Мяу

Женька проснулся от внезапного толчка, будто что-то упало на кровать, прямо ему под ноги. Вовка любил хулиганить дома: ходил и разбрасывал вещи, и «рабочий день» у него чаще всего начинался с самого утра. Дел у него, сказать по правде, было много – своих расследований он не бросал, но при этом ухитрялся все так же писать статьи в газету, да еще и продюсировать Женькину музыкальную карьеру. Поэтому он постоянно был на проводе, договариваясь с Киевом и Берлином об очередном триумфе восходящей джазовой звезды, а Женька по-доброму ворчал, немного побаиваясь так неожиданно обрушившейся на него головокружительной славы (которая по меркам мирового бомонда была скромной, но самому Женьке казалось ни много ни мало Нобелевской премией по игре на саксофоне). Вовка мог вскочить в шесть утра, а прийти глубоко за полночь, но старался хоть иногда ужинать дома, чтобы не упустить волшебную возможность затащить Женьку в койку. Этого он, если не совсем валился с ног, никогда не упускал. Впрочем, даже в обморочном полусне Вовка мог обвивать его руками и ногами и заплетающимся языком требовать от Женьки любви – правда, обычно после таких пассажей он через минуту отрубался. В отличие от Вовки, Женька жил по режиму – хоть и включал этот режим концерт до полуночи, а потом отсыпной до обеда. Концерты обычно бывали в клубах – причем не только местных, но и столичных. Ирка подыгрывала Женьке на скрипке, а Настюха иногда пела, если была предусмотрена такая партия – удивительно легко у Женьки вышло всунуть партию скрипки в композиции для саксофона. Он успел выехать за границу и выступить в паре немецких городов – там его и нашел какой-то режиссер, заказавший ему музыку для фильма. Ее Женька уже почти дописал, но именно для кропотливой работы и нужен был режим – оказалось, что гораздо лучше творить, когда хорошо ешь и высыпаешься. Поэтому, лениво разлепив один глаз, Женька потянулся к часам на тумбочке у кровати. Те показывали девять; для Женьки теперь это была отвратительная рань, поэтому он зажмурился обратно и уткнулся лицом в подушку. Толчок повторился – то ли Вовка совсем обнаглел, то ли ему во что бы то ни стало захотелось разбудить Женьку. Иногда на него находило, и он приставал к нему по утрам; чаще всего его старания были успешны, потому что Женьке все-таки было двадцать, и льнущее к нему горячее тело он воспринимал как дар богов, а не как безрадостную повинность. Но тут никто под одеяло не нырял и не прижимался со спины своим вечно горячим телом; ему просто мешали спать, и Женька решил возмутиться. – Эй, Вовка… – буркнул он, поднимаясь, но тут же замолк – перед ним на одеяле сидел черный котенок и нахально пялился прямо на него. – Ты откуда такой? – Буркнул Женька. Котенок был маленький и чернющий, на фоне белой простыни – просто сплошной угольный комок, только две бусинки-глазки. – Мяу, – отозвался кот. – В смысле – мяу? – Переспросил Женька. Котенок до дрожи напоминал ему Вовку – такой же мелкий, такая же нахальная физиономия. Грешным делом подумалось, что полуторагодичной давности магия дала сбой, и его возлюбленный снова перекинулся в это хвостатое недоразумение. – Вовка, это ты? – Осторожно спросил Женька, протягивая пальцы к коту. Тот только наклонил голову и дерзко зыркнул. – Мяу, – послышалось в ответ, и Женька всерьез заволновался. – Вовка, ты… ты меня так не пугай, – пробормотал Женька, все еще не понимая до конца, что происходит, и дернулся от знакомого голоса: – Жека, помоги, я снова стал котом, меня расколдует только поцелуй прекрасного принца! Женька тут же повернулся на голос и увидел настоящего Вовку – тот опирался о дверной косяк, сложив руки на груди, и улыбался во всю свою нахальную рожу. В него тут же полетела подушка. – Придурок, – давясь смехом, зашипел Женька. – Это что за зверь? – Это кот, – пожал плечами Вовка, отправляя подушку обратно. – У редакции дед с корзинкой раздавал. Я не смог пройти мимо. Я теперь, ну, как сказать… аффилирован. – Аффи… чего? – Фыркнул Женька. Котенок уже успел забраться к нему на колени, свернуться там калачиком и замурчать, как трактор. Выбора у него не оставалось. – И как зовут нашу мелочь? – Не знаю, придумай. – В честь тебя назову, – мстительно хмыкнул Женька. – Будет у меня два Вовки. – Только это девчонка, – Вовка присел на кровать, откинулся на спину и тоже оказался головой у Женьки на коленях. – Я, конечно, понимаю: тебе что мальчик, что девочка, все одно. Но не надо называть в честь меня кошку. Женька накрыл его лучащуюся ехидную физиономию подушкой. Ишь ты – все одно ему, видите ли. Сначала соблазнил, а теперь еще и попрекает, извращенец. – Все равно в честь тебя назову. Принцесса, – Вовка тут же откинул подушку и посмотрел на Женьку с наигранным возмущением. – Не, ну а что, – продолжал Женька, – ты сам сказал, что тебе нужен поцелуй прекрасного принца. Котенок учтиво ретировался из комнаты и зашуршал чем-то в прихожей, а Вовка, пользуясь моментом, влез под одеяло и прижался носом к Женькиному животу. – Тогда возьми и поцелуй меня, Жека, – пробубнил он. – Или сначала поцелуй, а потом возьми. Спорить Женька не стал – заснуть обратно уже не вышло бы, а Вовка был тут, рядом, горячий и желанный, и ластился сам, щекотал живот горячим дыханием. Тем более, что Вовка настойчиво полез ему в трусы, вытащил наружу член и старательно облизал – вот так Женька в очередной раз попал в ловушку, из которой совсем не хотелось выбираться. Когда Вовка оседлал его сверху, то все-таки потянулся за поцелуем, придавливая Женьку к изголовью. Вовка любил хозяйничать: даже когда он раздвигал ноги, то почти всегда верховодил, а Женьке оставалось только слушаться и кайфовать. Вовка поелозил все еще одетой задницей по Жениному члену – впрочем, из одежды на нем были только трусы, и, вопреки его хозяйским замашкам, Женька все-таки потянулся руками, чтобы их снять. – Не-а, – Вовка шлепнул его по рукам. – Терпение, юный падаван. Тюбик смазки Вовка по-деловому прятал в щель между матрасом и кроватью, чтобы всегда была под рукой – вот и сейчас он вытащил его изящным жестом, не переставая лапать Женьку всюду, куда мог дотянуться. Исход таких ласк обычно был одинаковым – юнец Женька, который за целый год так и не смог натрахаться вдоволь, кончал очень быстро, если Вовка его не удерживал. Вот и сейчас, Вовка прижал его член у основания и велел потерпеть. Женька постарался подумать о чем-нибудь совсем несексуальном, но не вышло – когда на нем верхом сидел такой красивый и готовый на все Вовка, думать вообще ни о чем не получалось. Поэтому Женька вывернул запястья и вцепился пальцами в изголовье, наблюдая, как Вовка растягивает себя – суетливо, резко, и одновременно будто красуясь. Он был почти уверен, что у Вовки нет времени смотреть порнографию – но в такие минуты он вел себя как заправский порноартист. Видимо, талант к таким сценам был дан ему свыше вместе с купой других талантов. Бог, или кто там распределяет плюшки, решил, что фантастическая дотошность, упёртость, обаяние, хорошо подвешенный язык и порногеничность будут хорошо смотреться в одном человеке. Когда Вовка начал медленно опускаться сверху, Женька до побелевших костяшек вцепился в кровать – так хотелось кончить сразу, или хотя бы схватить Вовку за бедра и насадить на себя рывком, но даже в такие моменты у него оставалось совесть. Тем более подождать надо было совсем чуть-чуть: Вовка, разогревшись, начал двигаться сам, с каждым движением ускоряясь и нарочно сжимая в себе изнывающий Женькин член. Всего год назад Женька и не думал, что будет в его жизни такое утро, а теперь даже имя собственное помнил с трудом. Потому что кому нужно имя, когда тут такое творится. Вовка замедлился, то ли устав, то ли подразнивая: он улыбнулся и оглядел Женьку шальными глазами, в которых явно читалось, что он и сам свое имя сейчас не помнит. Тут уже было не сдержаться – Женька отцепился от изголовья, подхватил Вовку за талию, и прямо так, не снимая с члена, подмял под себя, устраивая на четвереньках. Вова и прежде был для него легким, а уж сейчас, когда жизнь наладилась, и вовсе был как пушинка – крути как хочешь, во все стороны, и трахай, как в голову взбредет. А самое главное – самому Вовке это нравилось, о чем он ставил Женьку в известность при любом удобном случае. – Поймал, – выдохнул Вовка игривым тоном. – А если поймал – держи… Женька понял намек, ухватил Вовкины запястья одной рукой и прижал к кровати, а сам навис сверху и задвигался – наконец-то так быстро и так сильно, как хотелось самому. Не то чтобы Вовка любил нежнее – но он любил дразниться, а теперь, захваченный и сдерживаемый со всех сторон, он мог только стонать и сообщать Женьке, куда и с какой амплитудой его нужно трахать. Женька кончил первым – но, не успел он прийти в себя, как Вовка бессильно застонал и обмяк под ним, явно не обращая внимания на то, что его придавили большим телом. Но Вовка не был бы Вовкой, если бы уже через минуту не завозился, устраиваясь поудобнее, пытаясь не ложиться жопой на мокрое пятно, которое образовалось на матрасе по его же собственной глупости, и одновременно уткнуться носом Женьке в подмышку, будто только так он чувствовал себя в безопасности. Такие утра случались нередко – но Женька все еще не мог поверить, что это происходит с ним. Год назад у него не было ничего, кроме саксофона – а теперь у него был дом, карьера, учеба и этот сорвиголова рядом, который, если не пропадал в праведных трудах, требовал к себе всего внимания, на которое Женька только был способен. Соблюдать рабочие дедлайны удавалось лишь потому, что дел у Вовки действительно было по горло. Суд прошел удивительно быстро и закончился за полгода - во многом благодаря Таньке. Стряхнув с себя оковы депутатской власти, она мечтала отомстить, и только постоянные Фросины наставления удерживали ее от членовредительства. Зато она была не прочь загипнотизировать пару судей, чтобы те не слушали адвокатов (депутат-таки нанял самых голосистых), а заодно и самого подсудимого, чтобы тот – как и заказывали – не мог врать. Вовка сначала злился на ее своеволие, но потом махнул рукой – в конце концов, от закона депутат уходил тоже при помощи ведьмы, так почему бы и не посадить его при помощи той же магии? И все же он вздохнул с облегчением, когда суд закончился, и Фрося утащила Таньку на другой конец света. Неделю назад им пришло длинное надушенное письмо – Фрося писала много, красиво, с вензелями и даже рисовала цветочки. Одна беда – письмо было на португальском. Женька разобрал только, что Танька по ходу письма упоминалась регулярно, а значит, была вместе с Фросей и вроде как под присмотром. Хотя после всего того, что случилось в их жизни, Женька ведьмам не доверял – мало ли на что еще способны эти странные существа, особенно вдвоем, особенно в Бразилии. А что уж говорить о других, не знакомых им ведьмах, которым после отъезда Фроси с Танькой можно безнаказанно селиться в городе… И даже учитывая, что он магии был неподвластен, всегда можно было переживать за Вовку – тем более именно Вовка всегда лез туда, где его меньше всего ждали. – Вов, а кто это такой… паддаван? – Кто? – Лениво отозвался Вовка, все еще плавающий в счастливом посторгазменном забытии. – Паддаван. – Падаван, – Вовка хихикнул. – Ты и «Звездные войны» не смотрел? Женька невнятно ответил что-то, не желая признаваться – в детстве, когда ему было положено ходить в кино на всякую фантастику, у него не было денег на билет. – Кошмар, – посетовал Вовка. – Ладно, придется показать тебе все шесть частей… о, привет, принцесса. Пока они болтали, котенок вернулся и теперь топтался лапками по Вовкиной груди. Маленький, чернявый, он очень напоминал Вовку – вот только теперь, Женька надеялся, это был настоящий котенок. Он протянул руку, чтобы погладить кроху, но та совершенно бессовестно тяпнула его за палец. – Папина девочка, – прыснул Вовка, наглаживая строптивое существо пальцами по макушке. Женька хотел съязвить что-то об их котячьем сходстве, но раздумал. В конце концов, жаловаться ему было не на что. В его пустой и холодной жизни, в которой не было никаких чудес, даже тех, что показывали мальчишкам на экране кинотеатров, однажды случилось самое большое и прекрасное чудо. И после этого чуда, даже зная, что он разрушает любую магию, Женька не мог не верить в то, что вся его жизнь чудесна. А если так, то она стоила того, чтобы жить.