвами дьявольского отродья в будущем. Если только он не утащит его следом за собой на встречу подбирающейся смерти. Столп ощущал её металлический привкус во рту и ледяные объятия, сводящие внутренние органы — те, что уцелели — судорогой. С выбитым из лёгких воздухом несколько капель крови упали на замершего под ним демона. Спокойного. И уже восстановившегося — словно и не было никакого сражения, которое выжгло пламенем поляну вокруг и вспахало её разрушительными техниками демонической крови. Сжимающие катану пальцы дрогнули, и на один короткий миг вместо хищных ядовито-жёлтых глаз Ренгоку увидел совсем другие. Рубиновые, полные мудрости глаза матери, которая когда-то давным-давно указала ему верный путь, с которого он не имел права свернуть. Не имел права не пройти его до конца и опустить руки. Это не конец. Ренгоку было что терять, но напоследок, на пороге смерти он хотел бы кое-что обрести. Исполненный долг — единственная плата, которую он был согласен принять в обмен на собственную жизнь и на последние силы, которые он готовился отдать ради достижения этой цели. Внешний мир со всеми его звуками, искажёнными запахами, вкусами и всё ещё оседающей вокруг них пылью перестал существовать, сузившись до одной-единственной точки в пространстве. Шея демона. Туда через долю секунды вгрызлось лезвие катаны. Остервенело, как загнанный в угол зверь, не желающий погибать добычей. Или это был уже он? Ренгоку? В исступлении зарычавший, когда клинок заскрежетал о слишком прочные шейные позвонки, отказываясь двигаться дальше. С пробитым солнечным сплетением оказалось невозможным призвать себе на помощь ни одну из кат, а остатков сил катастрофически не хватало, чтобы обезглавить противника. Слабый луч занимавшегося рассвета лизнул красное ребро застрявшей катаны, и это стало последним, что Ренгоку выцепил из окружающего мира, прежде чем передать всего себя бушующей ярости, настолько мощной, что она перекрывала предсмертную агонию. А может быть именно эта агония и питала его ярость. Перехватив за запястье целящуюся в его здоровый глаз руку, Столп Пламени приковал к себе — и заковал в себе — забрыкавшегося демона, одержимый только одним. Увидеть, как восходящее солнце разъедает исполосанную кожу, прожигает до костей и обращает в прах монстра в его руках. Никто сегодня не умрёт. Никто, кроме них двоих.

***

— Почему? Я же убил тебя! — разгневанный хрип доносился откуда-то издали. — Почему мне не кажется, что я победил?..

***

Почему мне не кажется, что я победил? Ренгоку даже не мог определить источник прозвучавших слов. Откуда они исходили — из его собственных мыслей или срывались с языка поверженного демона. Поверженного ведь? Он ведь смог сдержать его до рассвета? Последние мгновения вились головокружительным водоворотом, утягивая куда-то вниз, в бездонную пучину, где его никто не встречал и никто не ждал. Ни рая, ни ада — ничего, кроме ледяной пустоты. Однако каким-то образом он всё-таки достиг дна. С вгрызающимся в спину треском ударился о его жёсткую поверхность, лишаясь последних капель воздуха и позволяя чему-то совершенно иному заполнить рот, горло и лёгкие горячей, вязкой, удушающей смолой, подозрительно напоминающей кровь. Позорная мысль вспыхнула и тут же исчезла в его угасающем сознании — он не хотел умирать. Не тогда, когда пылал практически на пике своей силы и мог посвятить её этому миру без остатка. Скольким ещё он бы мог помочь? Сколько оборванных жизней предотвратить? Сколько дней он, пропадая на бесконечных миссиях, не провёл со своей семьёй и больше не восполнит это время никогда? Сенджуро позаботится об отце, но кто позаботится о самом Сенджуро? Сожаления, сомнения, страх перед пугающей чёрной бездной, которая неизвестностью зияла за границей жизни и уже начала принимать его в свои объятия. Его единственные предсмертные спутники, бесцеремонно затоптавшие, смешавшие с грязью всю его волю, всю его ярость и всю его уверенность. Почему мне не кажется, что?.. …твоё время ещё не пришло, Кёджуро. Чужие руки — грубые, отчаянные, тихие, тёплые и заботливые — рвали его тело на части; далёкий хоровод голосов — призрачных, неразборчивых, стенающих и умоляющих, — вплетались в отпечатавшиеся на подкорке слова, в его последние слова или в чьи-то ещё. Принадлежали ли эти звуки пенистым водам рая? Ведь он сослужил человечеству хорошую службу. Или шипящему пламени ада? Ведь что-то в нём всё-таки дрогнуло там, на пороге смерти. Кёджуро не знал. Но сам факт того, что он пытался в этом всём разобраться, то и дело запускал в нём что-то. Что-то живое, саднящее, удушающее безуспешными попытками пошевелиться или хотя бы открыть глаза. А затем, следом за пробуждающимся от комы сознанием начали постепенно трезветь и проясняться остальные органы чувств. Слух — и стало ясно, что никаких голосов нет и в помине, только пение птиц, шелест палой листвы и путающееся в них дыхание ветра. Осязание — и стало понятно, что тело немело от тугих бинтов, а не от того, что его терзали на мелкие кусочки. Обоняние — пожухлая падаль деревьев и жидкая соль на человеческой коже… Зрение — Ренгоку приоткрыл глаза, моментально теряя ориентацию в своих ощущениях. В то время, как слева мир перестал существовать из-за перебинтованного лица, его видимая часть чуть его не ослепила. Проникавшие сквозь отодвинутую дверь солнечные лучи словно норовили выжечь ему сетчатку, и если бы Ренгоку не зажмурился, отворачиваясь, то лишился бы и второго глаза. Несколько секунд понадобилось, чтобы осознать, насколько глупыми были подобные опасения. За эти же несколько секунд кто-то торопливо оказался рядом, и теперь Кёджуро содрогнулся от громкого голоса, саданувшего по его барабанным перепонкам, словно лезвие. Слишком громко в противовес боязливым осторожным прикосновениям рук. Он узнал эти руки — те самые, тёплые и заботливые. — Пожалуйста, потише, — голос его был надтреснутым и осипшим, когда он, не без помощи Сенджуро, принимал вертикальное положение на футоне. — Что было? Даже не «Что произошло?». Даже не «Сколько времени я провёл без сознания?». И даже не весь тот беспорядочный клубок вопросов, который теснился и бух в его голове, пока воспоминания, осколок за осколком, собирались в целостную картину. В ту, что он ещё успел застать, из последних сил удерживая исполосанного метками демона до рассвета. Нет, он не был сейчас способен выдавить из себя ничего, кроме коротких сухих вопросов. Каждое слово раздирало горло изнутри. Хотелось пить. И есть. — Он мёртв? Третья Высшая. Конечно же он говорил о нём. Всё, что ему было нужно сейчас знать, это то, не пожертвовал ли он своей силой напрасно. Потому что после полученных увечий, Ренгоку это прекрасно понимал, ни Столпом, ни истребителем он больше служить не сможет. Повреждение солнечного сплетения — глухой крест на технике дыхания. Потому что он был готов пожертвовать своей жизнью — ради всех тех, кого он защищал в то утро. Но судьба, или удача, или иное необъяснимое нечто, сжалилось над ним, вырвав из лап смерти. И в итоге вот он — ни Столп, ни воин. Просто человек, оставленный доживать отведённый срок в тени утраченного предназначения. В тени бесполезности. Так пусть же эта жертва была не напрасна. Единственный глаз постепенно привыкал к яркому свету. Всё ещё немного щурясь, Кёджуро повернулся лицом к брату, впиваясь взглядом в его лицо, как утопающий. Пусть всё-таки окажется, что он победил. Сенджуро сидел около футона, сжимая ткань своих хакама и словно опасаясь поднять свой взгляд на старшего брата. Но Ренгоку всё равно видел — его заплаканные глаза заблестели от подступающих слез. Будто в полудреме, Сенджуро неуклюже поднялся и поспешил закрыть дверь из-за шума во дворе — маленькие и крохотные воробушки давно облюбовали деревья в саду и теперь радостно щебетали на ветках. Ренгоку мысленно поблагодарил его за это. Этот щебет был просто невыносим, перекрывал даже стук собственного сердца в ушах. — Прости… — Сенджуро оглянулся на брата и растерянно повернул голову в сторону. За что Сенджуро просил прощения? Рассеянный взгляд единственного глаза метался по комнате, пока разум не очень успешно пытался собрать воедино вдребезги разбитые воспоминания. Такие же разбитые, как его клинок, обломки которого покоились на низком столике чуть поодаль. Не добил. Горящее жёлтым бешенство в растрескавшихся склерах; пронизывающая измученное и выдохшееся тело боль от тряски, утягивающей не только во тьму собственного сознания, но и в прохладную тьму леса; и догоняющие крики юных истребителей. Не удержал. И не погиб. Понимание приходило постепенно. С трудом. Размытые очертания интерьера стали чётче, позволяя раненому осмотреться: скромно обставленное помещение совсем не изменилось с тех пор, как Ренгоку покидал дом. Но это ведь совсем не его комната… Почему он в комнате отца? Он посмотрел на вновь оказавшегося подле него младшего брата, не зная, что тот поведает ему буквально через несколько мгновений, но интуитивно, на каком-то совершенно непостижимом уровне предчувствуя беду. Беду, которая уже случилась и затопила собой, пропитала всё поместье, отпечаталась красным в опухших от слёз, добрых глазах Сенджуро и теперь разгоняла по его хрупкому телу кровь учащённым сердцебиением. — Отец воспользовался техникой передачи жизненной энергии, — Сенджуро положил руку на ладонь брата, словно это Ренгоку нужно было успокаивать, а не самого младшего ребёнка в семье, который был вынужден становиться свидетелем рокового решения старшего Ренгоку. — Он передал своё Пламя тебе, чтобы спасти… Ренгоку, будто не до конца осознавая услышанное, рассеянно моргнул: — А демон?.. — Его не стали преследовать. В приоритете был ты. Это приказ Ояката-сама. И отец сказал, что счастлив расстаться со своей жизнью так. Он, — Сенджуро потёр глаза, глупо улыбаясь, держась изо всех сил от истерики. — Для него это огромная честь дать тебе шанс. — Брат уткнулся лицом в одеяло, прикрыв глаза локтем. — Он умер достойным человеком, он умер не зря. Впервые в жизни Ренгоку узнал, каково это, когда всё внутри буквально леденеет. Нет, впервые было несколько дней назад, когда сквозь обширную рану жизнь стремительно покидала его, уступая место потустороннему холоду. Словно в тумане, Ренгоку опустил ладонь на подрагивающую спину согнувшегося пополам брата, не представляя, что сказать. Что он с честью примет отцовскую жертву? Что благодарен за дарованный шанс и теперь не имеет права подвести родителя, а потому будет с гордостью нести его пламя, продолжая очищать мир от демонической скверны уже за них обоих? Или что жизнь сына не ценнее жизни отца? А горечь младшего брата от потери старшего не легче горечи от жертвы родителя во спасение сына? Ощущение нереальности происходящего отказывалось рассеиваться. Покидая стены родного дома, Ренгоку, как и всегда, был готов к тому, что может не вернуться. Таковы последствия избранного им пути. А это — результат пути, который избрал его отец. И который он, Ренгоку, не смеет порочить ни осуждением, ни отрицанием отцовской воли. Оплакивать утрату родного и любимого человека он будет позже, вдали от чужих глаз и глаз Сенджуро в том числе. Слезами, которые неприятно резали здоровый глаз и вызывали раздражающий зуд в пустой глазнице под повязкой, он только рискует подтолкнуть брата к пагубным сомнениям, которых сам Ренгоку и пытался сейчас избежать. Кроме того, он боялся, что если даст волю этим слезам, то уже не сможет остановиться. — Больше я не подведу. Откуда взялось это «больше»? Слово соскользнуло с языка прежде, чем Ренгоку мог бы успеть задуматься, что за ним скрывается. — Ни тебя, ни отца, — пообещал он, стараясь игнорировать рваные раны, которые оставил рассказ Сенджуро в его душе. Умер не зря. Счастлив расстаться с жизнью. Слышать такое от ещё совсем ребёнка, который при этом находил в себе мужество улыбаться, было невыносимо. — Я, — сколько бы сил ни прикладывал Кёджуро, голос его всё равно предательски дрожал, — буду чтить память об отце каждым прожитым благодаря ему днём. Ни один из которых отныне он не потратит впустую. Недавние страхи, что теперь он не сможет вести бой, как прежде, пали под натиском разгорающейся решимости. Сколько бы времени это ни заняло, он вернётся в строй. Отец дал своему старшему сыну второй шанс не затем, чтобы тот предавался неуверенности и апатии. Ренгоку вернётся в строй и вернёт свой долг вдвойне. Будет продолжать оберегать человеческие жизни и бороться с демонами. Отыщет, из-под земли достанет Третью Высшую и на сей раз обезглавит его. Лично. Тихое горе и попытки заставить себя уважать выбор Шинджуро плавно и совершенно незаметно перетекали в нечто непривычное, незнакомое. Во что-то, что Ренгоку по незнанию путал с твёрдым намерением не сдаваться. Слепая, бесконтрольная, исступлённая ярость, ничего общего не имеющая с той, что служила ему источником энергии и позволяла удерживать в себе рвущегося прочь приспешника Кибуцуджи. Мерно гладя Сенджуро по спине, Кёджуро находил в этом занятии успокоение. Забвение, которое казалось сейчас таким же жизненно необходимым, как воздух. Слишком многое отравляло его разум и тело. Но забвение продлилось недолго. За пылающими дневным светом сёдзи жил своей жизнью целый огромный мир, который не остановился в тянущемся мгновении, как бы ни хотелось обратного. И сейчас прямо из этого шумного мирового океана к ним на берег вышел гость, которого, судя по исходившей от его поступи уверенности, не остановят даже закрытые двери. — Поможешь встретить Узуя? — необычно тихо поинтересовался Ренгоку, помогая брату выпрямиться, чтобы и самому выбраться из постели, которая даже не принадлежала ему. — Или можешь отдохнуть пока, а я сам справлюсь. Не хотелось, чтобы друг увидел его в таком состоянии — слабого, морщащегося от любого слишком громкого звука. Чем быстрее он окажется на ногах, тем скорее начнёт приходить в себя.