Мяу

Зимой Женя любил играть в переходе, потому что там не было ветра. Прохожие притаскивали на ботинках сырость, растекавшуюся по старым, кое-где расходившимся плиткам, но на Женином островке всегда было сухо. Он становился туда, раскрывал потертый носатый кейс, вынимал саксофон и начинал играть. Звук отражался от стен, превращая заискивающую джазовую мелодию в победный марш, и Женя морщился, но мирился с обстоятельствами: наверху было холодно и шумно, а здесь его слышали все. Это был один из центральных переходов, где по вечерам сновали толпы людей. Ближе к шести набегала нервная волна офисных работников: они неслись зло, с ожесточенным равнодушием, будто это Женя был повинен в их мучительной жизни. Они напоминали стаю пираний, проплывающую мимо лишь потому, что костлявый незнакомый музыкант в переходе был слишком скудной добычей. Деньги они давали редко и в основном тогда, когда хотели показать ему свое превосходство. Через час толпа редела, и все больше появлялось вальяжных парочек и дружеских компаний. Эти были довольны, эмоциональны, могли задержаться и послушать, а то и подкинуть денег: особенно щедры были новоиспечённые кавалеры и Женины ровесницы, гуляющие с подружками. Первые подавали, чтобы покрасоваться, вторые – из симпатии; для многих двадцать лет – это не тот возраст, когда понимаешь цену денег. Женя уже понимал, и благодарно улыбался: в конце концов, пара таких улыбок гарантировали, что он сможет поесть. Ближе к девяти прохожие потихоньку пьянели и становились непредсказуемы: кто-то был пьян и щедр, а кто-то лез в драку и вредничал. Перед волшебным часом Женя всегда выгребал деньги из футляра, оставляя лишь одну купюру и две монетки. Этому его научила баба Фрося, торговавшая цветами в другом конце перехода: никогда нельзя играть с пустым кейсом. Люди должны видеть, что кто-то уже подал, и тогда они последуют за примером. На пьяных Женя мог собрать много, а мог не собрать ничего. Если ему везло, он откладывал лишнее на черный день, когда не сможет собрать необходимого. Черный день в его жизни наступал два-три раза в неделю. Бабе Фросе он был благодарен за науку, за то, что приучила его к переходной жизни. Когда Женя, наивный, первый раз переборол себя и вышел к толпе, он не знал, что в местных переходах нельзя играть просто так. Все места, особенно такое наваристое, как переход между консерваторией и торговым центром, были распределены между попрошайками и уличными торговцами. Женя не заметил, как подозрительно на него косится молодой и здоровый на вид мужик, который сидел напротив с жалобной табличкой «помогите на билет» – как он узнал потом, эти мужики дежурили в переходе вчетвером с периодичностью в шесть дней, – и не увидел, как тот ушел. Вернулся безбилетник уже с двумя амбалами, которые решили объяснить Жене, кто заказывает музыку в этом переходе. Один из них грозился сломать Жене саксофон – самое ценное, что у него было, ценнее даже, пожалуй, его собственной жизни, – и Женя попытался воскресить в своей потухшей памяти парнишки из рабочего поселка, как драться, но тут откуда-то из-за амбала раздался старушечий голос. Это древняя цветочница за него вступилась. – Не займай хлопчика, Мыкола, вон тоби специально чекал, щоб мистечко заняти, – баба Фрося сунула амбалу свернутые деньги и посмотрела так цепко и выразительно, как могут только старушки. – Це тоби за тиждень. Баба Фрося изъяснялась исключительно суржиком и знала все законы городских подземелий, чем не раз выручала Женю. Она научила его, как прятать деньги от пристального взора «безбилетников», потому что те докладывали все хозяевам, и как с этими хозяевами торговаться, чтобы не задирали дань. Она частенько давала Жене убогие, самые дешевые карамельки, которыми он с удовольствием усыплял вечный голод. У самой бабы Фроси был, считай, бизнес – она подбирала цветочный неликвид из торгового центра и ловкими руками превращала его в славные букетики, которые вечерами неплохо расходились среди гуляющих парочек. К зиме становилось туго, потому что нельзя было обдирать клумбы, и тогда в ассортименте цветочницы появлялись венки из еловых веток. Женя заканчивал играть к полуночи. Баба Фрося уходила раньше. С переходом было удобно: в торговом центре круглосуточно работал супермаркет, где, хорошенько покопавшись, можно было добыть пачку макарон и самые дешевые сосиски. Макароны эти разваривались, превращаясь в липкую кашу, но выбирать не приходилось. Господь наградил Женю длиннющим телом, которое нужно было постоянно кормить. Порой, когда в переходе совсем не везло, Женька варил суп: покупал луковицу, резал последнюю сосиску кружочками и закидывал в кипящую воду щепотку специй. Кипяток и слабый мясной привкус обманывали желудок, и, если не тянуть, можно было провалиться в сон раньше, чем он снова начнет стонать. Жил Женя тоже близко – в подсобке, в консерватории. Жил на правах ночного сторожа – платить настоящему охраннику было нечем, а должность в штате полагалась. По-настоящему сторожить не приходилось: главное было запереть двери на ночь и отпереть утром, если этого не сделает уборщица, а во всем остальном Женя был предоставлен сам себе. Обставлена подсобка была, Жене казалось, по-царски: был матрас, стол со стулом, древний дребезжащий холодильник и даже электрическая плитка с одной конфоркой, на которой он изощрялся в своей бедняцкой кулинарии. Самой главной роскошью, прилагавшийся к подсобке, был катушечный магнитофон «Маяк», сто лет назад списанный с баланса и забытый здесь, а может, уведенный кем-то из Жениных предшественников. К нему прилагались старые трескучие катушки с операми, которые сыпались от времени, и отчего-то почти новехонькая бобина с записью Высоцкого. Иногда Женя аккуратно, боясь дышать, запускал магнитофон, и подсобка наполнялась грубым, рычащим распевом монозаписи. В пустой консерватории это было почти единственное развлечение. Сегодня ему не везло – весь день шел противный, склизкий ноябрьский дождь, и людей было мало. Раздобыв свою траурную луковицу, Женя плелся домой, планируя объесться своим бутафорским супом и побыстрее уснуть. В его подсобку ближе было попасть через черный ход, через крыльцо с побитыми ступеньками, где не всегда находила в себе сил светить тусклая лампочка. В этот раз она устало подмигивала, пока Женя копошился с ключами: в кармане пальто нарисовалась мерзкая дыра, аккурат под размер связки, и приходилось выколупывать их оттуда. В тот самый момент, когда Женя выудил ключи, откуда-то из окружающей темноты раздалось настойчивое мяукание. Звук был резкий, высокий – так могут мяучить только совсем маленькие котята. Женя было подумал, что ему почудилось, но мяукание повторилось – и, приглядевшись к темноте, он заметил две ярких точки бликов в глазах. Котенок – черный, как грех, без единого светлого пятнышка – сидел возле ступенек и не переставал мяукать. Он явно пытался обратить на себя внимание. Женя присел на корточки и присмотрелся. Котенок был совсем маленький, не больше его лопаты-ладони, и дрожал, как осиновый лист. Наверняка вымок под дождем, если только не хватило ума спрятаться, подумал Женя. Дождь кончился, но по всем прогнозам к утру он должен был заледенеть, и такому несчастному созданию на улице было не место. Не успел Женя опомниться, как котенок подбежал к нему и ткнулся носом в штанину, а когда та дернулась, стукнул ее пару раз лапкой. Женя несмело погладил зверя по голове двумя пальцами – уж больно крошечный, – и тот, вместо того, чтобы испугаться, довольно и раскатисто замурлыкал. Стоило Жене убрать руку, котенок тут же запищал, будто недовольный тем, что его не гладят. – Чей же ты такой? – пробормотал Женя растерянно. Он даже забыл, что голодный, настолько его увлекла эта зверушка. В ответ котенок склонил голову в сторону и выдал длинное низкое «мяу», похожее по интонации на «ну ты совсем дурак». Отмахнувшись от мысли, что у несмышленого зверенка могут быть какие-то интонации, Женя улыбнулся и снова потянулся погладить, но на этот раз котенок стукнул его лапой и зашипел. От неожиданности Женя дернулся, а кот будто того и ждал и забрался ему на ботинок. – Вот, значит, как… – протянул Женя, глядя на устроившегося на нем зверя. Тот явно не собирался уходить, и Женя его понимал – продрог же на холодной земле, а ботинок – какое-никакое, а лежбище. – Ну, пойдем со мной, – буркнул он, чувствуя, что оставить котенка на ледяной улице ему не позволит никакая на свете совесть. Ловко схватив его одной рукой – котенок от неожиданности коротко испуганно мявкнул, – Женя сунул его за отворот пальто и, кое-как справляясь одной рукой, открыл дверь. Котенка он отпустил бегать по комнате, а сам принялся за суп. Вытащив последнюю сосиску из холодильника, он стал нарезать ее кружочками, и тут услышал настойчивое мяуканье из-под стола. Чернявый смотрел на него с укором и не переставал мяукать. Он просил есть. Женя понимал, что, кроме сосиски, у него нет ничего – но не скармливать же этому порождению тьмы луковицу, еще околеет. Вздохнув, он потянул коту кругляшок сосиски на открытой ладони, и тот слизнул угощение в один укус. Ему попался кот-шантажист, и Женя не смог ему отказать: кот сожрал всю сосиску, а Женя снова вздохнул и принялся заваривать чай. Вывалив в кипяток два порционных пакетика сахара, когда-то украденных из кофейни, он уселся за стол, на котором уже каким-то магическим образом сидел сытый котяра и довольно облизывался. – Как прокормить-то тебя, троглодит? Самому жрать нечего, – пробормотал Женя, разглядывая прибившийся комок черноты. – А выкинуть тебя… и кто я буду после этого? Женька всегда любил зверей, но в его суровое детство они как-то не вписывались: бедность вообще не предполагает лишних ртов, от которых нет толку. А зверушку ему всегда хотелось, особенно теперь, когда целыми днями он куковал один и ночевал в тоске в четырех тесных стенах. Самостоятельно он бы никого заводить не стал, не по карману ему такая роскошь. Но вот это горе луковое, которое само прибилось, девать было некуда. Впереди долгая голодная зима, а эту кроху запросто заклюет первая встречная ворона. Понадеявшись, что прокормиться они как-нибудь смогут, Женя твердо решил – котенок остается. – Как мне тебя назвать, чернота? – спросил он у котенка, будто тот мог ему ответить. Котенок перестал умываться, посмотрел на Женю как-то долго и задумчиво, а потом подошел к лежащему на столе магнитофону и – Женя готов был поклясться, так и было – нажал на кнопку «плей». Комната наполнилась злыми гитарными аккордами, и через секунду Высоцкий запел: – «Дом хрррустальный на горрреее для нее…» Котенок посидел секунду, будто прислушиваясь, и вдруг принялся тихонько попискивать в такт, на каждом раскатистом «ррр» мурча, как трактор. Женя подумал, что у него, должно быть, голодные галлюцинации, потому что больше всего это было похоже на то, что котенок подпевал. – Ну ты даешь, – хмыкнул он чернявому. – Прямо настоящий Высоцкий… Владимир. О! Будешь Вова. В честь Высоцкого. И тут Женя понял, что пора спать, потому что он отчетливо увидел, как котенок повернулся, с серьезным видом уставился своими глазками-бусинками, а потом как-то совсем по-человечески кивнул. Пару раз моргнув, Женя выругался сквозь зубы, влил в себя залпом все еще слишком горячий чай и, выключив магнитофон и свет, завалился на матрас, накрывшись тонким шерстяным одеялом. Через минуту он почувствовал у головы шевеление, в лицо ткнулось мокрое, щекоча длинными усами. Потоптавшись немного для проформы, котенок свернулся под самым носом и принялся мурчать. От этого маленького наглого тельца рядом Женя почему-то почувствовал невероятное спокойствие и уверенность, будто теперь, с котом, в его жизни все наладится. Не успев вдоволь насладиться этим непривычным чувством, он провалился в сон. Снилась ему мягкая и мурчащая темнота.