The Demon that Blackened the Sun

Ничего не поменялось. Когда-то Аказа думал, был уверен даже, что стоит Кёджуро отведать человечины, как у него откроются глаза: он в полной мере осознает, чего лишал себя так долго, ощутит вкус силы и захочет оценить её пределы. Аказа верил, что пламя, которое полыхало в нём во время их судьбоносного сражения у поезда и неоднократно вспыхивало потом, разгорится пуще прежнего, на сей раз высеченное новой искрой и подпитанное жаждой. Жаждой большего. Этого не произошло. Кёджуро, однако, тренировался с завидным усердием. Каждую ночь, когда луна поднималась достаточно высоко. Он изучал свою магию крови, он пробовал новое, он оттачивал растущее мастерство иногда на Аказе, иногда на случайно встреченных демонах. С одной стороны, это восхищало и вызывало уважение. Аказа всегда с долей презрения относился к тем своим собратьям, кто полагался исключительно только или по большей мере на количество поглощённых жертв. С такими было абсолютно неинтересно сражаться. Они не владели искусством боя, не понимали его. С другой стороны, это отчуждённое прилежание пугало. Пропала та будоражащая кровь связь, которую Аказа ощущал, когда они сходились в поединке раньше. Словно он сражался с пустотой, изрыгающей пламя. Пламя — и только его. Ни единого звука, ни рыка, ни скачущего сердцебиения в груди. Никакие яростные атаки Третьей Высшей Луны не могли выбить из бывшего Столпа реакции — его лицо не сводило судорогами боли при особенно жестоких ударах противника. Мимика, как у безжизненного камня. Даже Кокушибо до такого уровня невозмутимости было далеко. Аказе это не нравилось. Ему было не по себе: ни во время спаррингов, ни в периоды дневного затишья, когда они скрывались от солнца, где повезёт. Кёджуро в основном молчал. Если Аказа что-то спрашивал, он отвечал, спокойно и без недовольства. Однако сам инициативу не проявлял. Лишь ставил в известность, когда отправлялся на охоту. Первое время Аказа незаметно следил за ним, опасаясь, что всё это — предлог, чтобы смыться. Но потом перестал: Кёджуро действительно отправлялся на поиски всякого отребья, которое ему было не жалко убивать, а после всегда возвращался. И в какой-то момент паранойя Аказы утихла. Хотя один вопрос оставался без ответа — почему? Никакого восторга по поводу их совместных скитаний, лишённых какой-либо цели, Кёджуро не выказывал. Так почему же он всё ещё держался Аказы? И почему сам Аказа не уходил? Об этом он в какой-то момент тоже начал задумываться. Наверное, ему просто-напросто не хотелось признавать, что ошибся. Облажался. Проиграл. Бросить Кёджуро означало бы полное поражение. А проигрывать Аказа ненавидел. Впрочем, как выйти из этой истории победителем, он тоже не представлял. О том, что таилось за душой у Кёджуро, Аказа не спрашивал и не собирался. Ведь тогда озвученное могло сразу же воплотится в реальность. Но однажды Кёджуро сам спросил. Правда, вопрос его вовсе не касался бессмысленности их странного тандема и ещё более странных отношений. Это случилось с наступлением первых заморозков. Вопреки обыкновенному, Кёджуро не спешил покидать их временное убежище — ветхий, полусгнивший домик, застывший в безвременье между двумя соседствующими деревушками. Вернее, поначалу Аказа решил, что Кёджуро собирается в поле. Он взял свою катану, накинул хаори и вышел на веранду. Но дальше не пошёл. Застыл на краю и устремил взгляд куда-то вверх. Не устояв перед любопытством, через несколько минут Аказа вышел следом, чтобы посмотреть, что же так сильно заинтересовало того, кто уже несколько месяцев был отравлен безразличием. В холодном воздухе крошечными белыми точками кружились снежинки. Аказа покосился на каменное изваяние, имеющее высеченные тьмой очертания Кёджуро, однако тот так и не шелохнулся. Лишь произнёс негромко, и голос его потёк по веранде плавной рекой, длинной и полноводной. Аказа не помнил, когда в последний раз слышал от Кёджуро что-то длиннее фразы «Я на охоту». — Ты когда-нибудь задумывался, почему у каждого демона своя магия крови? Почему мы не наследуем способности верховного, в то время как непереносимость глицинии и солнечного света, регенерация, повышенные рефлексы и органы восприятия — всё это передаётся нам с его кровью? — Нет, — честно ответил Аказа. Поднятая тема оказалась слишком внезапной, и он не успел сообразить, что сейчас самое время зацепиться за возможность и задать хоть какой-нибудь вопрос. Начиная с того, откуда вдруг в Кёджуро вообще такой интерес проснулся, и заканчивая тем, уж не недоволен ли он доставшейся ему силой. Какой угодно вопрос, лишь бы беседа не затихла столь же внезапно, как и началась. Но брать инициативу в свои руки не пришлось. — Почему у меня именно пламя?.. — задумчиво протянул Кёджуро и подставил раскрытую ладонь под падающие снежинки, словно горюя о том, что вместо холода ему досталось тепло. Убедившись, что продолжения не последует, Аказа усмехнулся: — Думаю, здесь всё очевидно. Ты был владельцем Дыхания Пламени. Это твоя стихия, так что всё довольно просто. — А почему твой компас в виде снежинки? — Кёджуро согнул пальцы, пряча в ладони тающие крошечные льдинки. — Понятия не имею, — безразлично пожал плечами Аказа. — Само собой как-то получилось. Когда он разрабатывал эту технику, ему нужен был чёткий ориентир. Форма, одновременно простая для понимания и имеющая достаточно позиций для предсказывания разнообразных комбинаций вражеских атак. Снежинка первой пришла на ум. А, ну и ещё на дворе была зима. Правда, прежде чем Аказа слепил из этих воспоминаний ответ, Кёджуро вновь его опередил. И слова его были не менее странными, чем весь этот разговор. — А я имею понятие, как так получилось. — Ну и как же? — расплылся в улыбке Аказа, ожидая нечто размытое и околофилософское в ответ. Кёджуро вновь пытался залезть к нему в голову, как неоднократно делал это, пока цеплялся за свою человечность в попытках её сохранить. Только если в то время это больше раздражало, то сейчас Аказа был рад слышать подобные рассуждения. Что угодно лучше безразличия. Что угодно. И из всех возможных вариантов, простиравшихся от безумия до ожесточённой мясорубки, ему выпал вполне сносный. Сносный и ожидаемый — как он и предполагал, нечто размытое и околофилософское. — Потому что магия крови каждого демона уходит корнями в его человеческое прошлое, — Кёджуро повернул голову и посмотрел на него прямо. Его разномастные глаза не выражали ничего, и всё же отчего-то Аказа ощутил, как вверх по позвоночнику ползут мурашки. — Скорее всего, — снисходительно произнёс он, будто ему было не плевать. — Может быть, зима была моим любимым временем года. — Ты ненавидел зиму, — не моргнув и не выдержав даже короткой паузы, выдал Кёджуро и, пока нахмурившийся Аказа пытался понять, в чём подвох, высыпал на него ворох какой-то нелепицы. — Зимой было сложнее всего достать еду. Зимой от холода не спасал очаг, пальцы на руках и ногах коченели, становилось труднее воровать, сложнее убегать. Зимой состояние отца всегда ухудшалось. А после его смерти, когда вокруг появились надёжные крыша и стены, а под ногами вместо истёртых татами и сена — добротный пол, даже тогда каждую зиму ты боялся, что болезнь вернётся к Коюки и, как бы ты ни старался, она тоже умрёт. Ты окажешься больше не нужен своему наставнику. Вновь останешься один. Нелепица всё никак не обретала смысл для Аказы, но разумом он прекрасно понимал, что перечисленные события относились к разряду печальных и трагичных для любого человека. Такие оставляли след. Такие, если пораскинуть мозгами, могли бы оставить след и на нём, если допустить, что это всё правда. И Аказа допустил. Ради Кёджуро. — Что ж, значит, я извлёк из ненависти к зиме свою пользу. — Я так не думаю. Ты извлёк свою пользу из того, что тебе было дорого. Заколка, — Кёджуро поднял руку и поднёс её к своим волосам над виском. — В виде снежинки. Коюки такие носила. Такие были на ней в день, когда колодец отравили. Ты запомнил. Пусть всё остальное и забыл. Повисла тишина, и на сей раз Кёджуро не спешил её прерывать, словно давая возможность Аказе что-то сделать, о чём-то подумать, как-то отреагировать. Со стороны пустынной дороги, разделяющей опушку леса и дикое поле, подул ветер. Подхваченные им снежинки замельтешили в воздухе. — Ладно, — пожал плечами Аказа, когда вокруг вновь стало спокойно. — Может, и так. — И?.. — Кёджуро пытливо смотрел на него. — В тебе ничто не откликнулось? Ты ничего не вспомнил? — Нет, не вспомнил. Признание было честным, но где-то в груди всё равно засела неприятная пустота. Не такая уж и обширная, чтобы причинять неудобства, но достаточно ощутимая, чтобы игнорировать её появление. По привычке, захотелось её чем-нибудь заполнить. Защитная реакция организма — не думать о том, что всё равно невозможно изменить. И Аказе хотелось, чтобы Кёджуро тоже об этом не думал. У них было предостаточно других вещей, над которыми можно было поразмышлять. Вечность дана не затем, чтобы рыться в прошлом. — Тебе тоже неоткуда такие вещи помнить, — он приблизился к Кёджуро на шаг, поднял ладонь и прижал её к месту, где плечо соединялось с корпусом. Чужое тепло просачивалось сквозь ткань и приятно грело. Пустота внутри постепенно заполнялась. — Они ложные. Вложенные кем-то другим. Аказа медленно провёл ладонью вниз, следуя невидимой линии, по которой несколько месяцев назад Мудзан-сама разорвал тело молодого демона на части. Чтобы изучить. Проникнуть в каждую его клеточку. Кто знает, что ещё он там делал. Что изменил — случайно или нарочно. Быть может, в своих поисках господин повредил воспоминания подопытного, и всё спуталось. — Их, — Кёджуро остановил его, взяв за запястье, — вложил в меня ты сам. И они не ложные. Чем дольше и отчаяннее я боролся за право остаться человеком, тем отчётливее и ярче я видел твоё прошлое. Во снах и в видениях наяву. Когтистые пальцы всё ещё обхватывали его запястье, но высвободиться, при желании, не составило бы труда. Однако Аказа этого не желал. Как и Кёджуро не желал его отпускать. — Так вот, к чему были те твои странные вопросы… — вдруг осенило Третью Высшую. — Тогда, на вокзале в Токио, когда ты начал допытываться, как бы я себя вёл, будь я бедняком с балластом в виде больного отца. Кёджуро лишь молча кивнул. Аказа невесело хмыкнул. — Как занимательно вышло. А ещё странно, что из его прошлого ты ничего, я так понимаю, не узнал. Хотя его кровь тоже течёт по твоим венам. Впервые за долгое время Кёджуро выразил хоть какую-то эмоцию. Густые брови дёрнулись навстречу друг другу, бросая на лицо хмурую тень. Он по-прежнему не испытывал ни грамма положительных чувств к их господину, несмотря на то, что тот — как он сам когда-то отметил — не причинил его семье вреда, в отличие от его товарищей. Тем не менее упоминание прародителя демонов никак не отразилось на словоохотливости Кёджуро. — Твоя оказалась сильнее, — разжав пальцы, он выпустил запястье Аказы и коснулся указательным пальцем тонкой кожи под своим жёлто-голубым глазом. — Такой же сильной, как моё нежелание обращаться. Наверное, именно поэтому это были твои человеческие воспоминания. Пустота внутри исчезла вмиг. Схлопнулась, оставив после себя звонко разлетевшуюся по всему телу радость. Кёджуро наконец-то признал их связь. Связь, которая оказалась не только достаточно крепкой, чтобы наградить обращающегося глазом, точь-в-точь как у того, кто поделился своей кровью, но и намного превосходящей влияние существа, стоящего над ними обоими. При этих мыслях сдержать улыбку было невозможно. Кёджуро же, судя по всему, ожидал иную реакцию, потому что вновь нахмурился и спросил. — Тебе… Может быть, тебе хотелось бы больше узнать? Про Коюки, про Кейзо, про отца? — Зачем? — Аказа в искреннем удивлении приподнял брови. — Я бы не хотел забывать Сенджуро. Хочу всегда о нём помнить. А ещё помнить о том, по чьей вине он погиб. — Разумеется, ты ведь хочешь за него однажды отомстить, — Аказа дёрнул уголком губ в снисходительной полуулыбке. Подобные планы никогда не проскальзывали в их коротких беседах, но Аказа считал их очевидными. Главной причиной, по которой Кёджуро не оборвал собственную жизнь, а вместо этого начал развивать собственную магию крови. — А что касается меня… Неужели мне есть, кому мстить? Отчего-то Аказа догадался, каким будет ответ, до того, как Кёджуро его озвучил: — Нет, ты всех убил. — Ну, и о чём тогда речь? — улыбнулся Аказа, разводя руки в стороны. — Моя человеческая жизнь подошла к своему логическому завершению, когда пал последний, кто отнял у меня всё. Теперь я другой, и жизнь у меня другая. Уж спустя почти два века так точно. Кёджуро долго-долго буравил его немигающим взглядом. Трудно было сказать, хотел ли он продолжить разговор или просто размышлял о чём-то своём, не планируя делиться с собеседником. Его лицо снова ничего не выражало. Из его глаз ушёл живой огонёк, слабо разгоревшийся ненадолго, пока он раскрывал перед Аказой завесу тайны, никогда его особо не волновавшей. Кёджуро вновь угас. Остыл. И, так и не обронив больше ни слова, ушёл в поле. Один.

***

После унизительного поражения Гютаро и Даки в Квартале Красных Фонарей давний (и невыполнимый) приказ господина, прежде висевший над Лунами тяжёлой плитой, зазвучал в их ушах с новой силой. Без криков. Без ругани. Без показательных четвертований, которые оставили бы после себя реки крови. Нет, Кибуцуджи Мудзан напомнил собравшимся о своём желании заполучить голубую паучью лилию спокойным тоном. Никого взглядом не испепелял — по правде говоря, он вообще ни на кого из собравшихся не посмотрел ни разу. Однако в каждом его слове, в каждом слоге отчётливо слышался тихий свист опускающейся всё ниже плиты. Придавливающей, сковывающей, вызывающей неуёмную тревогу… и не оставляющей пространства для манёвра. Никаких шансов переключиться на нечто более важное, более актуальное, более первостепенное. Никакими мёртвыми Столпами и разгромленными базами Корпуса теперь было господина не задобрить. Не так давно он уже уничтожил целый выводок Низших Лун, усомнившись в их пользе. Теперь же, когда впервые за столетие пала Высшая Луна… Пусть всего лишь Шестая; пусть, по словам самого Мудзана-сама, Даки всегда мешала Гютаро, однако факт оставался фактом. Корпус достал луну с неба. И это ставило под сомнение теперь уже пользу существования оставшихся. Выбирая между бесславной гибелью и поисками, возможно, несуществующего цветка, Аказа долго не размышлял. Кажется, ему не оставалось ничего иного, как достать свою луну с неба. Или из чёртового царства мёртвых. По крайней мере, туда вела дорожка из красных лилий. Кто знает, может, и голубые затерялись где-то по пути. Он стал часто пропадать, ему перестало хватать времени присматривать за Кёджуро и ждать у моря погоды, когда же тот наконец оклемается и станет хоть отдалённо похож на себя прежнего, если вообще станет. Посвящать в детали своих служебных обязанностей и уж тем более брать его с собой Аказа даже не думал. Слишком рискованно, а сейчас был самый неудачный период для рисков, потому что он уже облажался в глазах господина. Облажался столько раз подряд, что новой ошибки Мудзан-сама ему точно не простит. Что же касается Кёджуро, то он этих перемен будто бы и вовсе не замечал. Когда Аказа уходил, он провожал его еле заметным кивком. Когда Аказа возвращался, удостаивал его лишь хмурым взглядом, который длился чуть дольше обычного. И как будто бы совсем не улавливал смысла вопроса, который Аказа неизменно задавал ему по возвращении: «Ну что, успел соскучиться, а?» Как будто бы время для него смазалось в одно пятно, а то и вовсе перестало существовать, и он не видел разницы между тем, отсутствовал Аказа пару дней или целую неделю. Одиночество, которое никак не тяготило Кёджуро. Одиночество, вкус которого Аказа никогда прежде не ощущал настолько остро. Когда он вернулся в очередной раз, место, которое мысленно он называл домом просто потому, что они задержались здесь дольше, чем во всех предыдущих, встретило его гробовой тишиной и зябкой пустотой. И хотя знакомый запах всё ещё отчётливо стоял в воздухе, демона не было ни в одной из комнат. Не было его ни на лесной поляне, где его можно было бы обнаружить за оттачиванием своих техник, ни у водопада, где он любил проводить время за медитацией. Первые лучи солнца разлились по светлеющему небу, но Кёджуро так и не появился. А Аказа понял, что даже поражение не горчило так, как одиночество. Однако в тот момент, сидя на истёртом полу посреди комнаты и задумчиво разглядывая узоры из старых пятен крови, въевшихся в татами, он не подозревал, что совсем скоро ему предстоит попробовать на вкус нечто куда более горькое.

***

— Аказа… Собственное имя, прозвучавшее вместо приветствия, в устах Кёджуро было настолько странным, что можно было легко поверить в то, что всё это плод провалившегося в дрёму сознания. Последовавший вопрос эту веру лишь укрепил: — Поешь со мной? Высокая фигура, застывшая на пороге, шагнула внутрь помещения и, чуть наклонившись, сбросила с плеч ношу. Раздался грузный стук. Аказа оторвал взгляд от немигающих глаз, уставившихся на него сверху вниз, и посмотрел на мужское тело, потрёпанной тряпичной куклой развалившееся перед ним. Изорванная местами одежда обрела такое состояние явно не от долгой носки или дешевизны ткани, а босые ступни стоптались в кровь, очевидно, не из-за того, что у мертвеца при жизни не хватило денег на обувь. — И каких же тёмных дел наворотил этот бедолага, раз ты гнал его, пока дух не испустит? По правде говоря, испустил дух он не от изнеможения и даже не от страха. Неестественно повёрнутая голова говорила сама за себя — в какой-то момент охотник свернул своей жертве шею. Но перед этим он действительно долго-долго гнал её по труднопроходимым местам: по острым камням, изрытым корнями лесам, по крутым склонам и сквозь колючие чащи кустарников. Столь длинный и изнурительный путь к собственной смерти, однако, свидетельствовал об одном — этот человек серьёзно разгневал Кёджуро. Обычно тот предпочитал убивать сразу и склонности к жестокости не проявлял. — Пытался овладеть тем, что ему не принадлежит, — уклончиво ответил молодой демон, опускаясь на колени по противоположную сторону тела. — Судя по твоему выбору слов, попытка успехом не увенчалась, — заметил Аказа, наблюдая за тем, как Кёджуро переворачивает свою добычу на спину. — Не увенчалась, — отозвался тот, разрывая одежду на груди и животе. Чёрные когти вскрыли плоть аккуратно, а струи крови, растёкшиеся по смуглым бокам, затерялись в складках сбитой внизу ткани. Затрещали кости, зачавкали внутренности грудной клетки, и через несколько секунд в лунном свете, падающем из открытого окна, заблестело бездвижное сердце. — С твоим благородством наша чаша весов скоро перевесит, и люди сами начнут отгонять истребителей от демонов, — пошутил Аказа, принимая из рук Кёджуро угощение. Настроение подскочило едва ли не до небес. От него не только не сбежали, не просто не оставили одного, так ещё и разделить трапезу решили. Труды не были напрасны, а терпение дало свои плоды. Правда, Кёджуро разделять весёлый настрой следом за трапезой не спешил. Улыбка не тронула его губы, а голос не обрёл живости: — Та женщина не выжила, — сосредоточенно роясь во вскрытом трупе, он на своего собеседника не бросил и короткого взгляда. — Кроме того, большинство демонов всё равно… — он замер, очевидно, отыскав необходимое, после чего дёрнул и вытащил охапку чего-то склизкого и трудно определимого на вид, словно собрал понемногу от разных органов. — Всё равно убивают без разбора. — И что ты по этому поводу теперь думаешь? Кёджуро всё-таки посмотрел на него, но над ответом долго размышлять не стал. — Ничего. Мне всё равно. Ему было всё равно, и всё же Аказа несколько раз видел, как Кёджуро убивал демонов, попадающихся им на пути. Убивал не из-за голода и не из прежнего человеколюбия. Кёджуро вмешивался, только если жертвами были слабые — женщины, дети, старики, калеки. Остальные — ни демоны, ни люди, — его не волновали. Не нужно было отличаться большой сообразительностью, чтобы проследить, куда тянулись корни этой выборочности. Сохранивший память о своём недавнем прошлом, бывший Столп всё ещё придерживался некоторых принципов, однако личная трагедия заставила его пересмотреть, кого относить к категории слабых и нуждающихся в защите. А ещё потеря последнего близкого человека вытравила из него былую жертвенность, подчистую избавив от синдрома героя: больше Кёджуро не занимался целенаправленной охотой на демонов. Аказа поднёс к губам сердце, лишь дождавшись, когда Кёджуро начнёт есть. Острые клыки прокусили нежные стенки, и застоявшаяся внутри кровь потекла в рот слабеющим потоком. С последней охоты прошло не так много времени, голод пока что не успел дать о себе знать, поэтому вкус оседал на языке и в горле отчётливее, чем Аказе бы хотелось. Поступающий на вдохах воздух лишь усугублял и без того малоприятные ощущения. Плоть горчила, а кровь вязала язык, однако демон ни разу не поморщился, а когда покончил с сердцем, не отказался выбрать новый кусок на своё усмотрение. — Знаешь, — тем не менее решил поделиться своим опытом он на случай, если Кёджуро просто-напросто не успел проследить эту закономерность, — я давно заметил одну вещь. Чем больше страха испытывала жертва в момент гибели или незадолго до этого, тем больше горчит мясо. Кёджуро, оторвавший от бедра сочный лоскут, посмотрел на Аказу и замер. Аказа вторил ему, застыв, но совсем по иной причине. Это был первый раз, когда он мог открыто лицезреть Кёджуро таким. Они сидели друг напротив друга, разделённые распотрошенным, остывающим телом; и в лунном свете можно было хорошо рассмотреть каждую деталь этого изящества, которое наконец-то оказалось с ним по одну сторону вечности. Несмотря на то, что Кёджуро старался есть аккуратно, они всё-таки были не за столом, а вместо палочек у них имелись только собственные руки. Красное кимоно Кёджуро было усеяно крошечными тёмными пятнами и подтёками. Его подбородок был в небрежных разводах, а губы словно почернели от скопившейся на ней крови. Но самое большое внимание привлекали руки. От кончиков пальцев к запястьям тянулась целая палитра оттенков: бурый плавно багровел, багрянец переходил в рубиновый, который перетекал в алый и тянулся тонкими нитями вниз к локтям, пока не терялся в широких рукавах. — Вкус для меня не на первом месте, — подумав немного, ответил Кёджуро и почти было впился зубами в добытую плоть, как в последний момент опустил руки ниже и добавил. — Но если твои слова верны, то такая горечь мне нравится. Я рад знать, что перед смертью им страшно. Таким людям должно быть страшно перед смертью. А Сенджуро — нет. Он должен был умереть в спокойствии, в окружении семьи, в глубокой старости. Не в страхе. Интересно, подумал Аказа, готовит ли Кёджуро подобную смерть и для своих бывших товарищей из Корпуса? Копит ли силы, оттачивает навыки и расширяет пределы возможного, чтобы не просто выстоять в бою со Столпами и убить их, но и подчинить? Заставить пройти собственный путь к смерти, как сделал это их сегодняшний «ужин»… О, он бы на это посмотрел. Однако забегать вперёд и разводить Кёджуро на откровения по этому вопросу Аказа не стал. Месть — зверь очень вспыльчивый и нестабильный. Одна неосторожная искра — и Кёджуро мог поддаться эмоциям, которые наверняка сейчас с трудом держал в узде. Поддаться эмоциям и сорваться вершить самосуд. И глупо погибнуть. Со своим нынешним уровнём он бы и с одним Столпом вряд ли справился. Тем не менее осторожно прощупать почву настроений и намерений Кёджуро Аказа всё же решил. Прежде чем оставлять его одного снова, нужно было убедиться, что на уме у него нет ничего безрассудного: — Я думал, ты ушёл, — хмыкнул Аказа, сыто облизывая палец за пальцем. — Решил покорять вечность в одиночку. Кёджуро отозвался не сразу. Какое-то время он был занят тем, что кутал непригодные останки в рваные одежды, чтобы потом вынести их из дома и бросить где-нибудь в лесу на корм падальщикам. Когда же он наконец ответил, голос его звучал еле слышно: — Ты же предлагал сражаться вечность, — не поднимая взгляда, он принялся вытирать руки об относительно чистый рукав мертвеца. — Или это больше не в силе? — Ещё как в силе! — с энтузиазмом воскликнул Аказа. — Только… — он посмотрел в сторону окна, за которым луна уже скрылась где-то в верхушках деревьев. — Придётся отложить до следующего раза. Мне снова нужно уйти, но я постараюсь вернуться через несколько ночей.

***

Следующий раз случился нескоро, потому что несколько ночей затянулись на несколько недель. Сначала Аказа застрял на юге острова. Коллекционер, на которого он вышел в ходе своих поисков, не так давно скончался, и его коллекция, стараниями жадных до денег родственников, разлетелась по соседним городам и префектурам. Сотни свитков лекарей прошлого, десятки монашеских манускриптов, редчайшие талмуды по ботанике из разных стран — всё это отправилось на руки другим коллекционерам и за пазуху хитрым перекупщикам. Пришлось хорошенько попотеть, чтобы отыскать новых владельцев обесцененных глупыми родственниками ценностей. К счастью, это была единственная сложность. Заполучить предметы коллекции было в разы проще. Люди вообще не долго думают, когда выбор стоит между чем угодно и смертью. Позднее, когда он вернулся в Крепость, чтобы Накимэ как можно скорее вернула его домой, к нему пристал Доума и почти что чудом уговорил отправиться с ним. «Чудом» — потому что ничто в мире не могло заставить Третью Высшую Луну пойти хоть куда-либо в компании Второй. Ничто, кроме абсолютного отсутствия подвижек в деле голубой паучьей лилии. А «почти что» — потому что Аказа, прежде чем они выдвинулись в путь, едва не затолкал эту белобрысую башку в горшок Гёкко. Башку спасло только то, что горшка поблизости не было, поэтому она просто отправилась в полёт по бездонным коридорам. Доума, конечно же, быстро отрастил новую и продолжил, как ни в чём не бывало: — Аказа-доно, ваш убогий вид мгновенно разжалобит старушечье сердце. Лучше вас никто за бедняка не сойдёт! Сердце, о котором шла речь, действительно принадлежало какой-то старухе. Доума вышел на неё по веренице слухов, собранных адептами его Культа. Слепая травница из горной деревушки могла своими отварами поставить на ноги любого — детей и стариков, раненых физически и покалеченных душой, зажиточных и бедных. Увы, было ей уже под сотню лет, а потому попытки выведать полезные сведения силой были чреваты. Запугивания и пытки её попросту сломают; а если в дело вмешается Мудзан-сама и попытается обратить в демона, чтобы завладеть сознанием, то подобных трансформаций дряхлое человеческое тело не перенесёт. Лучшим вариантом было бы прийти с миром — под видом нуждающегося если не в исцелении, то хотя бы в ночлеге. Аказа провёл у травницы неделю, платил за крышу над головой помощью по хозяйству и беседами. К счастью, старуха оказалась из говорливых. К несчастью, о голубых лилиях она смогла сказать только одно: «Когда-то они росли высоко в горах. Больше не растут». Учитывая, что за долгие десятилетия пусть и не очень активных, но всё же поисков, им впервые удалось раздобыть о лилии хоть что-то, обе Высшие Луны решили, что эти крохи информации достойны внимания господина. Господин оказался другого мнения, и выразил его он, как обычно, не словом, а делом. Аказа ещё час отсиживался в прохладе лесного озера, прежде чем привести себя в порядок и отправиться домой. Никакая регенерация не спасала от липкого, мерзкого ощущения вывернутых наизнанку мозгов. Мудзан-сама прошерстил едва ли не каждое воспоминание о проведённой у старухи неделе, а когда Аказа очнулся, Кибуцуджи и след простыл. Доума, сокрушаясь до противного деланно, приторным голосом предположил, что, стало быть, господин отправился к их травнице с личным визитом. «Бедная, бедная старушка, — причитал он, пока Аказа пытался от него отвязаться. — Этой ночи ей не пережить». Аказе, впрочем, было всё равно. После таких приключений ему нужен был отдых. Ему нужно было увидеть Кёджуро. Он обещал ему бой. — Тебя долго не было, — Кёджуро, как обычно, не здоровался. — Дольше нескольких ночей. Аказа обнаружил его на лесной поляне, увидел пламенные всполохи, рассекающие ночную тьму меж стволов деревьев. Кёджуро же Аказу… может, тоже увидел или просто почувствовал знакомую ауру, потому что в какой-то момент вспышки прекратились, а высившаяся над ещё совсем молодой травой фигура застыла, опустив катану острием к земле. Прежде чем ответить, Аказа подождал немного в надежде, что Кёджуро повернётся к нему лицом, но тот так и не шелохнулся. Только слабые порывы ветра игрались с кончиками его волос, отросших ещё больше за прошедшие недели. — Всё ещё пожинаем плоды того, что посеяла Шестая Высшая своим позорищем, — с натянутой беззаботностью протянул Аказа, не желая показывать, как он устал. — Нельзя, чтобы господин решил, будто от Высших Лун нет проку. — Хорошо, — донеслось тихо в ответ. — Ничего в этом хорошего нет, — Аказа скривился, вспоминая не только мучительную встречу с Мудзаном-сама, но и тот факт, что ему пришлось замараться сотрудничеством с Доумой. — Хорошо, что ты занимался чем-то важным, — Кёджуро медленно, будто неуверенно, начал разворачиваться. — Хорошо, что вернулся. Хорошо, что не ушёл навсегда. — Мы же договорились сразиться, — подбоченившись, ухмыльнулся Аказа, глядя на собеседника с вызовом. Намекая, что готов встать на изготовку прямо сейчас. Он и правда был готов. Но на самом деле весь этот дерзкий вид был напускным. Внутри ему всё больше становилось зябко и очень не по себе. Он так и не привык к этой пугающей отстранённости Кёджуро. Вот только если раньше она гармонично шла рука об руку с его молчанием, то теперь — в комплекте с зачатками общительности и даже переживаниями о том, где, как и почему Аказа пропадал, — это напрягало. Лезвие, омытое пламенным узором, поймало лунный свет в мимолётный блик, и Третья Высшая почти отпрянул, чтобы защититься дистанцией от первой атаки. Впрочем, уже в следующее мгновение траектория движения клинка изменилась, и стало ясно — Кёджуро всего лишь хотел убрать оружие в ножны. А Аказа запоздало вспомнил, что бывший Столп Пламени не стал бы поднимать на него отцовскую катану. Теперь он если и использовал её, то исключительно на одиночных тренировках. Возможно, берёг для особого случая. Для мести. Кёджуро совершенно точно заметил реакцию собеседника, потому что на миг замер, но затем всё-таки спрятал катану в ножны и ровным тоном произнёс то, что планировал до этой заминки: — Отложим до следующего раза. Аказа нахмурился, внимательно наблюдая за тем, как он бережно опускает оружие наземь, в объятия весенней травы, которая ещё не успела потемнеть; как выпрямляется и делает шаг навстречу, затем ещё один, пока расстояние между ними не стало меньше вытянутой руки. Однако и оно не продержалось долго — украшенная чёрными когтями ладонь легла на грудь Аказы, чуть левее центра, и распласталась по ней. Под пристальным вниманием Кёджуро, который, не мигая, смотрел куда-то сквозь свою ладонь, сердце затрепетало, будто не было скрыто кожей, мышцами и рёбрами. Будто в любую секунду когтистые пальцы могли резко согнуться, обхватить его и вырвать из груди. А может, и правда могли. Аказа поднял глаза на Кёджуро. Тот вторил ему и после немного затянувшегося молчания спросил: — Ты снова уйдёшь? Сегодня? — Нет, не сегодня, — Аказа чуть мотнул головой, прежде всего, чтобы убедиться, что оцепенение не завладело им и что он всё ещё контролирует своё тело. — Но рано или поздно придётся. Может, через несколько дней или позже. Посмотрим. Кёджуро еле слышно выдохнул и вновь опустил взгляд, а Аказа понял, что, кажется, всё-таки перестал контролировать своё тело. Или попросту не хотел. Потому что ему было любопытно. Потому что он окончательно запутался в том, что происходит с Кёджуро. Потому что он отдавал отчёт в своих действиях с самого начала и прекрасно осознавал, что предательство Корпуса было не единственной причиной, по которой Кёджуро стоял сейчас здесь, перед ним, в этом своём пугающем спокойствии. Тихий омут, на дне которого неизвестно, что вообще водилось. Не только Корпус, но и он, Аказа, привёл Кёджуро на этот путь. Сначала пригласил, а затем любезно сопроводил. Так что у него не было никакого права идти на попятную. За свои действия, как и за слова, нужно было отвечать. Нужно было добраться до сути и увидеть, какого же демона он создал. Опуститься на дно тихого омута и заглянуть ему в глаза. Давление на грудь ослабло, но тепло чужой руки не исчезло. Напротив, принялось растекаться по коже, следуя движению ладони, которая заскользила левее, забралась под тонкую ткань жилета и сдвинула её к плечу. Из великого множества вариантов, где Кёджуро мог пойти дальше и зарыться когтями под серую, покрытую тёмно-синими полосами кожу, или, не встретив никакого сопротивления, пробить насквозь корпус, или освежевать, свернуть шею, передробить каждую кость в теле, или изувечить каким угодно иным — любым — из позволенных способов, он выбрал свой собственный. Аккуратно, не порвав ни сантиметра, освободил Аказу от лилового жилета, а затем всё теми же размеренными движениями расправился с оставшейся немногочисленной одеждой. И это Аказа ему тоже позволил. Ведь если погружаться в омут в поисках истины, то с обнажёнными телом и душой. Не скрываясь за усмешками. Не пытаясь утопить в смущении или развести на эмоции коварным кокетством, граничащим с вульгарностью. Не стремясь задавить превосходством. Весенний воздух всё ещё был скорее прохладным, чем тёплым. Кёджуро всё ещё был скорее отстранённым, чем нежным. Не говоря ни слова, он поймал запястья Аказы и переместил его руки себе на грудь, подсказывая, что делать дальше. Словно в каком-то тумане, Аказа провёл по гладкому вороту вниз и зацепился за пояс. Движения на ощупь. Взгляд прикован к лицу напротив. Кёджуро не выказал и тени хоть каких-либо эмоций, пока Аказа развязывал пояс, распахивал края кимоно и — слой за слоем — избавлял его от одежды. Ни отвращения, ни волнения, ни предвкушения. Лишь ожидание — тихое и безветренное, как мёртвый штиль. Зябкое «не по себе» всё ещё льнуло к телу изнутри и снаружи, но было в этом чувстве нечто благоговейное, особенное. Нечто такое, что Аказа не променял бы ни на один из прожитых моментов своего двухсотлетнего существования. Когда в траву у их ног упало с тихим шорохом последнее, что принадлежало Кёджуро, Аказа моргнул и скользнул взглядом ниже. Он успел заметить несколько косых рубцов на плечах и груди и неровный край обширного шрама в области солнечного сплетения, прежде чем ему на подбородок мягко надавили снизу вверх. Кёджуро хотел, чтобы они смотрели друг на друга. Аказа не возражал. Новое прикосновение согрело плечи. Потянуло вниз. На мягкую траву, на холодную землю, на ворох небрежно брошенной одежды. Аказа постарался сесть как можно удачнее, но, когда Кёджуро устроился на нём, обвив ногами, разом позабылись все неудобства. Остались только не дающие сойти с ума контрасты: ласкающие со всех сторон потоки ночного воздуха и гуляющее по коже тепло, перерастающее в жар по мере того, как Кёджуро смелел, оглаживая всё новые и новые участки тела. Было приятно чувствовать его ладони на своём лице: как пальцы очерчивают линию подбородка, следуют дуге скул, как острые когти слегка задевают то там, то тут. Тонкая грань между нежностью и опасностью. Аказа приоткрыл рот и мазнул кончиком языка по подушечке большого пальца, которым Кёджуро проводил в этот момент по его губам. Затем, пользуясь секундным замешательством, подался вперёд и обхватил весь палец, с урчащим внизу живота удовольствием отмечая, какой мгновенный эффект это произвело на Кёджуро. Тот оцепенел, перестал дышать и наконец-то выдал хоть какое-то подобие эмоции. Его чёрные ресницы дрогнули, чуть опускаясь, и этот взгляд из-под полуприкрытых век был таким живым и трогательным. Таким совершенно неожиданным, что впору было растеряться, но Аказа лишь сильнее воодушевился узнать, что таит в себе тихий омут. Накрыв ладонь Кёджуро своей, он потянул её от себя, выпуская изо рта блестящий от слюны большой палец, и сразу же принялся за следующий, указательный. За каждым его движением, за каждым новым оборотом языка Кёджуро следил с изумлением, и Аказе не терпелось увидеть больше. Закончив с последним пальцем, он задал руке новое направление — вниз, между накаляющимися телами, к своему члену, наливающемуся сладким напряжением. Кёджуро послушно взял его в кольцо, и Аказа подавил рваный выдох, закусив губу. До крови — она тонко заструилась вниз по подбородку. Собрав её одним лёгким движением ладони, Аказа поднёс этот незначительный дар ко рту Кёджуро, и всё-таки позволил себе жарко выдохнуть, когда его пальцы обволокло влажно, мягко… Остро. Это один из клыков оставил глубокие порезы, которые не сразу затянулись. Аказа, проходясь по ровному ряду зубов молодого демона, сделал это нарочно — чтобы сработал рефлекс и проснувшийся аппетит подстегнул обильное слюноотделение. Сработало безотказно. Как безотказно Кёджуро подался навстречу, раскрывая бёдра чуть шире и позволяя смоченным слюной тёмно-синим пальцам скользнуть под себя и дальше — меж ягодиц, к сжавшемуся от лёгкого касания входу. — Постарайся… — произнёс Аказа надтреснуто, — …расслабиться. Он принялся мягко водить подушечкой пальца по кругу, помогая Кёджуро привыкнуть, и лишь после того, как почувствовал сходящее на нет сопротивление, немного надавил. Палец погрузился на фалангу, и Кёджуро задержал дыхание, но не поморщился и не вздрогнул. Только смотрел на Аказу во все глаза. Смотрел, не отрываясь. — Двигай рукой вместе со мной, — подсказал Аказа и начал первым. Глубокий вдох, раздавшийся напротив, отрезонировал где-то и у него в груди, когда широкая ладонь опустилась по члену вниз до самого основания — столь же неспешно, как продолжил своё движение палец в расступающейся тесноте. Несколько плавных повторов — в такт дыханию, в такт друг другу, — и Аказа добавил второй палец. Кёджуро тут же обхватил его за шею свободной рукой, притянул к себе ближе — настолько, что лицо обдало горячим дыханием, в котором угадывался металлический привкус крови. — Вместе, — шёпотом напомнил Аказа, вновь задавая неторопливый темп, одновременно с этим и изнывая от жажды получить всё и сразу, и зная, что за нынешнее терпение ему очень скоро воздастся. Он словно держал пламя свечи. Кёджуро то мелко подрагивал, и приходилось замедляться, чтобы не дать угаснуть, то распалялся сам, с упоением лаская уже давно готовый к большему член и покачиваясь навстречу пальцам, скользящим в нём всё легче и легче. Он словно был сам охвачен огнём — стирающим прошлое и будущее, оставляющим лишь мгновение настоящего. Как рассветный луч, сжигающий заживо. Всё, что происходило с ним «до», не имело больше никакого смысла. Всё, что могло быть «после», никогда не наступит. Через несколько часов Аказа, возможно, посмеётся над подобными сравнениями и мысленно окрестит себя идиотом, но для настоящего мгновения будущего не существовало. В настоящем Аказа горел и исчезал в этом пламени. Прелюдия вышла долгой, и они оба успели несколько раз достичь пика, обдавая друг друга рокочущими стонами и обмениваясь укусами, напоминающими поцелуи. Преимущество неутомимой демонической сущности, которым Аказа раньше не особенно пользовался. Иногда было не с кем, иногда — недостаточно. Недостаточно выносливы, недостаточно хороши, недостаточно… Единственное же, что было недостаточно в случае с Кёджуро, был сам Кёджуро. С первого мгновения их встречи и вплоть до сегодняшней ночи Аказа желал не просто большего. Он желал всего — всего того, что как раз бы поместилось в вечность. Вот она, его вечность, сжалась до размеров всего одного существа, и он опрокидывает его на измученную их встречей траву, и подминает под себя, оставляя на теле тёмнеющие синяки от поцелуев и алеющие следы от укусов, которые скоро исчезнут. Вот она, его вечность, раздирает ему спину чёрными когтями, выгибается под ним, жмётся ближе, притирается теснее… и неизменно пытается нащупать своей рукой его руку, даже когда оказывается на четвереньках, или на боку, или верхом, нависнув над Аказой растрёпанной тенью с горящими глазами. Вот она, его вечность. В океане звёзд, рассыпавшихся в небе над их головами. В безмолвии природы, где даже ветер гулял вокруг них на цыпочках. В глубоком рычании, протяжной мелодией вырывающемся из горла в жадных объятиях чернильных пальцев. Кёджуро запрокинул голову, упираясь затылком в плечо Аказы, который придерживал его сзади. Они оба тяжело дышали, однако изнеможения не было — лишь приятная истома растекалась по телу, вынуждая медленно опуститься с колен на пятки, а затем и вовсе лечь на землю, где царил хаос из помятой одежды и вырванных с корнем клочков травы. Они лежали на боку, в умиротворённом подобии позы, подарившей им последний оргазм. Прижимаясь спиной к исполосанной груди, Кёджуро в который раз за эту ночь нашёл ладонь Аказы, накрыл своей и переплёл их пальцы. Аказа тоже в долгу не остался и широким движением слизал блестевшие капельки пота с оголившейся части загривка. — Ты не оставишь меня больше? Прошелестевшие вдруг слова заставили замереть и ощутить холодок, который был намного неприятнее ночного воздуха, липшего к взмокшей коже. Шквал эмоций, который Аказа получил за последние часы, все звучавшие для него стоны, надрывные и полные наслаждения, трогательные всхлипы, утробные рыки и будоражащие вздохи — всё это в одночасье обратилось в призрачную дымку, которая готовилась вот-вот растаять в воздухе. Снова равнодушие, снова этот бесцветный, сухой тон, полный отчуждения. — Ну, — тем не менее, Аказа приложил все силы, чтобы не дать разочарованию пробиться сквозь интонацию своей будничной беззаботности, — иногда мне нужно будет уходить по поручениям господина. Кёджуро стиснул пальцы крепче. — Тогда бери меня с собой. Я буду тебя защищать. — От кого? — усмехнулся Аказа, искренне сбитый с толку. — Я — Третья Высшая, если ты забыл. Всё ещё немного влажные, золотые пряди перед его лицом зашевелились, когда Кёджуро отрицательно мотнул головой. — Мой отец был сильным, но это не защитило его от помутнения рассудка. Мой брат не был сильным, но именно его слабость должна была стать ему защитой, потому что Корпус не трогает невинных, он их защищает. Однако и этого не случилось. Не имеет никакого значения, насколько ты силён или слаб. Что угодно может оборвать твою жизнь. Я не могу этого допустить. Я, — Кёджуро заёрзал, переворачиваясь на спину, чтобы видеть собеседника, — не могу потерять ещё и тебя. Последнее, что у меня осталось. Аказа замер, обдумывая эти слова. В их свете совсем иначе выглядели и бесконечные тренировки, и тот факт, что Кёджуро никуда от него не уходил, и даже его хладнокровие. Аккуратно высвободив руку из цепкой хватки, он принял вертикальное положение. Впрочем, долго смотреть на Кёджуро сверху вниз не получилось — молодой демон тоже поспешил сесть, и теперь два разномастных глаза всматривались в Аказу. В них плескалась тревога. Дно тихого омута действительно было обитаемо. Вот только вместо пустой оболочки, потерявший всякий интерес к чему-либо, кроме мести, Аказа обнаружил нечто совершенно неожиданное. Страх одиночества. Страх очередной потери. И погоня за силой, чтобы от этого страха убежать. Аказа обнаружил себя. Это открытие не было приятным и, возможно, ещё год назад Аказа предпочёл бы никогда не осознавать этого. И не узнавать, пусть и с чужих слов, о своём человеческом прошлом, из которого этот страх тянулся. Однако год назад у него не было Кёджуро. — Не оставляй меня, — на сей раз не вопрос, а просьба, настойчивая, умоляющая. Кёджуро склонился ближе и опустил ладонь на внешнюю часть бедра Аказы, закрывая от внешнего мира, не пуская. — Скажи, что не оставишь никогда. Год назад его погоня и его побег были бездумными, бесцельными. Но это осталось в прошлом, сгоревшем сегодняшней ночью. В настоящем же мгновении все страхи — осознанные или нет — перестали быть направляющими. Их место заняла связь, зародившаяся в тот момент, когда Кёджуро принял демоническую кровь, укравшую его у смерти, и с той поры лишь крепчающая, стягивающая их всё ближе друг к другу. И позволяющая увидеть новое будущее, восставшее из пепла сгоревшего. Будущее, в котором желание Кёджуро не только совпадало с тем, чего хотел Аказа, но и было осуществимо, поэтому… Аказа поднял руку и прижал ладонь к пылающей румянцем щеке Кёджуро, обещая: — Не оставлю никогда.