The Demon that Blackened the Sun

Ночная роса приятно холодила ступни и щекотала щиколотки. Каждым шагом забирая у травы влагу, Аказа отдавал кое-что взамен. Тяжёлые капли густеющей крови лениво падали вниз, путаясь в зелени, приглушённой ночью, и растворяясь в земле. Кровь, разумеется, принадлежала не ему, а крупному мужчине средних лет, которого демон нёс, перекинув через плечо, аж от фермерских угодий. Он умертвил его прямо в постели, вспорол спящему горло и выволок на улицу. А затем, когда крови из шеи перестало хватать, распотрошил и брюхо, чтобы наутро следы непременно вывели всех, кто отправится на поиски похищенного бедолаги, к заброшенным угольным шахтам. Тогда-то у Кёджуро не будет выбора, кроме как дать отпор. Наброситься на тех, кто пришёл к нему с оружием в руках. А там, где первое убийство, там и первая трапеза. Да, Кёджуро по-прежнему не ел человеческого мяса. И так до сих пор не замарал руки в чужой смерти. С событий на горе Фуджикасане прошёл месяц, а из достигнутых успехов можно было выделить только то, что Кёджуро больше не рвался покончить с собой. Ну, и ещё тот факт, что их обоих не раздавило гневом Кибуцуджи Мудзана в ту роковую ночь. В ночь, когда Ренгоку Кёджуро отринул человеческое и стал демоном, а Фуджикасане горела чёрным пламенем до самого утра, пока первые лучи солнца не обратили демонический огонь в пепел, смешавшийся с тлеющей золой, устилающей добрую часть горы. Однако истребительский Корпус стал не единственным, кто пострадал от неукротимого огня. Хватило всего нескольких язычков чёрного пламени, случайно угодивших в Крепость извне, и через несколько минут полыхали уже несколько платформ. Как Накиме их ни перестраивала, сколько ни пыталась уничтожить подчистую, в замкнутом, пусть и бесконечном, пространстве огонь быстро превратился в стихийное бедствие, которое не смогли утихомирить ни вылезший из своих садов Доума, ни вызванный Накиме господин. Ни то, ни другое, правда, Аказа не имел возможности лицезреть, потому что хозяйка Крепости вышвырнула их с Кёджуро обратно в мир смертных. Видимо, надеялась, что это поможет. Не помогло. Крепость пришлось уничтожить до того, как пламя поглотило всё и всех. В ту ночь Аказа знатно огрёб от господина. Но куда хуже пришлось Кёджуро. Демон, с чьей магией крови не мог совладать даже прародитель, представлял собой угрозу. Был неугоден. Но по этой же причине Мудзан не убил его в тот же миг, как тонкие двери рушащейся Крепости раскрылись посреди леса и вывели прародителя к виновникам пожара. Исследовательская натура взяла верх и, прежде чем определить дальнейшую судьбу обессилевшего Кёджуро, Кибуцуджи буквально разложил его на части. Тянущиеся из его спины змееподобные щупальца удерживали в воздухе конечности и органы разобранного тела, пока сам мужчина ощупывал бешено колотящееся сердце, разрезал острыми когтями лёгкие и медленно вспарывал когтями парящие куски плоти, чтобы изучить, что же скрывалось там — меж переплетений мышц. Смотреть на это было тяжело, ещё тяжелее было слышать нечленораздельные стоны и вскрики Кёджуро, которого каждая новая вспышка агонии раз за разом возвращала в сознание. Но Аказа не смел выразить протеста ни звуком, ни взглядом, ни даже мыслью, хотя глушить их стоило ему титанических усилий. Кибуцуджи Мудзан мог остро отреагировать на малейший неверный жест и при обычных обстоятельствах, а здесь по их вине пришлось уничтожить целое измерение, на протяжении долгих лет служившее не только убежищем, но и хранилищем… Аказу пробрал холод, как только он представил, скольких ценностей мог лишиться господин. В этот самый момент тот и обратил на него своё внимание. Холодно заметил, что Накиме, в отличие от некоторых, оказалась куда более ответственной и спасла всё самое важное до того, как уничтожить Крепость. А ещё, проявляя неожиданное спокойствие, он поделился с Аказой результатом своих текущих исследований. Чёрное пламя не имело никакого отношения к магии демонической крови, пусть и вступило с ней в странный симбиоз. Однако теперь его источник исчез, исчерпал себя, из-за чего оказалось невозможным его обнаружить. Что именно выступило источником, Мудзан не знал. А вот Аказа догадывался. Кёджуро как-то упоминал о пламени, переданном ему отцом. Утверждал, что жив благодаря его жертве, а не крови демона. Стоило этому воспоминанию промелькнуть в сознании, как тонкие брови господина изогнулись. Не в изумлении, не в одобрении. Скорее, это был мимолётный жест, свидетельствовавший о том, что загадка разгадана. Вопрос был закрыт. Интерес — потерян. Костяные щупальца с противным чавканьем сбросили с себя плоть расчленённого демона и втянулись обратно, бесследно потонули в чёрной ткани пиджака, обтягивающего спину Мудзана. Раздался глухой стук — это Кёджуро рухнул наземь. Как был — вразброс. А в следующее мгновение у ног прародителя демонов оказался уже Аказа. Корчась от боли, ломающей кости и сдавливающей все внутренности, он обещал себе, что больше никогда в жизни не узнает, каково это — когда после совершённой тобой ошибки господин общается с тобой неожиданно спокойно. Глазные яблоки лопались и лопались, не успевая восстанавливаться полностью; кровь залила всё лицо, но всякий раз, когда зрение хоть немного возвращалось, Аказа неизменно бросал короткий взгляд на разбросанные в нескольких метрах от него части Кёджуро. Тот вновь лежал без сознания и даже не думал регенерировать. Когда же господин ушёл, бросив напоследок сухое «Чтобы в новой Крепости ноги его не было», Аказе и самому понадобилось некоторое время оклематься. А после он, словно в слепящем тумане, подполз к Кёджуро и собрал его в одно целое, как мог. Подрагивающие чёрные ресницы выдавали ещё теплящуюся жизнь, но регенерация запустилась лишь после слов, которые Аказа прошептал Кёджуро на ухо: «Давай, ты же хочешь похоронить брата». Тело Сенджуро, которое Аказа выдернул с горы вместе с Кёджуро, было здесь же. Лежало поломанной куклой поодаль. Накиме не осторожничала, выгоняя их из Крепости, и тонкие бумажные двери открылись под совершенно случайным углом, скидывая демонов и их поклажу, завёрнутую в полосатый саван, прямо на хлесткие ветви деревьев. Под этими же деревьями они мальчика и похоронили. В гробовом молчании. Лишь позднее Кёджуро сказал, что сделал это не потому, что искать другое место неизвестно где было бессмысленно; и не потому, что силы покинули его настолько, что импровизированную могилу вместо него рыл Аказа. «Я не уберёг Сенджуро. Пусть он лежит там, где меня пытало чудовище, против которого моя семья сражалась поколениями. Это не искупит мою вину. Я получил самое меньшее наказание, которое заслужил. Но каждый раз, навещая его могилу, я буду вспоминать… Моего брата погубило не чудовище, против которого я и мои предки боролись. А те, с кем мы делали это плечом к плечу». Правда, между этим признанием и ночью, когда останки Сенджуро навсегда остались в дремучем лесу, прошли две недели, наполненные постоянным напряжением, круглосуточным бдением, летящими во все стороны кусками плоти, которые они с Кёджуро срывали друг с друга в ожесточённом рукоприкладстве, и морем крови. Вздохнувший было свободно, решивший, что самое сложное позади и что Кёджуро, наконец, принял свою новую ипостась, Аказа на радостях как-то совершенно позабыл об одной очень важной детали. Кёджуро всё ещё был Ренгоку. Выходец из благородной семьи потомственных Столпов. Наверняка его с малых лет воспитывали в ярой неприязни к демонам. Уже чудо, что он не позволил своим дружкам устроить самосуд, едва понял, что обращается. Чудо, которое — как выяснилось — держалось на его младшем брате. А вот теперь, когда того не стало… В первый раз Аказа едва успел. Кёджуро рванул к выходу прямо посреди их беседы. Ну, как беседы. Скорее, затянувшегося монолога — Аказа заботливо посвящал Кёджуро во все тонкости жизни демонов: что можно, чего нельзя, кого стоит избегать, а на кого не стоит даже внимания обращать. В то утро спасло ситуацию одно — у молодого демона, морившего себя голодовкой, не хватило сил переплюнуть Третью Высшую Луну в скорости. В последующие же разы Кёджуро времени зря не терял и не подгадывал удачный момент, а пытался дать дёру сразу — будь то под солнце, будь то в объятия ночи. Попытки те были наполнены отчаянием и злостью, которые могла подавить только грубая сила. Приходилось ломать шею, приходилось терзать до бессознательного состояния. Приходилось много чего делать, чтобы не дать Кёджуро совершить глупость. К счастью, его упрямство имело и обратную сторону: чем сильнее он сопротивлялся, тем больше слаб. Регенерация с каждым разом становилась всё медленнее, и лишь стараниями Аказы, который поддерживал в Кёджуро жизнь, делясь своими плотью и кровью, бывший Столп не угасал. Впрочем, дальше такой своеобразной поддержки дело не заходило. Когда Кёджуро воротил нос от добычи, которая оказывалась у его ног, Аказа не принуждал его, не заставлял, не пихал человечину ему в глотку силой. Удивлялся разве что такой невиданной выдержке. Но и она не могла длиться вечно. Как и Аказа не мог вечно подкармливать Кёджуро собой. Своему принципу, однако, демон изменять не стал — в таком щепетильном вопросе он не хотел применять силу. Вместо этого он решил применить хитрость. Быть может, если не голод, то хотя бы самозащита заставит Кёджуро сделать этот шаг и переступить невидимую черту, которую он сам же для себя и нарисовал? Самозащита… или агрессия, которую всколыхнёт нападение со стороны тех, кого Столп Пламени всегда так стремился защищать? Безликие, ничего не ведающие люди, которые, по сути, ничем не отличались от истребителей. Что те, что другие всегда готовы были объединиться против того, кто только внушает страх, но ничем ещё не успел им навредить. Так Аказа думал, таща на себе остывающий труп. Так он думал, в одиночестве пируя на покрытых земляной пылью рельсах — Кёджуро, как обычно, резко отвернулся и забился куда-то вглубь шахт, едва учуял, с чем Аказа вернулся. На это он надеялся, когда расслышал, как ко входу в шахту кто-то приближается. За воем поднявшегося с утра пораньше ветра, который задувал и в тоннель, он не сразу распознал, сколько их было — людей, отправившихся на поиски пропавшего. Было лишь ясно, что очень мало. Однако совсем скоро, когда эхо нестройных, боязливых шагов наполнило пещеру, выяснилось, что пришёл всего один. Пришла всего одна. Силуэт женщины материализовался на фоне пятна света и на какое-то время замер. Оно и неудивительно — повсюду были лужи крови. Зрелище само по себе малоприятное, так ещё и вселяющее ужас. Одно дело идти по кровавому следу, когда вокруг мир залит солнцем, и совсем другое — окунаться в непроглядную тьму заброшенной шахты. Страшно. Вот только от грядущей встречи сбежала отнюдь не женщина. Аказа как можно тише и как можно быстрее устремился вглубь тоннеля, следуя старым рельсам и знакомому запаху, пока за одним из поворотов не наткнулся на Кёджуро, сидящего у стены с закрытыми глазами. Не получив от Кёджуро ни намёка на возражение (тот даже веки не приоткрыл, не удостоил его и взгляда), Аказа со вздохом устроился напротив, скрестил ноги и навострил уши. Оставалось только молиться, чтобы этой дурёхе не хватило смелости зайти настолько далеко в поисках своего отца, мужа или кем там ей приходился покойный. Так они и просидели до вечера. Тишина между ними не была неловкой — уже давно перестала. И всё же, когда Кёджуро вдруг распахнул свои разномастные глаза и заговорил, Аказа невольно поджал губы. — Зачем ты пришёл сюда? — прозвучало безразлично, но сам факт того, что Кёджуро первым подал голос, уже служил красноречивым признаком любопытства. Идти на контакт было для него большой редкостью и в прежние времена, а сейчас он и вовсе перестал так делать. — Соскучился, конечно, — Аказа отшутился и подался вперёд, опираясь обеими ладонями о холодный каменный пол. Он знал, что Кёджуро не только уловил это движение в окутывающей их тьме, но и прекрасно увидел его довольный оскал, растёкшийся по полосатому лицу. Выражение, граничащее с похабным, особенно с учётом того, каким незначительным стало расстояние между ними двумя. Но у Аказы не было никаких иных намерений, кроме как вызвать в Кёджуро его типичную реакцию отвращения. Чтобы отодвинулся куда подальше, а то и вовсе отвернулся, чтобы не видеть раздражитель. Увы, провокация дала сбой и сработала совсем не так, как предполагалось. Впрочем, продолжать копать глубже своими неудобными вопросами Кёджуро тоже не стал. Одежда зашуршала по камню, когда спустя несколько ощутимо тягучих мгновений молодой демон зашевелился и сам подался навстречу. Уверенным, уже неоднократно отработанным движением он взял Третью Высшую за плечи, повернул голову под удобный углом и склонился к обвитой тёмными полосами шее. Наверняка при этом он не допускал ни единой мысли о том, что может встретить сопротивление. Ведь такого раньше ещё не случалось. Аказа всегда с радостью подставлялся под его клыки. Для Аказы это был своего рода сокровенный ритуал — сладкая плата за проявленное терпение. И даже сейчас, когда в голове сформировалась чёткая мысль, тело подчинилось ей с большой неохотой, норовя урвать напоследок ещё немного столь будоражащих действий. Горячее дыхание согрело кожу шеи, и Аказа успел ощутить на себе настойчивое касание чужих губ и зубов, прежде чем, наконец, отклонился. Положив раскрытую ладонь Кёджуро на грудь, он надавил, заставляя отстраниться. Вторую же руку напряг, готовясь дать более жёсткий отпор, если Кёджуро проявит агрессию. — Мне, конечно, очень нравится, — его голос, наполненный мягкими мурчащими нотками, совершенно не соответствовал той решимости, с которой он только что пресёк попытки впиться себе в горло. — Но так продолжаться не может. Рано или поздно тебе встретится демон, которого ты не сможешь одолеть. Два ярких огонька напротив удивлённо мигнули: один — закатным пламенем, второй — ядовитым жёлтым. — Я думал, — тихо сказал Кёджуро, — ты скажешь, что всё для меня закончится, едва твой хозяин прознает, что я убиваю демонов. Твой хозяин. Аказа ухмыльнулся. — Ему всё равно, Кёджуро. До тех пор, пока это никак не мешает, ему будет всё равно. Помнишь, я говорил тебе, когда мы сидели в карцере, что мы не шайка пришибленных сектантов, играющих в дружбу, товарищество и заботу о ближнем. Мне плевать на других Лун, им — плевать на меня. А господину плевать на нас всех. Пока мы ему не понадобимся. Хорошие исполнители живут, плохие — устраняются. До остальных дела нет. Всё просто. И никакого притворства. Кёджуро отрешённо уставился в пространство между ними, его губы слабо зашевелились, и Аказа готов был поклясться, что он беззвучно повторил последние прозвучавшие слова. Никакого притворства. — Ты слабее меня, так что силой не возьмёшь. — Воспользовавшись моментом, Аказа продолжил внушать прописные истины. — Чего уж, тебе даже с Шестой не потягаться. В этом мире найдётся предостаточно обычных демонов, которые от тебя живого места не оставят просто потому, что ты отказываешься от единственной приемлемой для нас пищи. А побираться мелкосортным отребьем бессмысленно, если хочешь стать сильнее. — С чего ты взял, что я хочу… — Потому что, дорогой мой Кёджуро, — перебил его Аказа неожиданно твёрдо, от былой безмятежности не осталось и следа. — Если бы ты на самом деле хотел умереть, ты бы это уже сделал. Безо всякого солнца. Ведь так? В ответ не раздалось ни звука. Кажется, Кёджуро даже дышать перестал, поэтому Аказа, удостоверившись в том, что нащупал верный путь, продолжил: — Хоть днём, хоть ночью. Тебе ведь известен способ, да? — он улыбнулся, внутренне ликуя при виде отсутствия хоть капли удивления или непонимания во взгляде напротив. — И я не о твоём клинке говорю, — добавил он, заметив, куда уставился Кёджуро. На клинок своего отца, с которым теперь не расставался. На самом деле вопрос, почему Кёджуро не произносил имя Мудзана вслух, мучил его с самой первой попытки молодого демона совершить самоубийство. Пребывал ли тот в неведении о том, что случается с теми, кто произнесёт имя прародителя, или всё было куда проще? Он просто не хотел умирать. Теперь ответ был очевиден, и Аказа с удовольствием его озвучил, а заодно и новый вопрос, который вытекал вполне логически: — Так что пусть ты и не очень-то хочешь жить, но и покидать наш бренный мир тоже не собираешься. И здесь остаётся только спросить — почему? Почему ты не хочешь умирать, Кёджуро? К несчастью, столь впечатляющая речь к откровенному разговору так и не привела. Аказу удостоили очередной порцией пренебрежительного молчания, которое тот, впрочем, быстро забыл и простил с заходом солнца. Пробравшаяся в шахты женщина ушла ни с чем ещё днём, и Аказа надеялся, что она отправилась за подмогой в лице куда более храбрых, а главное — вооружённых мужчин, которые… по какой-то уважительной причине так и не объявились за день. Ну ничего, думал он, может, решили отложить поход, скажем, до следующего утра. Времени у бессмертных было предостаточно — могут себе позволить подождать ещё денёк. Но Кёджуро не собирался оставаться в шахтах ни минутой дольше и, как выяснилось, коварный план Третьей Высшей раскусил ещё в тот момент, когда тот присоединился к нему в недрах шахт, притащив с собой изуродованный труп. — Ты развёл слишком много грязи, — лаконично объяснил Кёджуро, на пути к выходу переступая через обглоданные кости на заржавевших рельсах. — Обычно ты куда аккуратнее. — Мысль о том, что ты так внимательно наблюдаешь за мной, греет мне душу, — Аказа довольно улыбнулся и попытался на ходу поймать взгляд собеседника, развернувшись полубоком и чуть склонившись к нему. Увы и ах. Кёджуро не остановился, не посмотрел на него в ответ и, разумеется, не снизошёл до хоть какого-нибудь ответа. Так и продолжил невозмутимо идти вперёд по рельсам, навстречу сверкающему россыпью звёзд небу. Ладонь его покоилась на рукояти катаны, и Аказа внутренне поёжился. Уж больно Кёджуро походил сейчас на другого мечника, который стал демоном много веков назад. Впервые в жизни Аказа задумался о том, каким был Кокушибо до обращения? Сложно было поверить в то, что он мог быть таким же ярким, громким и вызывающим дикий восторг своей энергией, как Кёджуро. Впрочем, ещё несколько месяцев назад Аказа с большим трудом смог бы представить Кёджуро таким, как сейчас. Хотелось верить, что леденящее спокойствие, исходившее от него, было поверхностным и что под толщей этого мёртвого равнодушия копилось, зрело, ждало своего часа нечто взрывоопасное, обжигающее и захватывающее дух. Нечто такое, что Аказа видел у поезда «Бесконечный». Или на морском берегу под стеной дождя. Хотелось верить, что нынешнее состояние Кёджуро — напускное, временное; что он не станет вторым Кокушибо. К сожалению, никаких убедительных признаков, что эта вера оправданна, не имелось. Кёджуро будто стыл с каждым днём всё больше. Превращался в каменное изваяние, без эмоций, без чувств, без запала. Да, он перестал рваться под солнце и осторожничал с именем Кибуцуджи, но потому ли, что в нём жила и крепла какая-то цель, или же он просто смирился? Потух. Осталась лишь оболочка, которой ничего не нужно. Ни борьба, ни месть, ни еда. Аказа уставился в светлый затылок демона, шедшего по лесной тропе на несколько шагов впереди. Неужто в этом и крылась разгадка его удивительной стойкости перед запахом и видом человеческого мяса? Но тут, словно не было этой продолжительной паузы и поглотившей всё вокруг тишины, Кёджуро вдруг заговорил: — Не делай так больше. Я сам решу, кто это будет. И не нужно было гадать, что именно он имел в виду этими словами. Судя по тому, с какой обречённой сдержанностью те были произнесены, торговаться со своими моральными принципами Кёджуро начал отнюдь не сегодня. Аказа вздохнул полной грудью, а сердце его затрепетало.

***

— За что вы здесь? — Ук... рал… С глухим стуком мужчина шмякнулся обратно на деревянный пол, где его, связанного по рукам и ногам, и так держали, как шелудивого пса, до появления демонов. В честности его ответа можно было не сомневаться — даже оябун якудза обделается от страха, если ему в шею вопьются чёрные когти, а в душу заглянут два жутких глаза, хоть и разные, но оба одинаково пугающие. Воры Кёджуро не интересовали. Как не интересовали должники и перебравшие с сакэ дебоширы. Увы, таких было большинство. С преступниками куда более серьёзными обращались соответствующе и уж точно не оставляли на ночь в кобане под условным надзором всего одного полицейского. — С такими темпами ты ещё долго голодать будешь, — ухмыльнулся Аказа, поигрывая незаточенным дзюттэ, который отобрал у дежурного полицейского, а затем вдруг обратился к последнему. — Я заберу? Молодой человек в форме, припавший коленями и лбом к полу, никак не отреагировал, должно быть, даже не поняв, что вопрос был адресован ему. Аказа пожал плечами, слез со стола, на котором сидел, и поспешил присоединиться к Кёджуро, который двигался к выходу. — Тебе бы понизить планку что ли, — он засунул кинжал за свой бирюзовый пояс и с важным видом сцепил руки за спиной. — Либо отправляться на Хоккайдо, в Абашири. Вот, где мерзавцев хоть отбавляй. — Есть Токийская тюрьма, — невозмутимо ответил Кёджуро. Они вышли навстречу глубокой ночи, окутывающей безмятежно спящий городок. Полицейский участок, больше напоминавший крошечную лавку, был предусмотрительно построен на окраине — специально, чтобы никакие зеваки не стали праздно ошиваться да в окна заглядывать. И чтобы те, кто задумает тайно совершить самосуд, подумали трижды, прежде чем воплощать свои планы. Вокруг практически не было построек. Прекрасный обзор как изнутри участка, так и со стороны. Незамеченным точно не пробраться. Если ты обычный человек. — Ммм, целых два места! Вот теперь точно заживёшь!.. — Аказа, конечно же, издевался. А Кёджуро, конечно же, не сдавался. — Есть и другие… — он поднял глаза к небу, ища самую яркую звезду. — Те, кто разгуливают на свободе. Таких много. И, будто бы столь простой аргумент действительно решал проблему, Кёджуро уверенно направился на север, ясно давая понять, что разговор окончен. — Ух, смотрите, как он заговорил. Кёджуро, а, Кёджуро, неужто теперь не всякая жизнь ценна? Он ходил по тонкому льду. Куда разумнее было бы не лезть, не бередить изъяны искажающегося мировоззрения, но уж больно язык чесался. Уж больно хотелось указать Кёджуро, что он с самого начала был неправ, ставя демонов и людей на две противоположные чаши весов. — Неужто теперь не каждого нужно спасать от злых демонов? Кёджуро вдруг резко остановился и повернулся лицом к Аказе. Пальцы на его руке, неизменно покоящейся на катане, стиснули белую рукоять чуть сильнее. Жест, в котором можно было запросто увидеть раздражение, вот только к настоящему моменту Аказа успел заметить одну интересную закономерность. Несмотря на то, что Кёджуро не расставался с оружием своего отца, он не использовал его против демонов, с которыми сталкивался в последний месяц. И сейчас, цепляясь за отцовский клинок, он не вкладывал в этой действие ни предупреждения, ни угрозы. Сложно было сказать наверняка, какие именно эмоции вызвали в Кёджуро слова Аказы и о чём он сейчас думал, но одно было ясно — бывший Столп, крепко сжимающий оставшийся в ножнах клинок ничирин, не злился. — Ты забрал с Фуджикасане не только меня, но и Сенджуро тоже. Почему? Пришлось приложить все усилия, чтобы скрыть удивление. — К чему этот вопрос? — насмешливо фыркнув, спросил Аказа, надеясь тем самым потянуть время. Пока Кёджуро бы объяснял причину столь внезапного интереса, он бы подумал над логичным, а главное — выгодным ответом. Вполне логичным казалось объяснение «Ну, он же твой брат». Этим Аказа мог бы заслужить ещё одно очко доверия и симпатии Кёджуро. Как известно, долгий путь к сердцу упрямого благородства лежит, помимо прочего, через почтение к погибшим близким. А выгодной эту неопровержимую логичность сделала бы какая-нибудь сладкая речь о том, что старший брат должен иметь возможность похоронить младшего как подобает. Вот только ни тот, ни другой варианты не были честными. Правда заключалась в том, что в самый ответственный момент, когда свободной рукой Аказа притянул к себе изуродованное тело мальчишки, он думал лишь об одном. Фальшивая усмешка сползла с губ Третьей Высшей. — Он был дорог тебе, — ровным тоном произнёс он. Аказу не волновал Сенджуро. Будь на его месте какой угодно другой родственник Кёджуро или не родственник вовсе, это мало что изменило бы. И жалости к мальчишке он никакой не испытывал. Чувства Аказы были крайне парадоксальными. С одной стороны, он был благодарен Столпам за их непревзойдённый, рождённый высокомерием идиотизм. С другой же… его безумно злило, что его Кёджуро сделали больно. Поэтому, поразмыслив немного, он коротко пожал плечами и решился добавить. — А им — нет. Поэтому он и погиб. Никакая смерть не бывает случайной. Каждая — следствие обесценивания. Кого-то ценят выше, кого-то — ниже. Твои товарищи, — он ядовито подчеркнул последнее слово, — поставили жизнь твоего брата ниже поимки тебя. Думаю, несложно представить, что мёртвым он был для них ещё менее ценен. Но не для тебя. А я уже, если помнишь, говорил однажды, что в первую очередь думаю о том, что важно мне. Мне важен ты. Ничто в лице Кёджуро не изменилось. Побуравив Аказу нечитаемым взглядом ещё немного, он лишь обронил отстранённое «Ясно» и продолжил свой путь на север. В ту ночь молодой демон — что было ожидаемо — так и не нашёл свою первую жертву. Однако в следующую они стали свидетелями очень некрасивой сцены в прибрежной деревушке. Рыбак исхлестал своего сына за утерянную в море сеть и оставил того во дворе плести новую, наказав, чтобы к утру всё было готово. Результата ночных трудов он, впрочем, так и не увидел, потому что на рассвете его обглоданные кости уже привлекли внимание лесных падальщиков.