Фиби, фейри и фоморы

"Таорнан ан Мануин смотрел вслед удаляющимся фигуркам, которые отсюда, с башни, казались совсем крошечными, стремительно превращаясь и вовсе в точки у горизонта, а потом резко выпрямился и обернулся к Анабель. – Я выполнил свою часть договора. Твои друзья, если их можно так назвать, свободны, – проговорил он, роняя слова тяжело, веско, как камни. А потом обхватил ее за талию своей большой сильной рукой и резко притянул к себе. – Теперь твоя очередь, Анабель. Расплачивайся!” Фиби закусила губу. Это было страшно, и в то же время ровно то, чего она напряженно ждала в книге. И она не понимала, зачем мужчины бывают такими. Как будто по-хорошему нельзя! Без: “Ты обещала. У нас договор, и ты моя. Или я могу вернуть твоих паршивцев, они далеко убежать не успели! Хочешь? Чтобы я поразвлекся с ними вместо тебя, у меня хорошая пыточная! Хочешь? Ну!” И, продолжая держать закушенной губу, Фиби читала о том, как Анабель мечтала, чтобы Таорнан ушёл и отпустил, как плакала, как болела её душа. А король фейри признавался в любви, тёмной, страшной. “– Ты же мне нравишься, – Таорнан снова наклонился над ней, так что свет померк, или это у нее в глазахначало темнеть. Голос низкий, хриплый, глухой, голос злого зверя. – Паршивка взбалмошная, прелестница, кудесница, птица райская, цветок горный… нравишься! Больше, чем нравишься – сердце у меня украла и сбежать с ним хотела. Не пущу! Возьму взамен себе столько тебя, сколько смогу… – и принялся целовать ей пальцы, нежно, легко, поднеся к губам. А руки сжимал и ее держал так, что не вывернешься. А губы вдруг нежные.” Фиби даже отложила книгу, задумавшись о том, что некоторым нужно было бы уметь выражать свои чувства как-то иначе, если уж девица нравится. Вот например Йарлат… Нет, она не была бы рада, если бы он вот так ей чего-то доказывал, как Таорнан, но почему одни убегают, а другие наоборот слишком уж… прибегают и почему никак невозможно, чтобы все выражали свои чувства как-то более сбалансированно? Что вообще заставляет людей и даже нелюдей постоянно делать какие-то запредельные глупости в отношениях? И не делает ли она их сама тоже, но не видит? А если и да, то как увидеть, то чего сама не видишь? Вздохнув, она вернулась к книжке. “– Зачем мне твое сердце, мне и своего много! Хочешь – вырви его насовсем! Отдам, не жалко! – Анабель сама не знала, зачем шептала в ответ, зато правду, пусть ей вырвет сердце. Ему не трудно, а ей станет легче. – Не хочу! – он мотнул головой, резко, так, что волосы взметнулись, будто черное облако. И, встав одним коленом на кровать, то ли положил, то ли кинул Анабель на нее, не отпуская ее рук. “Как, они уже в спальне? Когда успели? Так скоро!”– растерялась Анабель. – Хочу твое сердце – чтобы стучало для меня. Трепетало для меня, как птаха, как кролик в силке… А я буду слушать, как стучит. Вот как хочу с тобой, Анабель!” Читая это, Фиби думала о том, как Йарлат говорил, что фейри страшные, что столкнуться с ними может быть опасно, но она не думала, что может быть так... безобразно. Она представляла что-то из страшных сказок с превращениями и похищениями, а тут было что-то из страшной жизни, как у людей. Что-то низкое и даже греховное. Как про этого мерзкого отчима Айрис. Думать о нем было невыносимо, будто мир стал грязнее. Честно говоря, ей хотелось несколько очистить эту грязь его кровью, вот такие неподходящие для девицы мысли у нее водились. Тут Фиби тряхнула головой. В конце концов, книгу писали люди, они могли писать в меру своего понимания о фейри. А герои говорили, пытались друг друга убедить каждый в своей правоте, такой разной, такой противоположной. Анабель хотела свободы, Таорнан не хотел её отпускать. И обоих можно было понять: и её стремление уйти, и его желание быть с ней, если уж он любил. Таорнан просил говорить, быть с ним, и она говорила. “– Говори еще, пой мне, птица райская… Твои слова даже без музыки как песня. Говори еще! Строптивая птица, прелестная, моя… – Говорят, птицы не поют в клетках, неправда, я сама слышала, поют. Сладкими голосами выводят трели, радуются зернышку в кормушке, а потом щебечут. И делаются ручными. Мы не знаем, о чем эти песни, но, может, они об утраченной свободе или поруганной чести. Я буду твоя, мне не избежать твоих рук и твоих губ, и я уже пою для тебя. Сладко ли тебе, мой господин? – слезы вновь выступали жемчужинами на ее глазах, вырванными драгоценностями. Но ему ведь нравились ее слезы? Чего ждать от такого злодея? Пощады? Не смешно, Анабель! Пой для своего господина, Анабель! – Сладко, Анабель, аж больно, так сладко…” Он ее раздевал, и они спорили, спорили, а потом она заговорила в стихах, не красивых, но горьких. Фиби едва дышала, едва понимала девицу-барда: как она могла вот так, в стихах, в такой-то момент? А может, и могла… Она ведь фейри, а не человек. Слова для неё были ценнее и дороже чего-либо иного, Анабель состояла из творчества больше, чем из плоти и крови. Лианон Ши была музой, и Фиби сама ощущала, как это - столкнуться с таким влиянием. А если Лианон Ши было нужно творчество, примерно так же, как нужна людям еда - то, уж наверное, она и сама творила постоянно. Анабель же точно жила этим, ее песни и стихи были ей необходимы. Дороже телесной свободы, похоже. “– Что ж, слово сказано, и выбор свершен, – ответила Анабель уже в тонкую простыню, в приглушающий ее голос матрас. Ее тело все меньше принадлежало ей, и лишь собственный голос удерживал ее тут, позволял оставаться в мире, не захлебнуться, не утонуть в волнах, что хотели накрыть ее с головой, в панике и отчаянии, которые могли отнять у нее то немногое, что оставалось от Анабель у самой Анабель. Она заговорила, как то бывало с ней – стихами. Не слишком помня и чувствуя себя, спасаясь от собственного ужаса. Возможно, стихи были не слишком хороши, но Анабель их не запоминала и не могла оценить и отшлифовать. – Выбор свершен, путь предрешен, такая твоя судьба. Искала судьбу, искала себя, но будешь ты лишь раба. Годы пройдут, возвысишься вниз, уйдет и твоя душа. Пыль на ногах, слезы в очах – все это было зря. Есть красота, есть доброта, ищешь их вновь и вновь, но пустота и темнота – такая тебе любовь. – Пой, пой, птица, про горькое, про страшное, про настоящее… Самые сладкие песни. Хочешь - плачь, хочешь - кричи. Твое тело – самое прекрасное в мире, твой голос – самый чудесный в мире, – он шептал ей на ухо, склонившись над ней, прижимаясь к ней обнаженной кожей, она была горячая, только там, между ног, Анабель все еще ощущала ткань, через которую в нее утыкалось большое и твердое, потиралось так непристойно в самом непристойном месте. А потом она снова почувствовала там пальцы Таорнана, измазанные в чем-то скользком и прохладном, которые принялись поглаживать ее сперва снаружи, а потом – забираясь внутрь. – Моя птица. Хочешь или нет – моя. С ума меня сводишь… Не могу без тебя… Как же он был не в ритм ей, не в рифму! Как не чувствовал ее этот фейри, говоривший Анабель о любви и прижимавший ее к матрасу. – Зло твоих рук, зло твоих глаз не видно на первый взгляд. Ты ведь красив, только, увы, нету пути назад. Не полюблю, не захочу, будешь ты брать силком. Может, молчу, может, кричу, песни все не о том. Заговорила злая судьба, кривит насмешливо рот: не для тебя, а для других льется тут сладкий мед. Тот, кто любим, кто не один, тот и получит все. Ты же одна, жизнь холодна, вот и плати свое. Пока Анабель говорила, его пальцы замедлились, принялись поглаживать ее медленно, неторопливо, ласково, там, между ног. А потом его губы так же неторопливо и мягко начали целовать – плечи, лопатки, спину, везде, будто он хотел покрыть ее поцелуями целиком. А когда Анабель умолкла, ласки продолжились – но теперь Таорнан молчал, долго, ей показалось, что вечность, гнетущую и бесконечную, а потом он заговорил, так и продолжая проникать в нее пальцами, так и продолжая целовать. – Ты же пойми, ты ощути, ты же возьми в толк: я не поэт, птица моя, я одинокий волк. Я не умею красиво петь, только протяжно выть. Если тебе такой не в строку – можешь и не любить. Я все равно, птица моя, приду и возьму свое. И ты мне споешь, снова споешь, в ответ на мое вытье… – Что ж, такова наша судьба – петь и немножко выть. Волком и птицей среди чужих слишком уж трудно быть, – наверное, дело было в том, что он постарался заговорить с ней на ее языке, но Анабель сказала о них с Таорнаном «мы». Впервые. Объединила, а не противопоставила, хотя и не знала, понимает ли он такие значения поэтического языка. Но это было важно для нее, ведь никто до сих пор не пытался говорить с ней на ее языке. Могли восхищаться, могли смеяться, но не ставили ее на одну доску с собой, не пытались понять, как думает Анабель. – Будут судить, люди клеймят всех, кто им не такой. Волк иль орел, сойка иль лань – ты все равно чужой. – Не осужу, не отвернусь, не прогоню за дверь. Фейри уйдут и предадут, но будет с тобой зверь. Лучше, нежней, благородней меня многие в мире есть, только они все где-то там, а я вот сейчас здесь. Может быть, я, птица моя, вовсе не твой герой, но я не уйду, не пропаду, буду всегда с тобой… – он перестал заламывать руку ей за спину…” Фиби понимала и не понимала, как они договорились, заговорили на одном языке, и это был язык Анабель. Таорнан точно поддался её чарам - впрочем, может, потому что любил. А может, потому что и он был фейри. А может, он ее полюбил потому, что в нем и правда было нечто настолько с ней общее, что он, встретив ее, не мог больше с ней расстаться, а Анабель этого просто не увидела сразу - зато увидела потом, когда он ей ответил на ее языке. Фейри действительно не люди, стихи для них - магия, он сплетал свою магию с ее. Он становился тем, кого была готова принять возлюбленная, благодаря магии она меняла его, а он менял её. Фиби поняла даже, ощутила собой, почему Анабель ему ответила. Как нашла поэта в злом короле фейри и полюбила сразу и без оглядки. Она, которую отвергли и люди и светлые фейри была одинока, но люди, если они так одиноки, не могут легко принять другого в свою жизнь. Наверное, так тоже могут только фейри, существа не просто волшебные, а духи и даже бывшие боги. Человек бы не смог, когда ему так страшно, так больно увидеть другого, увидеть этот шаг навстречу, когда при этом не отступают в страшном. Таорнан же не отказался от мысли взять ее силком, раз Анабель не хочет добровольно, а она все равно смогла увидеть и ощутить, где он устремился навстречу. Смогла посочувствовать - ему и тогда ей самой стало легче. Всегда легче сочувствовать, Фиби это знала по себе. “– Ты так сказочно поешь, что даже я подвываю… чудесная птица. Анабель. – Ты волк и немножко поэт, – ответила она и провела пальцем свободной руки по его подбородку. – Нельзя так подпевать, если нет в душе своей песни. Я теперь знаю, зачем я тебе нужна: чтобы достать твою песню, которая слишком глубоко внутри. Слезы вновь навернулись на глаза от сочувствия тому поэту, который был такглубоко похороненвнутри Таора. Нельзя быть поэтом и темным злым властителем неблагих фейри одновременно. Он выбрал путь властелина, азамурованный в склепе душипоэт страдал так остро, что вцепился в нее сразу, едва услышав, едва ощутив резонанс собственной песне. Анабель было легче всегда. Она голодала, она болела и умирала, она была отвержена и изгнана сначала фейри, потом людьми, но она не предавала и непридавливала могильной плитойчасть своей души. И сейчас не смогла бы уйти от Таора потому, что поэт,похороненныйв душе того, страдал. И, даже если не говорить о сочувствии к нему, следовало бы подумать о сочувствии к другим: Анабель догадывалась, как вдохновенно-жесток может быть покинутый поэт, которого поманили песней и бросили в одиночестве. Она уже столкнулась с ним, когда не приняла Таора сразу, и теперь слишком хорошо понимала, что он не отпустит, хоть с того света достанет, половину этого сокрушив по пути к ней. Но Анабель и сама не уйдет. Нельзя.” И среди стихов у них случилось то самое, постыдное; стихов, правда, было куда больше, чем чего-либо ещё. Фиби сама не понимала, нравилось ей это все или нет, но плохо Анабель не было. А ещё Фиби сомневалась, что на самом деле у фейри бывает так. Автор все же был слишком человек. И на самом деле история была о чем-то ином. О том, как Таор хотел изменить Анабель, хотел околдовать и сам был околдован. Попал под её власть сразу же и творил все лишь из-за этой власти. Но вышло все равно хорошо, потому что, кроме власти друг над другом, у обоих нашлось достаточно любви и понимания. “– Буду… твоей… до конца… дней… это ведь не пустяк… Помни о том… что мы вдвоем… Вместе – или никак! – последние слова Анабель выкрикнула, выгибаясь ему навстречу в странном, диком ощущении, будто она пылает, будто у нее идут судороги, будто ее настигла ранняя, но очень сладкая смерть. Бесконечно длинная, до обидного короткая, невозможно странная и стыдная. Перед глазами было светло, будто на нее правда несся снег, падало все снежное поле в ярком зимнем солнце, и, выгнувшись навстречу этому странному, она вскоре обмякла, тяжело дыша. Теперь она заметила, что и Таор тоже вздрагивал, как и она, в остатках этой невозможной прекрасной судороги, и осознала, что они кричали вместе, в один голос, в унисон, когда с Анабель это все случилось. Таор продолжал обнимать ее, зарывшись лицом ей в плечо, и легонько поглаживал по боку, а потом вытер ее какой-то тряпицей, наверное, рукавом платья от крови, про которую она знала, что та должна быть, и улегся рядом, устроив голову Анабель на своем плече и накрыв их обоих одеялом. И уставился на нее своими янтарными глазами, довольно и радостно улыбаясь. – Птица моя чудесная, и телом со мной заговорила все же, – проурчал он ей на ухо, поглаживая пальцами по голове. – Спасибо тебе, Анабель… Это было прекрасно. Ты была – прекрасная. – А что это было? Ты должен знать, тебе не впервой, – растерянно спросила Анабель. Ей было хорошо и уютно в его руках, но странно. Стихи снова ушли, но на этот раз хорошо, потому что кончились в кульминации, это был просто правильный финал, а теперь следовало как-то разбираться, как ей жить дальше – с ним. С поэтом, с волком, с темным властителем Неблагого двора. Не бежать от остальных к одному, привыкнуть ко всем. Пусть учит, учеба – великое благо, Анабель сможет доверять тому, кто будет делиться с ней новыми знаниями, не тая. Вот пусть и делится прямо сейчас. *** «Это было счастье», – блаженно подумал Таор, хотя ответить Анабель, разумеется, нужно было не так. Вот ведь птица наивнаясовсем! Ничего не знает… От этого почему-то внутри делалось очень тепло, и хотелось снова ее зацеловать. Но Таор не стал накидываться, а то пугливая, как… птица. Дикая, неприрученная. А он схватил! И она давай крыльями бить, вот только сейчас насилу немного успокоил. Никто в руки не брал, не ласкал, не привыклак такомуи не знает ничего. Улыбнулся, поцеловал нежно и обнял – тоже нежно, ласково. – Это? Гра глендар… Во имя Богини, как бы это по-человечьи сказать? Любовный экстаз. А по-нашему все же лучше звучит, – он тихо хмыкнул. Тёмные фейри или светлые, а слова о том, как любить, красивее, чем у людей. – Когда с кем-то вместе хорошо, в постели так и должно быть. Когда совсем хорошо. Вот и спасибо тебе, птица моя, что тебе со мной так же хорошо, как мне с тобой. Что отвечала мне на ласки так жарко, с радостью…” А потом они, конечно, начали делиться историями о себе, и внезапно оказалось, что король фейри и вовсе человек целиком. Бывший ученик друида, укушенный оборотнем. На этом Фиби отложила книжку, ей стало немного обидно. Она хотела почитать про фейри и про Лианон Ши, а тут королева Неблагого двора – полукровка, наполовину человек; король - и вовсе человек. А как же фейри? А Лианон Ши – выходит, Анабель? Ну да, вот он даже стихи ей сочинял в кровати, да и называл своей лианон, то есть, возлюбленной. И все же про то, что происходит между мужчиной и женщиной, из книги было ничего не понятно. Ну, то есть, что для этого раздеваются, Фиби и так знала. Вот теперь поняла, что целуют везде, даже грудь. И еще руками везде трогают. А дальше… И тут Фиби сообразила, что и дальше тоже знает. Ну видела же она животных на ферме и их случки. И видела скульптуры античные! И знала, что у мужчин тоже есть этот вот орган. И значит… Тут Фиби вполне себе все представила, заливаясь краской. А потом как холодной водой облили – потому что с Айрис было так. Почти так: без стихов, без того, чтоб сделать ей приятно, как Таор в итоге постарался для Анабель. С Айрис было иначе - ее отчим просто схватил и не дал сопротивляться, а потом ее еще обвинили во вранье… Фиби стало холодно и мерзко, снова, ещё раз. Бедная Айрис! Надо помолиться за нее. Не может быть, чтоб самоубийство в таком случае не могло быть прощено! Не должно! Создатель ведь не такой, как говорят в церкви, он сделал фейри, значит, он гораздо добрее. Пусть Айрис найдёт свой покой! Так она и отложила книгу надолго, поняв, что остальные книги о Лианон Ши были подробнее, там было больше о плотской любви. Похоже, эта фейри как-то была с этим связана, а не только с поэтами, но вряд ли Фиби будет ее распрашивать о подобных вещах, зачем бы ей. Плохо, что она так не узнала того, что хотела бы понимать про фейри, с которой уже связалась Договором: как бы на нее надавить, чтобы узнавать то, что хочется, и не получить тяжелых последствий, ведь Договора с фейри очень опасны. Или кто братья и сестры Лианон Ши, чтобы Фиби было проще угадывать, кто же такой Йарлат. Увы, автора книги больше интересовала плотская любовь, а не родственные связи героини, про них он точно ерунду нагородил. Но, похоже, когда связываешься с Лианон Ши, как минимум мыслей об этой самой плотской любви в твоей жизни сразу делается намного больше. Так что и Фиби представила несколько больше, чем поцелуи с Йарлатом, после этой книги.