Мяу

Что-то мягкое ткнулось Жене в лицо, в носу защекотало. Он проснулся от собственного чиха и первым делом увидел взъерошенного котёнка, вмиг свернувшегося темным клубком. Котёнок недовольно зашипел. Пока он спал, этот мерзавец тыкал ему в лицо лапкой, а потом ещё и обиделся, что Женя, дескать, во сне интеллигентно рукой не прикрылся. По кусочкам начал вспоминаться вчерашний вечер – подобранный во дворе чёрный комок, последняя сосиска, Высоцкий на катушке… Женя выпростал руку из-под одеяла, чтобы погладить Вову. Тот охотно подставился под огромную ладонь, будто и не дулся вовсе, сам терся башкой и урчал громче холодильника. Ластился, довольный, будто разбудил большого человека лишь потому, что было одиноко и никто не гладил. В животе забурчало. Последний раз Женя ел почти сутки назад, и нужно было срочно что-то решать, а то желудок рисковал вырваться наружу и накинуться морской звездой на первого встречного – похитителя последней сосиски. Его, кстати, тоже надо было кормить: котёнок самым хищным образом вылизывал Женины пальцы, словно приохочиваясь к добыче. Кроме луковицы, еды не было, даже жалкого пакетика сахара – последний Женя вчера утопил в чае. В банке на полке чарующе млели десятигривенные купюры на дань хозяевам перехода, но их Женя предпочёл разумно не трогать. Мало ли, как пройдет неделя, а драться с толпой бандитов, прикрывая саксофон телом, не хотелось. Он глянул на часы, прикидывая, на месте ли тетя Люба. Уборщица приходила спозаранку, терла полы, а потом два часа чаевничала, ожидая, пока юные музыканты натопают и изведут всю туалетную бумагу. У тети Любы был сын Жениного возраста, служивший пограничником в Закарпатье, поэтому к Жене она питала какую-то материнскую привязанность. В материальном выражении это означало пару печений или даже целый бутерброд с колбасой, в зависимости от того, чем тетя Люба сегодня лакомилась. Общаться с ней было тяжело: на любой вопрос у нее всегда находились рекомендации и советы, поэтому к ее помощи Женя прибегал редко, лишь когда выхода совсем не оставалось. Сегодня как раз был такой случай, потому что жрать хотелось безумно, а еще черного кормить. Женя слез с матраса и взял с полки пакетик, в котором хранил туалетные принадлежности – негоже идти в гости с нечищенными зубами. Котенок тут же спрыгнул за ним, увиваясь под ногами. – И что с тобой таким делать, зараза… – пробурчал Женя, поднимая кроху с пола и усаживая на плечо. – Будешь теперь пиратский кот. Не свались только, рожа мохнатая. Вова вцепился когтями в свитер и достойно преодолел весь путь до служебного туалета, в котором Женя обычно по утрам чистил пёрышки. Там Женя усадил его на подоконник и стал умываться, изредка поглядывая в сторону, не идет ли кто из преподов. Он не знал, можно ли в консерваторию с котенком, и почему-то думал, что непременно найдется тот пiвень, который развопится из-за неуставных зверей в храме искусства. Котенок внимательно наблюдал за Жениными движениями, ежась от поддувающего из древней оконной рамы сквозняка. К холоду в своем обиталище Женя уже привык, а вот мелкое существо, похоже, было теплолюбиво. Закрутив кран, Женя сцапал дрожащего котенка и прижал к груди. Тот благодарно мяукнул и запустил острые когти в грудину. Тетя Люба встретила его с чаем и бутербродами, на этот раз с сыром. Женя уселся на шаткий стул и устроил Вову у себя на коленях. Поглощенная своими историями, уборщица не сразу заметила котенка, которому Женя втихаря скормил сыр со своего бутерброда, а едва увидела, как всплеснула руками: – Ой, что это у нас такое! Котяра, мелкий такой! Откуда взял? – Да вот, вчера у консерватории подобрал. Замерзал, звереныш, дай думаю отогрею. Не помирать же на улице. – Какой сла-а-адкий! – Засюсюкала тетя Люба и потянулась погладить, но резко отдернула руку. – Блохастый же небось, да? Котенок поднял голову и, как Жене показалось, осуждающе посмотрел. «Сама ты блохастая», – вдруг подумалось Жене, и он в знак протеста потер Вову по лбу двумя большими пальцами. Тот радостно мяукнул и потерся об руку. – Это что же, он у тебя теперь тут будет жить? – Ну, видимо так, – Женя пожал плечами и потянулся за вторым бутербродом. От голого куска хлеба есть захотелось еще больше. – А как назвал? – Вовка. – Тю… Вовка. Имя-то человечье. Назвал бы как-нибудь нормально – Барсик там или Мурзик… Вова громко, пронзительно мяукнул, словно заявляя, что Барсиком станет только через свой собственный труп. – А это в честь Высоцкого, – пояснил Женя. – Тем более он не какой-нибудь дворовый. Смотрите, теть Люб, какой чернющий. Сразу видно – породистый. – Да уж где там, породистый… – Уборщица махнула рукой. – Как по углам ссать начнет – сразу увидишь, какой породистый. Ты хоть лоток ему сообразил? Женя растерянно покачал головой, понимая, что совсем забыл. Тетя Люба разочарованно фыркнула и полезла в тумбочку, откуда вытащила крышку от обувной коробки и пачку старых газет и сунула Жене. – Вот тебе на первое время. Газеты – это, конечно, тфу, от них вони больше, но надо же хоть что-то иметь. Кот – это дело хлопотное, я-то знаю. У меня пока Микитка рос – все время котов домой таскал, спасу от них не было. Это хоть пацан у тебя, или девка? Женя приподнял котенка над головой, заглядывая под хвост, но найденыш был таким мелким, что было не разобрать. Почему-то сразу показалось, что это мальчик, а проверить Женя даже не думал. – Ну, главное, что март придет – еще мелкий будет, слава богу. А то по весне такой вой стоит, и как их не запирай – убегают. Хорошо, если пацан, а то девка приволочет в подоле, и будет у тебя зверинец. Ты ему сыр-то не давай, – засуетилась тетя Люба, видя, как Женя расчленяет третий бутерброд. – Котам это вредно. Купи ему лучше "Вискас", или рыбку какую-нибудь подешевше, пусть жрет. А то от сыра загнётся еще, мелкий же совсем. Вооруженный крышкой с газетами и материнским напутствием, Женя вернулся к себе и поставил импровизированный лоток в углу. Вова подошел, понюхал сооружение и уселся рядом, глядя на Женю. – Чего смотришь? – Фыркнул тот. – Это лоток. Туда ссут. – Мяу, – капризно ответил Вова и ткнул лапкой крышку. – Мяу! – Повторил он настойчивее. – Ты что, стесняешься? – Хмыкнул Женя в шутку, но кот посмотрел на него так, будто ему только что нахамили. – Ладно, ладно, – он примирительно поднял руки. – Я отвернусь. Видимо, Вова и впрямь стеснялся, потому что стоило Жене уйти в дальний угол, кот напрудил на газеты и забился под одеяло, будто глубоко опозоренный таким недостойным процессом. Как и предсказывала тетя Люба, вышло вонюче, но Жене, привыкшему к постоянному запаху плесени и сырости, было побоку. Он выцепил котенка из-под одеяла и вытянулся на матрасе, усадив звереныша себе на грудь. – Вот видишь, не помер же, – сказал он поучительно съежившемуся Вове. – Нормальная коробка. Давай решим, что будем с тобой сегодня делать. Развлечений у меня немного, только Высоцкий и саксофон. И надо пожрать найти, а то мы с тобой тут совсем загнемся. Прискорбно, но факт – бóльшая часть Жениной деятельности состояла в поисках пропитания. Как небезызвестная Бланш Дюбуа, он зависел от доброты первых встречных, а теперь их таких было двое – он сам и строптивый комок шерсти, который умильно мяукал и топтался по свитеру. Сколько Женя себя помнил, он всегда был голодный. С детства начав как-то неуемно расти, он всегда завидущими глазами поглядывал на вторую порцию, но ему никогда не доставалось – у него были отец-заводчанин и такой же, как он, прожорливый старший брат. Ему, как младшему львенку в прайде, всегда доставалось меньше, но почему-то он все равно вымахал – не помешали ни пустые перестроечные прилавки, ни бедность. Теперь еды кругом было завались, полки в торговых центрах ломились от колбас всех сортов и гор шоколада, но для всего этого великолепия нужны были деньги. А Женя перебивался с хлеба на воду, собирая копейки по переходам, и конца и края этой тьме было не видно. Когда он поступил в училище и переехал в город, то чуть с ума не сошел от запахов на общажной кухне – там всегда что-то жарилось и кипело, и те соседи, кто жил на родительские средства, порой подкармливали его из общей кастрюли. Был в его жизни один лишь период, когда еды было вдоволь: весной он нашел подработку живым музыкантом в одном ресторанчике, и там, помимо скромного заработка, ему полагались местные харчи. Выбирать не приходилось – доедать полагалось то, что осталось под конец смены, но Женя с восторгом уплетал и заветренную селедку, и черствый хлеб, и даже сопливый холодец, украшенный вялыми половинками маслин. Местный повар стебал Женю за всеядность, говорил, мол, крысу запеку – ты и ту сожрешь, но Женя не обращал внимания на его подколы. Он до сих пор вспоминал это время как самое сладкое в своей жизни, и часто мечтал о том, чтобы еще хоть разок пополуночничать на забрызганной жиром кухне над полной тарелкой. Идти в переход днем, когда вся благодарная публика куковала на работе, было лишней тратой калорий. Девчата из общежития, к которым Женя на правах всеобщего любимца и коллективного недоразумения ходил подкармливаться, по утрам были на парах. Прикинув, что делать ему нечего, Женя взялся за саксофон и начал играть.