Мантра атеиста 2018

      Утро будет отличным — это Элеонора знала с самого начала. По крайней мере не происходило ничего, что могло бы предвещать беду, словно сегодня всё было на ее стороне: и дождливый Лондон, так лениво раскинувшийся под сплошным скоплением больших облаков, и холодная осень, и даже Джеймс, который сегодня встал почему-то очень рано.       Элеонора поднялась с кровати и, сладко потянувшись, взглянула в окно. День обещал быть дождливым. Серое небо нависло над городом и грозилось обрушиться на него дождем в самое ближайшее время. Нелл, слабо заколов распущенные светлые волосы, надела пушистые тапочки и, так и оставшись в розовой ночной тунике, лениво побрела на кухню. Оттуда уже веяло каким-то странным резким запахом… Правда, назвать его приятным было очень сложно. Элеонора принюхалась, осознала, что на плите что-то определенно сгорело, и понеслась на кухню со всех ног. Утренняя сонливость мгновенно пропала. В кухню она почти влетела, но, увидев густой дым, заполонивший всю комнату, встала в дверях как вкопанная. Около плиты, изогнувшись какой-то больной гусеницей, крутился возле сковородки Джеймс. Кажется, он отчаянно пытался перевернуть ее содержимое, но выходило это у него из рук вон плохо. В итоге, когда он всё-таки смог одолеть это нечто, из раскаленной сковородки раздался тихий треск, и она угрожающе зашипела.       — Пошипи мне еще тут, гребаное дерьмо… — тихо произнес Джеймс и с размаху перевернул содержимое сковородки деревянной лопаточкой.       «Гребанное дерьмо» решило, по всей видимости, отомстить Джеймсу и, снова зашипев, выбросило горящие снаряды в виде кипящего масла вперемешку с соком помидоров прямо в Джеймса. Тот не успел увернуться, и сок достиг цели. Эльф вскрикнул и снова грязно выругался на несчастную сковороду.       — Да твою мать! — начал Джеймс, а затем краем глаза заметил стоящую в дверях Нелл.       — И тебе доброе утро, Джеймс. Что, решил сегодня побыть шеф-поваром? — ехидно посмеиваясь, спросила она.       Джеймс, стоявший в фартуке и с лопаточкой в руке, отвел взгляд, сделав вид, что не расслышал этих слов, хотя все-таки немного зарделся, решив позже списать всё на высокую температуру воздуха в помещении.       — Ты следи за своим… эм… блюдом, а я пока форточку открою, а то еще стены почернеют.       Не дожидаясь ответа, она подошла к окну и дернула ручку. Приятная осенняя прохлада обдала ее лицо, с улицы потянуло свежим прохладным воздухом.       — Омлет готов, — тихо буркнул Джеймс и полез за тарелками.       — Так это был омлет? — спросила Нелл, подняв брови, и сконфуженно села за стол.       Действительно, угольно-черное содержимое, лежащее на идеально белой тарелке, чем-то отдаленно напоминало сгоревший омлет, хотя, по правде говоря, больше походило на кашу из каких-то съедобных (уже, скорее всего, в прошлом) продуктов. Помидоры растеклись, лук полностью сгорел, а сам омлет был абсолютно черным с одной стороны. Из другой стороны угрожающие торчал какой-то осколок, предположительно попавший в сковороду из-за неаккуратно разбитого яйца. Элеонора в нерешительности смотрела на блюдо.       Есть хотелось страшно, ведь девушка еще со вчерашнего вечера ничего не ела, но, стоило ей только посмотреть на творение Джеймса, приниматься за пищу ей совершенно расхотелось. Аппетит почему-то совсем пропал.       — Ты чего сидишь? Почему не ешь? — встревоженно спросил Джеймс.       — Да знаешь… Я не особо голодная, если честно… — с улыбкой сказала Нелл, не отрывая своего настороженного взгляда от блюда.       — Давай посолю, — предложил Джеймс, хватая солонку со стола и поднося ее к тарелке Нелл.       — Нет, спасибо, я просто…       В этот момент Джеймс начал интенсивно солить еду, как вдруг крышечка отскочила от солонки, и соль в мгновение ока высыпалась из баночки. Парень отреагировал не сразу и убрал руку лишь тогда, когда в тарелке Элеоноры образовалась небольшая белая горка. Как ни странно, но этому обстоятельству девушка нисколько не удивилась, а только сочувственно вздохнула и при этом безумно обрадовалась. На лице Элеоноры появилась снисходительная улыбка.       — Ой… — только и вырвалось с губ Джеймса.       — Видимо, сегодня я без останусь без завтрака… — печально озвучила Нелл.       — Я могу отдать тебе свою порцию, хочешь? — оживился он.       — Нет! — резко ответила Нелл, энергично покачав головой, а затем мягко улыбнулась. — Ведь ты так старался, а сам не попробуешь свое же творение? К тому же, ты со вчерашнего дня ничегошеньки не ел, поэтому тебе это просто необходимо!       Джеймс хотел было что-то сказать, но Нелл его перебила:       — Что говорят в новостях?       Парень отодвинул тарелку, взял с подоконника газету, развернул ее и пробежался глазами по заголовкам.       — Пресса опять негодует из-за того случая, который произошел год назад. Говорят, репортер был сильно избит какой-то «психованной», как сказано в их статье, женщиной после того, как он сказал ей, что ее сын мертв. Я этого случая что-то не припомню, но всё же… неужели это так важно? В Нью-Йорке опять митинги. Кажется, начались народные волнения из-за резких повышений цен на… топливо? Серьезно? В связи с последними событиями это было вполне ожидаемо, и бунтовать тут будет бесполезно. Йорк собираются отстраивать, как и Ливерпуль вместе с другими серьезно пострадавшими городами. Кажется, Франция собирается сотрудничать с Австрией в промышленных делах. У нас пока нет ничего особо нового. Отстраиваем города, восстанавливаем разрушенное, помогаем народу… Даже скучно.       — Разве это плохо? — разочарованно ответила она, заваривая себе чашку чая с лимоном. — Пока все мирно, тихо и гладко. Мне это нравится.       — Не знаю… Я чувствую, что-то обязательно случится.       — Например?       — Не знаю. Найдут отрезанную башку убитого бена и будут орать, что развелись оборотни. Ну же, Нелл! Не может всё быть так спокойно. По крайней мере пока.       — Буду надеяться, что это затишье продлится как можно дольше, — заключила Элеонора, отпивая чай из своей чашки. — Почему не ешь?       — Наелся, — сдавленно проговорил он, посмотрев на надкушенный кусок чего-то темного на вилке.       — Если бы Лиам видел твою… работу, он бы схватил инфаркт, — Элеонора печально улыбнулась.       — Кстати, да. Его бы… проведать. Хочешь?       — Он всегда рад гостям, — согласилась она.       Джеймс немного помолчал, а затем осторожно спросил:       — До сих пор чувствуешь его присутствие?       — Слушай, Лиам меня не преследует.       — Нет-нет, я просто…       — Он лишь не хочет от нас уходить, вот и всё. И если ему нужно, чтобы я приходила к нему каждые выходные, я буду приходить, независимо от того, что происходит в моей жизни. Я навсегда обязана ему этим.       — Я понимаю. Поэтому и предложил тебе.       — Спасибо, — облегченно ответила она, опустив взгляд в чашку. — Просто иногда бывает тяжело о нем говорить.       — Я знаю, Нелл. Мне тоже. Я тоже понимаю, что мы обязаны ему всем, и делаю, что могу. Уверен, он нас сейчас слышит. И знаешь… думаю, он нами гордится.       — Надеюсь на это…       — Поехали?       — Конечно.       — Люблю тебя, детка.       — И я тебя.       В этот раз Джеймс не врал. Ему было абсолютно плевать на расу, возраст и внешность, ведь всего этого у любви не было, да и не имело никакого значения. Джеймсу в принципе было плевать на общественные стандарты — он жил не для людей, а для себя. И что бы там ни говорили люди о том, что эльф и терианка не могут быть вместе, у них никогда не будет родного ребенка (ха, как будто это главное!), и о том, что их пара, видите ли, выглядит странно, он не перестанет посвящать ей песни, дарить значимые подарки и приглашать на теплые встречи. Ему всегда было плевать на общественное мнение, и делал он то, что хотел сам. Именно это и нравилось Элеоноре. Независимость и жизнелюбие. Умение любить жизнь несмотря ни на какие трудности и происшествия. Умение жить настоящим, не оглядываясь назад, в прошлое. Быть здесь и сейчас. Словом, просто жить.       Лиам, к сожалению, этим ценным навыком совсем не обладал.       Именно поэтому сейчас она, сидя в машине и печально глядя в окно, едет не к какой-нибудь высотке на какой-нибудь улице, не к роскошному особняку на окраине города и даже не к родительскому дому, а туда, куда буквально два года назад отправляться даже не собиралась. Туда, где навсегда остались и светлые, серые глаза, и тонкие холодные руки, и белые, уже седые волосы.       Погиб! И загадочный глубокий взгляд, и приятный, мелодичный тенор, и спокойная лаконичная речь… Всё пропало. Ушел. Резко и внезапно. Спокойно ушел, оставив Элеоноре после себя лишь две вещи. Всего две, но очень большие и значимые. И, похоже, таким подарком он был вполне удовлетворен.       Миром и памятью.       — Похоже, он, наконец, излечился, — заключила Элеонора, смотря в окно машины.       — От чего? — спросил Джеймс.       — От депрессии.       — Депрессии?       — Депрессии. Она началась, когда ему было шестнадцать, а потом закончилась… в последний момент.       — В шестнадцать?! То есть… если Лиаму было двадцать семь… — глаза Джеймса округлились. — Одиннадцать лет?!       — Да.       — Он ничего мне не говорил.       — Мне тоже. Но он знал, что я не могу не догадаться.       Прекрасно знал, но всё равно не стал просить о помощи. Наивная гордость? Нет. Обычное здравомыслие.       — Думаешь, он считал, что ты не сможешь?       — Я и так не смогла, — она пожала плечами.       — Почему? Ты понимала его лучше всех, знала, как… как свои пять пальцев? Понимаю, банально, но всё же…       — Я неверно определила источник его проблем. Думала, что корень всех неприятностей — его личные качества и принципы, самонадеянность и гордость… Я ошиблась, Джеймс, потому что искала способы подавить его упертость, а не просто понять и по-человечески помочь. Причина… Да, она исходила изнутри. Но она не зародилась в нем, а вторглась в его разум сама. Отказ от еды, невозможные нагрузки, а потом и анорексия с ги… гипето…       — Гипертонический криз, — поправил ее Джеймс, не сводя глаз с дороги, — но я всё равно не понимаю. Нельзя было просто оставить это? Он бы остыл. Пришел в себя. Всё обдумал…       — Ни в коем случае! Бездействие только бы усугубило ситуацию и привело к суициду. Он бы подумал, что он мне вовсе не нужен, и тогда бы точно… Нет. Дело было в другом. Всё случилось из-за депрессии. Из-за нее он перестал видеть во всем смысл. «Зачем есть, если обмен веществ нужен только для того, чтобы поддерживать мою бесполезную жизнь? Зачем спать, если на утро я всё равно чувствую себя таким же усталым, как и без сна? Зачем общаться с людьми, если я их всех ненавижу? Зачем вообще жить, если от меня не зависит ни Вселенная, ни планета, ни даже этот чертов город? Зачем рождаться?» — все эти вопросы он задавал самому себе и в них же тонул. В итоге дошел до того, что пребывание людей на Земле — бессмысленно, и всем остается только ждать смерти и… защищать своих.       — Как иронично… Он был уверен, что от него ни черта не зависит, а в итоге спас от порабощения целую планету.       — Мы заставили его поверить, что он может всё изменить. И он поверил. Поверил в себя в последний момент, и у него всё получилось. Понимаешь, Джеймс… Мало быть уверенным и харизматичным. Нужно не только знать свои способности, но еще и верить в них.       — Согласен, — ответил он и крутанул руль в простом, привычном ему небрежном движении руки.       — Будь аккуратнее. Сегодня будет скользко.       Водил Джеймс крайне неаккуратно, и ко всем правилам относился равнодушно, если не насмешливо. Элеонора до сих пор удивлялась, как ему удалось сдать на права, если он, конечно, не купил них. Теорию с взяткой она сразу отвергала — Джеймс такие дела искренне презирал, да и денег у него тогда было в обрез. Значит, терпел и старался? На его строптивый, бунтарский дух вовсе не похоже. Чем больше Элеонора думала об этом, тем сильнее склонялась к мысли, что тихое решение Джеймса хоть чему-то научиться у Лиама имело самые что ни на есть серьезные намерения, что тоже слабо походило на его беспечную и совершенно легкомысленную натуру. Неужели за это время он так изменился?       С того момента изменилось многое. Не только Джеймс, отбросивший некоторые свои принципы, не только те немногие люди, выжившие после этого разгрома колоссальных масштабов, не только окружающий их мир… Изменилось всё, и вряд ли человеку когда-нибудь удастся вернуться назад, чтобы жить так, как прежде. Приходилось глотать ком перемен и принимать всё, что приходило после этого.       Даже Джеймса.       Принятие в семью Кэрролл не обернулось для Джеймса легким пустяком. На них не работали ни его остроумные шуточки, ни самоуверенный вид, ни данная от природы харизма. В семье Кэрролл высоко ценились интеллект, образованность и умение держаться, чему Джеймс, конечно, толком не был обучен. Элеонора подсказывала как могла: «Так не делай, давай без шуток, всё серьезно, сделай умное лицо… Хватит смеяться! Быстро сделал вид, будто стоишь на открытии соревнований по сноубордингу! Вот так». Но действовало это слабо. Был бы там Лиам! Он бы точно помог по-настоящему. Рассказал бы о том, как именно и на какие темы нужно разговаривать, о чем можно шутить, а о чем нельзя, можно ли вообще шутить или нужно сделать морду кирпичом и обсуждать политику, какие у Кэрролл фирменные фразочки, фишки и уловки, как этих уловок избежать, как вести себя за столом, в какой руке нужно держать вилку, и надо ли вообще есть, или все эти белоснежные, натертые до блеска тарелочки с красиво уложенной на них едой поставлены на стол просто так, для формальности? Что приносить с собой — немецкое пиво, портвейн или же американский виски? А вдруг они не пьют? Всё это было безумно сложно и непонятно для Джеймса, но он пытался сделать всё как надо. И стоит отдать ему должное — его старания не были напрасны, и он вполне справился с поставленной задачей.       Обычный ужин с семьей Кэрролл больше походил на официальную встречу или собеседование, если не на допрос без насилия. Было сложно выдерживать цепкий тяжелый взгляд Говарда и отвечать на каверзные вопросы Элизабет столь же спокойно, сколь она их задавала. Джеймс боялся чем-то не угодить, повести себя неправильно или же опозориться. А что, если кто-то из них догадается о его волнении? Тогда провала точно не избежать!       — Чем же вы увлекаетесь, мистер Тёрнер? Каков ваш род деятельности?       «Уж точно не мирная игра в бильярд или крикет… — подумал он. — Лиам, помоги мне! Где ты пропадаешь, когда ты так нужен?!»       — Я… люблю музыку.       — Превосходно. Каким же инструментом вы пользуетесь? Скрипкой? Фортепиано? — пытливый взгляд Говарда сверлил глаза Джеймса, чего выдержать было просто невозможно. Теперь было ясно, от кого покойный сынок унаследовал такую убийственную способность, потому что Джеймсу сейчас казалось, что он сию секунду может провалиться вниз, под землю и больше никогда не вернуться.       — Я… у меня гитара.       — Позвольте уточнить? Акустическая?       — Электро…       — Весьма занятно.       Разговор катился к черту.       — Я больше предпочитаю экстремальные виды спорта и подвижные командные игры.       — Правда? Мистер Тёрнер, это очень интересно! — подхватила Элизабет. — Не расскажете нам подробнее?       — Вообще, я перепробовал их огромное количество: бейсбол, дайвинг, регби, играл даже в британский крикет, но свое истинное призвание нашел в любительском сноубординге.       — Это прекрасно! Мы с Говардом любим здоровый отдых. Не сходите с нами поиграть в гольф? Где-то через недельку вас устроит?       — Хорошая идея, мисс. Я с большим удовольствием составлю вам компанию.       Чудо! С Джеймсом свершилось необъяснимое. Неуверенность и скованность мгновенно улетучились, оставив достаточно места свободе и холодному спокойствию, стоило только представить на своем месте Лиама. Он бы точно не стал мямлить и стесняться своих интересов и предпочтений, а провернул бы всё деликатно и вполне себе умело.       После столь сложной беседы Джеймс и Элеонора вернулись домой выжатые как лимоны. Сил не осталось ни на приготовление обычного ужина, ни на просмотр телевизора. Оба устало рухнули на диван и почти синхронно и банально уснули друг у друга на плече. Через некоторое время Нелл проснулась от назойливого пиликанья телефона. Она взглянула на тумбочку, куда небрежно бросила его, и нехотя потянулась за аппаратом.       — Тёрнер.       — Стефани? Это ты?       — Да… Мам, мы же только что виделись! Зачем ты звонишь?       — Я знаю, знаю! Я просто решила проверить, доехали ли вы до дома?       — Да, доехали. В Париж не попали. Со мной всё хорошо. Еще вопросы?       — Ты еще сердишься?       — Нет. На что мне сердиться?       — Ну как, на что… Мы же вас бросили. И Винсент…       — Ну мам!       — Нет, правда, мне действительно очень жаль…       — Да-да, мам. «Тебе жаль, что ты не была с нами в такой сложный для нас период в жизни и вместо того, чтобы позаботиться о нас, прохлаждалась с отцом где-то в баре». Просто великолепно! Еще что-то?       — Давай поговорим о нем.       Элеонора ничего не ответила.       — Понимаешь, Стефани, я… мне… Нам с твоим отцом очень хотелось бы увидеть, как вы взрослели. Мы мечтали увидеть, как Винсент станет настоящим мужчиной, способным защитить слабую девушку. Мечтали погулять у него на свадьбе… А теперь раз — и в одно мгновение жизнь его оборвалась… Словно нитка… — в трубке послышался какой-то сдавленный всхлип. — Я… всегда думала, что когда наконец найду вас, смогу нормально и по-человечески с вами поговорить и… попросить прощения. Я ведь… мы… так виноваты перед вами!       — Мам… Всё это дела уже минувшего времени. Да, нам всем тяжело в эту минуту, но Лиам очень не любил всех этих сопливых разговоров или, как он бы сказал, чересчур сентиментальных сцен, поэтому во имя светлой памяти о нем давай не будем ворошить прошлое… Отпусти это.       — Но…       — Хватит, мам, — уверенно, сказала Элеонора и ощутила, как голос ее немного дрогнул, — ты всё живешь прошлым и думаешь о только об одном: как бы прекрасно и радужно было, если бы не что-нибудь. Все эти «бы» ничего уже не поменяют и моего мнения о вас тоже. Я не сержусь на вас, хотя и простить ваш поступок тоже не могу, но я же не оглядываюсь назад! Пусть прошлое останется в прошлом, а я пойду дальше. Уверена, Лиам бы так и сказал на моем месте.       С той стороны долго молчали. Затем тихо, очень тихо произнесли:       — Понятно. Ладно, мне уже пора. До скорого, Элеонора.       Не дожидаясь ответного «пока», Элизабет сбросила трубку, после чего послышались короткие гудки. Элеонора медленно отняла телефон от уха и положила его на стол. Настроение было паршивое.       — Опять то же самое? — лениво заметил Джеймс.       — Ее нужно понять.       — Неужели не ясно, что мы ничуть не меньше сожалеем о случившемся?       — Джеймс, она — наша с Винсом мать. И нам с тобой никогда не понять того, что она чувствует. Ты — просто его друг, а я — просто его сестра. Мы никогда не поймем ее, если сами не потеряем своего ребенка.       — Ребенка? Лиаму было двадцать семь!       — Для нее он все равно остался восьмилетним мальчиком! Она запомнила его другим, Джеймс. Не сильным и сдержанным, а слабым и беззащитным.       — Всё равно… она не должна вести себя так по-хамски. Все-таки рядом с ним всё время была ты, а не она. И это ты всегда его поддерживала и утешала, а она в то время просто развлекалась с порошками, не подозревая даже, что ему на самом деле плохо! Это несправедливо!       — Ей нужно отойти от этого. Прошло меньше года, такое не забывается так легко и быстро. Просто пойми. Если тебе будет легче по-другому, то просто игнорируй. Но я не могу смотреть и реагировать на это спокойно. Я хочу, чтобы она помнила, но не зацикливалась, иначе с ней может случиться то же самое, что и с Джанет!       — Я согласен с тобой… Просто не знаю, как помочь.       — Она повесилась сразу же в день его рождения! Сразу же! Она не смогла этого выдержать, и я не могу позволить, чтобы из-за этого умерла и моя мать!       Сразу же. Всё было в точности так, как сказала Элеонора. Джанет Ли совершила самоубийство через повешение тринадцатого октября 2060 года в районе около десяти часов вечера в заброшенном здании морга. Девушка покинула друзей под предлогом того, что ей нужно срочно отлучиться по личным делам, но в тот день так и не вернулась. Утром следующего дня тело нашла группа бродивших по городу подростков. Свидетели сразу же обратились в местную полицию. Джанет Ли была похоронена рядом с уже известным всему миру человеком — Винсентом Лиамом Кэрролл.       Вспоминая эти жуткие моменты своей жизни, Элеонора не заметила, как они с Джеймсом уже добрались до места назначения. Он окликнул ее, она слабо кивнула и открыла дверь машины. Вышла. Окинув взглядом окружающий ее хмурый пейзаж, тяжело вздохнула и направилась к черным железным воротам — входу на кладбище.       Они без труда нашли нужное место. Тонкий высокий крест с острыми концами обнаружить среди других было очень просто. На могильной плите аккуратно было высечено:

Винсент Лиам Кэрролл 13.10.2033 — 26.07.2060

      Рядом с ней была расположена другая плита:

Джанет Ли 09.06.2035 — 13.10.2060

      Было жутко. Невероятно страшно и больно, но собраться и уйти из этого места было невозможно: что-то ей сильно мешало.       Disgusting. It is not pleasing, sister.       — Не приятно... — монотонно повторила она. — Здравствуй, Винс. Мы снова пришли. Ты рад нам? (вдалеке зашелестела трава) Надеюсь, что да. Ты прекрасно знаешь, да и я говорю это каждый раз, когда прихожу к тебе, но нам тебя сильно не хватает. Прошло четыре месяца, но мы всё равно не забываем тебя и того, что ты сделал для нас. Нам безумно жаль, что теперь мы остались без вас обоих, но, надеюсь, вам там хорошо вместе. Ты просил нас жить дальше и идти вперед, чтобы мы не зацикливались на своем прошлом и не совершали тех же ошибок, что и ты. Я пытаюсь, Винс. Но знаешь… Иногда у меня совсем не получается. Хотелось бы, чтобы ты был рядом. Но тебя нет. И тогда ты приходишь ко мне во сне, и мы с тобой говорим, говорим долго, пока я не проснусь. Наверняка ты об этом знаешь. После таких разговоров мне становится легче, и я могу отвлечься от прошлого. Если это был действительно ты, а не просто жалкий образ в моем подсознании… В общем, спасибо. Спасибо за всё.       Снова повеяло холодом, и легкий осенний ветерок едва ощутимо коснулся ее щеки. Неужели слышит? Да быть того не может.       — Скажи что-нибудь, Джеймс.       — Я?       — Да. Он просит этого.       — Ну… Хорошо… — Элеонора уступила ему место, и парень сделал шаг вперед, приблизившись к могиле. Лицо Джеймса обдало холодом, ветер стал дуть сильнее. — Ушастик? Ты здесь?       Несмотря на весь тот бред, который Джеймс наговорил назойливому репортеру про Лиама, эльф втайне по-настоящему восхищался им. Восторгался его острым умом, поразительным умением читать людей и невообразимой выдержкой. Лиам вовсе не казался ему уродливым. Худощавым, пожалуй, и болезненным, но точно не безобразным. Джеймса всегда цеплял его рост. Высокий и стройный, он всегда смотрел на него сверху вниз, когда Джеймс не мог дотянуться даже до уровня его глаз. Ненавидел ли он его за это? Ответ очень однозначен — конечно же нет.       — Давно не виделись! Как ты сам? У тебя всё нормально? Да у такого парня как ты просто не может быть всё ненормально… — Джеймс пытался прятать свои страхи и печаль за насмешками и глупым юмором (ветер болезненно резанул по щеке Джеймса, где-то вдалеке послышался легкий гром). — Всё еще читаешь меня, как открытую книгу… Я не могу без этого, парень. Всё слишком плохо, чтобы я говорил прямо и серьезно. Не могу этого выдержать. Странно это. Кажется, что вот сейчас я улыбнусь, снова назову тебя этим дебильным прозвищем, а твой жуткий убийственный взгляд просверлит в моей голове дыру диаметром в несколько дюймов… Ты ведь всегда ненавидел притворство и угодничество, а я только благодаря этому и выживаю. Мы… Я многое еще не успел с тобой обсудить, многое не смог от тебя услышать, и иногда твоего совета мне чертовски не хватает в нужной ситуации, но, — голос Джеймса дрогнул, он улыбнулся и закрыл глаза, борясь с подступающими слезами, — мы всё равно прорвемся, хотя бы потому что мы есть друг у друга. За твоей сестрой я буду приглядывать, но, боюсь, скорее, это она будет приглядывать за мной (где-то сбоку зашевелился маленький кустик и застучал ветками). Недоволен? Ну уж извини, такой я человек. Что я могу еще сказать? Я всегда тебе удивлялся, парень. Удивлялся… как тебе удавалось оставаться сильным и не срываться в последний момент, как ты умел находить выходы из любых ситуаций, прятаться от всей этой… мерзости. Но понял, что удивляться этому глупо. Просто потому что всё это — результат твоего опыта и твоей работы. Знаю, ты не особо любишь комплименты… Но я просто пытаюсь говорить правду, ладно? Это очень странно. Вроде бы упоминание о старых ранах делает только больнее, но… После таких разговоров мне действительно становится легче и спокойнее. Я не знаю, как это объяснить. Просто хочу поблагодарить тебя за то, что ты не убил меня при первой же встрече своим скальпелем, а набрался терпения и прошел с таким неуправляемым придурком, как я, весь этот ад. Спасибо, Ушастик.       На сером небосводе сверкнула молния, вслед за ней раздался слабый грохот. Погода стала ухудшаться. Небо потемнело, над городом сгустились тучи, и внезапно на землю обрушился сильный дождь. Где-то вдалеке тихо отозвался гром.       — Нелл… начинается сильная гроза. Поехали домой?       — Нет. Неужели ты так и не понял?       — Чего?       — Они просят остаться еще ненадолго. Постой, Джеймс. Просто постой. Пойми, они слышат тебя. Что бы ты не сказал, что бы не подумал, они уже об этом знают и просто хотят, чтобы мы тоже слышали их в ответ.       Джеймс нехотя повернулся к могиле. В воздухе уже витал запах дождя, а на небе всё чаще поблескивали молнии. Погода обещала быть ненастной. Стена дождя закрывала весь обзор, и Нелл уже с трудом различала надгробные плиты. Она щурилась, но, казалось, чем больше она старалась увидеть могилу, тем хуже видела надгробие. Сверкнула молния.       В этот раз какая-то особенно яркая.       — Нелл, пойдем, ты уже вся промокла. Так и заболеть не трудно.       Она непроизвольно улыбнулась, а затем медленно развернувшись, пошла в сторону ворот. Джеймс медлил. Он взглянул на могилу друга, затем задрал голову и, больше не в силах сдерживаться, пролил несколько слез. Но, когда он сообразил, что плачет, быстро и машинально вытер слезы промокшим рукавом и снова улыбнулся. Затем парень развернулся и побежал догонять Нелл. Та уже сидела в машине. Джеймс сел за руль, захлопнул за собой дверь, завел двигатель и тронулся с места. Перед поворотом на улицу Джеймс усмехнулся и мысленно бросил:       «Прощай, Ушастик. Я буду скучать по тебе. И не грусти там — я обещаю, что рано или поздно мы обязательно встретимся. А если тебе станет скучно… Что ж, я весь в твоем распоряжении», — подумал Джеймс и дернул руль. Колеса скользнули по мокрому асфальту, и машина свернула на Бермондси-стрит. Стук капель воды о лобовое стекло машины прекратился. Кажется, гроза совсем утихла и ушла так же внезапно, как и появилась. Джеймс опустил стекла и вдохнул свежий сырой воздух.       Ему полегчало.