The Demon that Blackened the Sun

Близилось летнее солнцестояние. Самый долгий день в году, после которого ночь снова — минута за минутой — начнёт отвоёвывать преимущество и вручать его в руки кровожадным монстрам. Кёджуро, впрочем, это не пугало. Он умел ценить красоту времён года и видеть положительные стороны в каждом изменении. В то время, как долгий день сулил безопасность, а короткая ночь — надежду на скорый рассвет, длинная ночь давала возможность выследить и уничтожить как можно больше демонов, а короткий день — шанс восполнить силы, прежде чем вновь ринуться в бой. И всё же именно июньские недели в преддверии солнцестояния всегда казались ему особенными. Воодушевляющими. Вдохновляющими. Заряжающими энергией. Только не в этот раз. Благодаря отцу, его организм восстанавливался не по дням, а по часам, однако Кёджуро не чувствовал никакого подъёма. Он возобновил тренировки, чтобы не терять форму, а чуть позже даже начал патрулировать окрестности своего города. С отцовской катаной за поясом, потому что его собственная была сломана, а новую ещё не выковали. Ни в одну из ночей ему, правда, так и не довелось извлечь клинок из ножен, и тем не менее он ощущал его тяжёлый вес. Всё бóльшую тяжесть с каждым днём приобретало и данное себе обещание с гордостью нести пламя Шинджуро. Или это была совесть, что так его тяготила? Или скорбь? Чем бы это ни было, но оно явно пагубно влияло на процесс восстановления, который, несмотря на поразительные результаты, не протекал идеально. Ренгоку плохо спал. Ему снилось, как он тянет руки к отцу, а тот всегда ускользает. В некоторых снах это уже он всеми силами пытался спасти родителя и готов был идти на любые риски ради него. В других — размытых и туманных — ему всегда чего-то не хватало, чтобы поднять лежащего на футоне мужчину на ноги, и он искал, искал, искал это что-то на улицах города, огромного и безразличного. Ренгоку плохо спал, а на утро у него гудела голова и слезились глаза. Вернее, один глаз. Пустая глазница, скрытая повязкой, лишь зудела в ответ то ли на заживляющие мази, то ли на невозможность одновременно со здоровым глазом реагировать на слишком резкий дневной свет. Внутренние переживания вкупе со сбитым графиком расстроили его аппетит. Некогда любимые блюда утратили богатую палитру вкусов, но по старой памяти Ренгоку всё ещё набрасывался на них так, словно ничего вкуснее в жизни не ел. Набрасываться на любую еду так, словно он никогда в жизни не ел, ему не позволяло воспитание. — Здоровый аппетит — признак крепнущего здоровья. А ты ведь ещё и тренируешься, чтобы в строй вернуться, — улыбался Сенджуро, для которого урчащий живот брата служил лучшим комплиментом и который совсем не возражал готовить больше. — Не переживай, мне не сложно! Главное, чтобы ты поскорее поправился! Сенджуро вообще очень многое объяснял тем, что исцеляющемуся организму просто требуется больше сил, и Кёджуро ему верил. Потому что хотел верить. Такое объяснение было простым и понятным, тогда как другие, что против его воли закрадывались в мысли, были слишком болезненными и пугающими. А ещё он не мог дать слабину. Только не перед братом, который остался его единственной семьёй и который смотрел на него с такой надеждой. Пока Ренгоку расправлялся со своей двойной порцией супа, между хлебками нахваливая кулинарное мастерство Сенджуро, тот с солнечной улыбкой на губах наполнял другую плошку белоснежным рисом. С горкой, разумеется. Сенджуро сиял, как это всё чаще и чаще случалось с тех пор, как постельный режим брата остался позади. Сенджуро сиял, и Кёджуро догадывался, почему. Видел причину в его взгляде — в нём огонёк радости переплетался с тихими всполохами печали. Сенджуро сиял, ведь он ежедневно видел, как переданное отцом пламя всё больше разжигает жизнь, которая едва не погасла навсегда. Теперь Кёджуро точно ничто не угрожает. И Сенджуро верил в то, во что поверил отец — это был единственный правильный путь. Ведь родители не должны хоронить своих детей.

***

— Мы что, дети какие-то? — со смесью разочарования и изумления протянул Узуй, когда ему вручили один из двух деревянных мечей для тренировок. Ренгоку по-прежнему не получил свой собственный клинок взамен утраченного, а потому отцовская катана была единственным оружием в его распоряжении. И пускай он использовал её в своих одиночных тренировках и брал с собой в патрули, что-то в нём противилось мысли взяться за оружие Шинджуро сейчас. На глазах другого Столпа. — Ты всегда волен выбрать свои клинки, — без толики смущения откликнулся Ренгоку, принимая исходную стойку напротив партнёра. Солнце уже перекатилось на западную часть небосклона, однако свет его по-прежнему оставался ярким, как в разгар дня. Кёджуро стоял в широкой тени раскидистого клёна, и ему было попросту больно смотреть на то, как Тенген с его обнажёнными по плечи руками сверкал своими украшениями под прямыми солнечными лучами. Сам Ренгоку о такой обыденной роскоши мог пока что и не мечтать. Кажется, у него развилась какая-то аллергия — от глазной мази или, быть может, из-за всё тех же переживаний. Стоило ему задержаться на солнце чуть дольше, чем того требовала, например, дорога от дома до бани на заднем дворе, как на него нападал зуд. Чесались руки, шея, даже лицо — всё, на что успели упасть зловредные лучи. Так что он старался лишний раз на улицу не выходить, а тренировался в основном по вечерам. На закате небесное светило было менее активным, а его оранжевый свет — не таким кусачим. Впрочем, ради Узуя Ренгоку готов был перетерпеть любые неудобства. Гостям он был всегда рад. Тем более, что друг не мог ждать до вечера — в поместье Ренгоку он заглянул лишь потому, что маршрут к штаб-квартире Корпуса пролегал поблизости. — Я не пойду с настоящим оружием против кого-то с палкой, — Тенген гордо дёрнул подбородком вверх. — Тогда покажи всё, на что способен с палкой в руках, — широко улыбнувшись, подзадорил Кёджуро и совершил первый выпад. Звонкий деревянный стук прокатился по роще. За ним последовало самодовольное «Ха!» Узуя, которое не успело растаять в тёплом летнем воздухе, как на Ренгоку яростным градом посыпались ожесточённые удары. Столп Звука не сдерживался, не делал скидку на то, что ещё недавно его товарищ был одной ногой в могиле. Они сражались на равных, вздымая вокруг сухую пыль и сотрясая стволы несчастных клёнов, что принимали на себя удары, от которых противники уворачивались. Они сражались, как в старые добрые времена, когда ещё только собирались стать Столпами, и Ренгоку был до глубины души признателен Тенгену за эту возможность. Ему этого не хватало. Отголосков прошлого. Течение времени ещё не успело отнести его далеко, а Ренгоку уже казалось, что та жизнь осталась за непреодолимой чертой, за полотном железнодорожных путей. Что от той жизни не осталось и следа. Поскорее бы вернуться в строй. Поскорее бы взять в руки свою катану и вновь отправиться исполнять долг, как прежде. И неважно, что ничего больше не будет, как прежде. — Как там Шинобу? — поинтересовался Кёджуро, когда они, изрядно запыхавшиеся и помятые друг другом, устроились на краю энгавы, чтобы насладиться прохладным чаем, который приготовил для них Сенджуро. — Есть успехи? Как только новость о том, что Ренгоку Шинджуро сделал ради спасения сына, распространилась среди верхушки Корпуса, Столп Насекомого хотела лично навестить чудом выжившего Столпа Пламени, чтобы изучить эффект от опасного ритуала, о котором никому прежде известно не было. Увы, планы эти пришлось отложить из-за миссии, которую Шинобу никак не могла проигнорировать. По словам Узуя, который и поведал Ренгоку об этом в свой самый первый визит, в реке недалеко от Киото местные жители одной из деревень начали обнаруживать кровавые одежды пропавших недавно людей. Жуткий след вывел их в лес, к руинам старого храма, в котором ещё совсем недавно некий монах-отшельник принимал у себя всех желающих. Разглядев в этой трагедии серьёзную зацепку, Шинобу незамедлительно сорвалась в дорогу. И, насколько Ренгоку мог судить, всё ещё не вернулась. — Пока никаких, — сказал Узуй, подхватывая с подноса чашку, которая в его руках смотрелась совсем крохотной. — Она вроде как уже и Киото проверила, но всё глухо… След оборвался. — Если Шинобу всё ещё не сдалась, значит, тому есть веская причина. — Ага, — небрежно бросил Узуй, отчего чай почти у самых его губ покрылся рябью. За один глоток расправившись с содержимым чашки, он вернул её на место и посмотрел на Ренгоку с несвойственной ему хмуростью. — Месть, например. Как по мне, ей бы закругляться уже. Даже если тот демон, который лишил её сестры, действительно к этому причастен, он уже давно смылся. А та заколка с бабочкой, которую она обнаружила среди женского тряпья в храме, не более, чем совпадение. В противном случае ублюдок бы её ждал. — Может, он просто поиздеваться решил, — высказал предположение Ренгоку, вспомнив, как нагло фамильярничал с ним Третья Высшая Луна, беспрестанно называя по имени, словно они были лучшими друзьями. — Речь о демонах, Ренгоку, — с нажимом проговорил Узуй, словно его собеседник вдруг успел об этом позабыть. — Издевательства над жертвой идут рука об руку с её убийством. С этим трудно было поспорить, да Кёджуро и не собирался этим заниматься. Вместо этого он приподнял чайник за гнутую ручку и заново наполнил опустевшие чашки. — Так что надеюсь, она скоро вернётся и осмотрит тебя уже, наконец, как следует, — тем временем вздохнул Узуй. — Да, — с энтузиазмом подхватил Ренгоку, улыбаясь. — Не терпится вновь вернуться на службу! Тенген смерил его непонятным взглядом, затем посмотрел на раскрасневшиеся ладони Кёджуро, которые тот изо всех сил старался не чесать, после чего со вздохом взял свою чашку и произнёс: — Будем надеяться на то, что так оно и случится. Но ты сам до тех пор, уж будь добр, о себе заботься как следует. Пусть ты вроде как бодряком держишься, да и удар у тебя всё ещё ого-го, — похвалил он со смешком, а затем добавил серьёзнее. — Но мне не нравится этот звон в вашем поместье. — Что за звон? — осторожно уточнил Кёджуро, хотя на самом деле подобное замечание его не сказать, что удивило. Спустя несколько дней после своего пробуждения в спальне отца, он ознакомился со свитками, описывающими ритуал передачи жизненной энергии, и пришёл в ужас от того, насколько рискованным был этот обряд. Отец мог погибнуть, так ничего и не добившись. Сила техники могла унести и жизнь Сенджуро, поэтому в тот день брату пришлось уйти из дома. Да и сам Кёджуро мог попросту не принять дарованное ему пламя, что сделало бы жертву старшего Ренгоку бессмысленной. А что если именно последний сценарий с ним и происходил? Только постепенно. Кёджуро подсознательно не принимал его решение — отсюда все эти странные сны про отца, чья жизненная энергия текла в его теле. Отсюда и эта аллергия — как один из признаков сопротивляющегося или вновь слабнущего организма. Отсюда же и этот нездоровый аппетит, в котором его всё ещё живое тело пыталось найти спасение взамен медленно исчезающей энергии отца… — Не могу понять. Я ещё в первый раз, когда тебя навещал, его слышал, но решил, что это отзвуки твоей встречи с Высшей Луной, — Узуй немного помолчал, обдумывая что-то, а затем обеспокоенно воззрился на собеседника. — Ты уверен, что тот демон не рассекретил местоположение вашего поместья и не следит теперь за тобой? В лучах садящегося солнца кленовая роща была словно окутана оранжевым туманом. Погода стояла безветренная, и можно было расслышать каждую птичью трель, каждый шорох в доме. Где-то в его глубине Сенджуро ссыпа́л в кастрюлю рис, собираясь готовить ужин. На секунду Ренгоку даже почудилось, что он слышал дыхание сидящего напротив Тенгена, но нет. Он просто видел, как чуть раздуваются крылья его носа на выдохе, а дальше разыгравшееся воображение всё само додумывало. Или нет? — Я… — Ренгоку моргнул, пытаясь осознать и взвесить совершенно дикое предположение Тенгена. — Я патрулирую окрестности иногда, — признался он. — И ничего странного не замечал. Но теперь я буду вдвойне внимательнее. Спасибо, что сказал! — Сообщу об этом в докладе Убуяшики, — пообещал Столп Звука. — А ты покажись-ка пока бабочкам. Пусть Шинобу и не на месте, но на эту сыпь Аой точно найдёт управу. Да и мелкий твой будет рад проветриться, а то дома всё сидите, затворники. И пускай за предложением Тенгена отправиться в Поместье Бабочки явно скрывалась завуалированная попытка обезопасить братьев Ренгоку от возможного внимания Третьей Высшей Луны, который мог ошиваться где-то поблизости, Кёджуро решил последовать его совету. Вот только решающим фактором стало для него иное. Какой бы дикой ни казалась догадка Тенгена, у Ренгоку нашлось куда более дикое объяснение происходящему. И, увы, оно слишком хорошо — и слишком кошмарно — ложилось на некоторые из странностей, что весь июнь сопровождали идущего на поправку Столпа Пламени. Это объяснение Кёджуро обнаружил на собственном теле, когда после ужина, который, как это повелось в последние недели, утолил его голод лишь наполовину, отправился в баню смыть с себя пот и пыль прошедшего дня. После ожесточённой тренировки с Тенгеном, который несколько раз зарядил по нему деревянным мечом, на теле Кёджуро не появилось ни единого синяка.

***

Чтобы не тревожить брата, внезапно срываясь в Поместье Бабочки прямо на ночь глядя, Ренгоку решил выдвинуться в путь с утра. А чтобы Сенджуро не думал, будто бы за всем этим мероприятием стоит какая-то страшная причина, Кёджуро преподнёс эту новость обыденным тоном, ни к чему не обязывая, но заранее зная, что мальчик согласится: — Тенген сказал, что Шинобу ещё не вернулась с миссии, но Аой сможет меня осмотреть. Хочешь отправиться со мной? — Конечно! — загорелся энтузиазмом Сенджуро, к которому Кёджуро заглянул перед сном. — Может, мы даже успеем поймать восход солнца в городских воротах? Секундное замешательство, отразившееся на лице Ренгоку, от его брата не укрылось, поэтому он со смехом добавил: — Завтра же день солнцестояния. Тот, кто сквозь ворота увидит, как поднимается солнце, никогда не собьётся со своего пути! Это к удаче, помнишь? Старое поверье, бытующее среди местных и которое они с семьёй тоже всегда старались соблюдать. Старались. Когда была жива матушка, эта традиция наряду со многими другими, такими как Ханами и Цукими, украшала жизнь семьи Ренгоку из года в год. Позднее Кёджуро вспоминал о ней от случая к случаю, а соблюдал и того реже — лишь когда бывал дома. — Обязательно поймаем, — пообещал Ренгоку. Обменявшись с братом пожеланиями спокойной ночи, Кёджуро вернулся в свою спальню. На душе его было легко и хорошо. Ледяной страх, который жёг изнутри весь вечер, отступил. Уступил место здравому рассудку. Кёджуро, в конце концов, не вчера катану в руки взял и много чего повидал за свою жизнь. Он знал, как становятся демонами. И знал, как быстро это происходит. С той ночи, когда они сошлись с Третьей Высшей Луной в битве у поезда, прошло уже три недели. Если бы он действительно… Нет. Ренгоку Шинджуро передал старшему сыну самое ценное, что имел — своё пламя, свою жизнь. Крамольные мысли о том, что быстрое исцеление могло стать результатом чего-то иного, были попросту оскорбительными по отношению к его великой жертве. Зуд от пребывания на солнце — это просто побочный эффект от мази. Такое бывает, у матушки тоже случалась аллергия из-за лекарств, которые она принимала. Странное звучание, которое уловил Тенген… Что ж, памятуя нездоровый азарт Третьей Высшей и его неистовство в желании обратить противника в демона, Ренгоку бы и правда не удивился, реши тот демон отыскать его… Вот только стал бы тогда он скрываться да по кустам прятаться? Нет, скорее всего за ним в самом деле всё ещё тянулся демонический шлейф с той ночи у поезда. Никто из ныне живущих истребителей прежде не встречался с демонами уровня Высших Лун, а потому неизвестно наверняка, насколько мощной и «приставучей» могла быть их аура. Отсутствие же синяков наверняка указывало на то, что отцовское пламя было настолько велико, что по-прежнему исцеляло, по-прежнему заботилось. Настолько велико, что требовало от тела куда больше пищи, чтобы поддерживать бушующий пожар… Пища. Заснув едва ли не с пустым желудком, Ренгоку с наслаждением вдохнул восхитительный аромат оказавшегося в его руках блюда. Это было лучше сладкого картофеля, запечённого в пышущей угольками золе, лучше зарумянившейся над костром рыбы, лучше ароматного мисо-супа, лучше диковинных западных блюд, которыми так любила угощать его Мицури. Лучше, лучше, лучше. Лучше поскорее вкусить, распробовать, чтобы рот наполнился сочной мякотью, чтобы горячая волна потекла вниз, прямо в желудок, наполняя его, насыщая. Утоляя пульсирующий в висках голод. — Вкусно, да, брат? — щебетал Сенджуро, сжимая его руки, разделяя с ним его радость. — Вкусно, — эхом откликался Ренгоку, и по его губам мокро стекало что-то тёплое, стремительно стынущее при контакте с воздухом. — …хорошо, брат? — голос Сенджуро трепетал от волнения, и мальчик цеплялся за него, чтобы не забывал о манерах за столом и не накинулся на еду, как дикий зверь. — Хорошо, — вторил Ренгоку, едва не захлёбываясь слюной. — Брат! Брат! Резкая боль в запястьях. Встряхнувший его рывок. Дивный сон, в котором он готовился наконец успокоить растущее с каждым днём недоедание, развеялся, как дым под резким порывом ветра. Реальность обнажила своё уродливое лицо. Застывшему на четвереньках Ренгоку понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что уродливой была совсем не реальность, а его сон. Вернее, кошмар, в котором воспалённое сознание решило, что лучшим способом заглушить голод будет человеческое мясо. У реальности же лицо было бледным, перепуганным… влажным. Сенджуро, лежащий на футоне, во все глаза таращился на него снизу вверх. Сквозь приоткрытые двери, ведущие на веранду, на мальчика падал лунный свет, и можно было отчётливо видеть, как на щеках его что-то блестело. Не слёзы. Слёзы не могли тянуться сверху, из чужого рта. Железная хватка вокруг запястий Ренгоку ослабла, и он коснулся кончиками пальцев собственных губ. Затем вытер их рукавом юкаты, а следом принялся суетливо стирать с щёк оцепеневшего Сенджуро накапавшие на него слюни. — Прости, я… — он не представлял, что сказать. — Мне просто приснилось… — Брат, ты, — было видно, с каким трудом даются Сенджуро эти слова. — Ты пытался меня укусить? — Нет, конечно! — а вот Кёджуро очень легко далась ложь. — Прости, что напугал. Это был… Я просто… Завтра мы отправимся в Поместье Бабочки, и всё будет хорошо. Под оглушительный грохот сердца — обоих сердец — Ренгоку вскочил на ноги и попятился на несколько шагов, давая брату понять, что прекрасно отдаёт отчёт в своих действиях и больше не причинит ему… «Вреда», — подсказал непрошенный голос в момент охватившего его тело и мысли ступора. — Всё будет хорошо, — повторил он уже из коридора, и было непонятно, кого он пытался этим успокоить, себя или Сенджуро. А перед тем, как плотно задвинуть за собой двери, ещё раз виновато произнёс. — Прости, пожалуйста. До кухни Ренгоку добрался едва ли не бегом. Дыхание его сбилось, руки подрагивали. Ему так хотелось вернуться в то состояние умиротворения, в котором он засыпал. Так хотелось проснуться и понять, что всё это случилось не по-настоящему. Но пухший в животе голод служил самым ярким свидетельством того, что нет, действительность была реальнее некуда. Лепёшки, которые брат напёк днём, были мягкими и ароматными. Борясь с слабо возражающей совестью, которая подсказывала, что Сенджуро трудился вовсе не затем, чтобы плоды его стараний умяли в один присест, Ренгоку постарался забить ими голод если не наглухо, то хотя бы ненадолго. Чтобы избавиться от этого омерзительного состояния предвкушения, которое завладело им от одного лишь дурного сновидения и теперь отказывалось отпускать. Увы, добился он лишь ноющей тупой тяжести в желудке, словно вместо лепёшек наглотался камней. Но даже это было лучше, чем то жуткое помутнение, в котором он проснулся и обнаружил себя нависшим над братом, как какое-то животное. Оказавшись в своей комнате, Ренгоку прислушался. Повсюду царила именно та тишина, которая должна окутывать каждый дом по ночам. Чего в этой тишине не должно было быть, так это далёкого эха трепещущего в груди маленького сердечка и шелеста чужого дыхания. Кёджуро не должен был ничего из этого слышать. Попросту не мог. Как не мог желать человечины. Как не мог быть… Приблизившись к столику, Ренгоку зажёг стоящую на нём лампу и выдвинул ящик. В последние недели, помимо письменных принадлежностей, он хранил в нём и небольшое зеркальце, некогда принадлежавшее матери, но теперь служившее ему для удобства нанесения мази. В тёплом свете огонька, подрагивающего за прозрачными стенками лампы, Ренгоку снял чёрную повязку, скрывающую левый глаз. Его сомкнутые веки выглядели ослабшими, но в остальном почти что здоровыми, если не считать зелёной мази, нанесённой накануне вечером. Они практически не открывались сами, и раньше, чтобы обработать глазницу, Ренгоку приходилось раздвигать их самостоятельно. Процедура малоприятная, мерзкая даже, поэтому Кёджуро всегда старался поскорее с ней покончить и не сильно рассматривал, что там внутри. Всё равно глаз никогда не восстановится полностью. Так что нужно было лишь долечить, раз по какой-то причине силы отцовского ритуала на его восстановление не хватило. По какой-то причине. Существовала ли она вообще? Сработал ли ритуал? Большой и указательный пальцы легли на веки и, аккуратно надавив на кожу, потянули их в разные стороны, размыкая. В немного мутном старом зеркале отразилась знакомая склизкая картина: розовато-красное, белесое, зеленоватое. Но там, в самых глубоких уголках разливался ещё один цвет. Ренгоку увидел его, лишь когда положил зеркало на стол и склонился над ним так, чтобы свет от лампы проникал под оттянутое до предела нижнее веко. Впервые же Ренгоку увидел этот цвет ещё в сражении у поезда. В глазах Третьей Высшей Луны. Треснувшая синева. В его глазу она была безлунная, беззвёздная и пока что без яркого ядовито-жёлтого диска по центру. Однако через несколько часов уже в небесной синеве поднимется настоящее солнце. Наступит солнцестояние. Самый долгий день в году, после которого ночь снова начнёт отвоёвывать преимущество и вручать его в руки кровожадным монстрам. И Ренгоку тоже. Ночь заберёт и его. Утащит в эту треснувшую синеву.