My darling Healer / Моя милая целительница

      Гермиона не думала, что её первая встреча с Драко Малфоем произойдёт именно так — то есть первая с того момента, как он решил оставить её и уйти сразу после сдачи ЖАБА.       Закончив со своим последним экзаменом — Продвинутой ЖАБА по травологии, Грейнджер вернулась в гостиную, которую они, как старосты мальчиков и девочек, вместе делили. И обнаружила лишь небрежную записку, спешно нацарапанную на одном из эссе по зельям.       Я понимаю, что это неожиданно, но я должен уйти. Мы всегда знали, что это закончится так или иначе. Как бы то ни было, мы неплохо провели время. Я бы ни на что на свете не променял эти несколько месяцев. Береги себя. Уверен, ты станешь лучшей целительницей, какую этот жалкий мир когда-либо видел. Прости. —ДЛМ       Ни больше, ни меньше. Никаких «Я скоро вернусь», дописанных ниже. Записка казалась такой бесстрастной и в то же время такой личной из-за последней строчки.       И почему-то от этого было ещё больнее. Потому что он знал её. Знал о её мечтах и планах. Он знал всё и всё же оставил Гермиону ни с чем.       Не то чтобы она не пыталась его найти. За Драко она бы прошла через весь ад: как они и обещали друг другу. Грейнджер пожертвовала бы всем, пошла бы за ним куда угодно, что бы ни ожидало её в конце пути.       Но проблема заключалась в том, что если Драко Малфой не хотел, чтобы его нашли, Гермиона никак не смогла бы этого сделать. Она не знала ни одного места, где можно было бы его поискать, и не было никого, кто бы мог сказать, где Малфой мог спрятаться.       Все его друзья либо уехали из страны, либо сидели в тюрьме. Даже если бы она отважилась нанести визит в Азкабан, она понятия не имела, как ей разговаривать с Теодором Ноттом, который, вероятнее всего, попытался бы её задушить, как только увидел; или с Пэнси Паркинсон, которая скорее совершила бы самоубийство, чем позволила себе обменяться с Гермионой парой слов.       За более чем год она истратила бóльшую часть своих сбережений, разъезжая по миру и проверяя каждое известное ей поместье Малфоев. Но финансы были на исходе, а Грейнджер ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы найти Драко.       Невзирая на боль, ей пришлось сдаться. Она была в отчаянии — но не настолько, чтобы всю оставшуюся жизнь гоняться за тенью.       Драко Малфой предпочитал оставаться в тени. Подальше от неё. Возможно, счастливо живя с какой-нибудь другой женщиной.       И это причиняло боль.       Когда его не было рядом, эта боль была сопоставима с муками ада.       Она не понимала, почему он ушёл. Что было такого срочного, что он даже не потрудился всё объяснить? С чего он решил, что оставить то жалкое подобие прощальной записки — это нормально? Если быть честной, она бы предпочла, чтобы Драко не писал вообще ничего. Потому что эта записка… эта записка подарила Гермионе надежду на то, что однажды он вернётся.       А у надежды была одна особенность. Она порождает вечные страдания.       Дни сменяли друг друга, а пустота в груди у Грейнджер разрасталась всё больше и больше, пока в ней не осталось ничего вовсе. Пока бездна окончательно её не поглотила, окутав тьмой как шёлковой вуалью — вуалью, которая скоро станет её саваном.       Она проснулась от невыносимой боли в груди. Казалось, что ещё немного и грудную клетку просто разорвёт. Перед сном слёзы снова затуманили глаза так быстро, что у Гермионы не было и шанса остановить их, прежде чем они проложили влажные дорожки по щекам и стекли на подушку, намочив наволочку.       Всё это время, закрывая глаза, она видела его лицо. К её удивлению, спустя годы оно изменилось, словно он повзрослел также и в её воображении. Иногда оно было таким реальным, особенно во снах, что ей казалось, будто Драко действительно находился здесь, рядом с ней.       В такие моменты она просыпалась, исполненная надежды и облегчения, но лишь затем, чтобы снова испытать чувство, словно её окатили ледяной водой, когда глаза находили другую половину кровати… на которой никого не было.       За те семь лет, что его не было, боль не отступала ни на секунду. Если уж на то пошло, становилось только хуже.       Временами казалось, что от неё Гермиона вот-вот задохнётся: когда девушка давилась слезами, судорожно хватая ртом воздух, который больше не приносил никакого облегчения. Иногда ей казалось, что эта боль в сердце сломает её, и ощущалось это столь реально, что Грейнджер сгибалась пополам от боли под струями утреннего душа.       Но что же было хуже прочего? Она понятия не имела, что с ней происходит.       Разве могла боль от разбитого сердца быть такой сильной? Разве могла пустота в её груди быть заполнена только мужчиной, который упорно не желал, чтобы его нашли? Который не хотел иметь с ней ничего общего?       Она пробовала встречаться с другими парнями. Она пробовала случайный секс и пыталась строить отношения. Казалось, ничего не помогало: чем ближе она сходилась с кем-то, тем острее становилась боль. Будто уходя, Малфой проклял её, чтобы навсегда лишить даже шанса на счастье.       Было ли это его планом с самого начала?       Когда секс не помог, она попробовала алкоголь. Крепким напиткам: магловской водке или наимерзейшему огневиски иногда удавалось сотворить чудо — притупить боль на достаточное время, чтобы Гермиона могла поспать, не просыпаясь от бесконечных ночных кошмаров, которые были ей знакомы так же хорошо, как и сердечная боль.       Но чем больше она пила, тем меньше это помогало. Так что если она хотела хоть чего-то добиться в этой жизни, она не могла каждый божий день просыпаться либо пьяной, либо с похмелья. Преподаватели закрывали на её поведение глаза, но лишь до определённого момента: даже у Золотой девочки не было права так себя вести и оставаться безнаказанной.       Единственное, что она могла сделать, это полностью погрузиться в интенсивную стажировку на должность целителя. Программа была рассчитана на три года, и Гермиона соглашалась на любую смену в Святом Мунго, добровольно выполняя каждое порученное ей задание. Даже тогда боль не уходила, но будучи окружённой тяжелоранеными ведьмами, волшебниками и магическими существами, Гермиона забывала о своих страданиях.       Этим людям было действительно больно — с ними было что-то не так. Она ухаживала за их ранами, промывала порезы и утешала их перед тем, как они навсегда закрывали глаза. Но даже это не заглушало боль.       Потому что, с медицинской точки зрения, у Гермионы не было никаких проблем. Она проверяла — более одного раза. Сдавала все анализы, какие только могла. Испробовала на себе все диагностические заклинания, которые знала. И хотя Грейнджер не была слишком гордой, чтобы попросить о помощи, она просто не понимала, как объяснить своё состояние наставникам или другим, более опытным, колдо-ведьмам. Зная этих старых колдуний, она понимала, что те просто подняли бы её на смех за глупые вопросы.       Они бы назвали её сумасшедшей.       И, скорее всего, были бы правы.       Она и сама начала в это верить. Другого объяснения не существовало. Долбанный Драко Малфой запудрил ей мозги и заставил потерять голову во имя него. Из-за него.       Всё изменилось одним пятничным вечером, когда Гермиону срочно вызвали на работу в больницу. На самом деле она была даже рада этому: ночи пятницы были худшим временем, так как все друзья развлекались на вечеринках. А соседи были очень громкими и очень раздражающими.       С той секунды, когда она аппарировала в больницу, с того момента, как её нога пересекла порог вестибюля, Грейнджер могла поклясться, что боль в груди стала терпимее. Легче. Постепенно, с каждым сделанным шагом, исчезая.       Чувство было странным — настолько непривычным, что ей пришлось присесть на мгновение, просто для того, чтобы убедиться, что она на самом деле не сходит с ума. Однако чем дольше Гермиона оставалась на месте, тем лучше она себя чувствовала. Она наконец-то могла дышать.       И что-то звало её, невидимая нить между ней и чем-то непонятным натягивалась, притягивая, и притягивая, и притягивая…       Девушка покинула фойе, послав парочку скромных успокаивающих улыбок знакомым, встретившимся по пути. Быстро, — хотя затраченное время пролетело для неё отнюдь не так быстро, как бы ей того хотелось, — Гермиона прошла в раздевалку, чтобы снять куртку и кроссовки.       Её ждал пациент, к которому она должна была подняться на третий этаж, сам факт чего заставлял её нервничать и доставлял дискомфорт. На лбу пролегла глубокая морщина: этот этаж предназначался для магических существ и существ, способных к частичной трансформации. Наверное, это был третий раз, когда её посылали туда, а два предыдущих визита были достаточно неприятными, чтобы заставить опасаться и нового.       Не то чтобы Гермиона боялась пациентов с этого этажа. Просто, она не чувствовала себя достаточно квалифицированной, чтобы суметь оказать им должную помощь. Её знания о магических существах были не такими обширными как об обычных — о существах человеческих, а для Гермионы Грейнджер не было ничего хуже чем незнание чего-то. Ну, кроме тьмы, заставляющей гнить её изнутри, пожалуй.       Однако, по-видимому, кто-то из пациентов попросил её прийти. До этого дня она даже не знала, что такое возможно — в конце концов, это была государственная больница, а не частная медицинская клиника. В общем-то вне зависимости от странности запроса Гермиона и не собиралась спорить.       Она спустилась на этаж ниже, её пальцы неконтролируемо дрожали по необъяснимой причине. Это просто был очередной пациент, возможно, один из тех богатых влиятельных людей, которые считали, что бы целительница ни увидела — она будет держать рот на замке. Все в Волшебном мире знали, что после войны Гермиона Грейнджер хотела держаться в тени — в отличие от её старинных лучших друзей Гарри и Рона.       Возможно, этот человек думал, что она будет столь же благодарно относиться к нему. И она будет, но не из-за её прошлого, а из-за клятвы, которую она принесла, чтобы стать полноправным целителем. Независимо от того, кого она лечила, Грейнджер была связана договором об отношениях между целителем и пациентом, чем многие пользовались.       Не Гермиона.       Но она бы соврала, сказав, что срочность, с которой её попросили прибыть на третий этаж, совсем не заставляла её нервничать. Было что-то в этом таинственном пациенте, отказавшимся назвать своё настоящее имя, из-за чего желудок скручивало. Но в то же время, продолжая спускаться по старой мраморной лестнице больницы, Гермиона ясно осознала, что узел в её животе, который был там столько, сколько она себя помнила, казалось, ослаб. Процесс был медленным, ну или, по крайней мере, ощущался таковым. Каждый сделанный шаг ощущался как шаг к нормальности, к счастью. Если бы Гермиона помнила, какое оно, счастье.       Разгладив несуществующие складки на белой униформе, она взялась за дверную ручку, отчаянно сжав пальцами холодный металл. Она прочистила горло и убедилась, что бейдж с её именем на груди был хорошо виден — на случай, если пациент не поверит, что это на самом деле она.       Повернув ручку, Гермиона осторожно шагнула в палату семьдесят семь. Ей не сообщили, что за существо ей нужно будет лечить или осматривать, так что было вполне естественно ожидать худшего. Она закрыла за собой дверь каблуком туфли, содрогнувшись, когда её охватил резкий холод, царивший в комнате, и волна ледяного воздуха ударила её в грудь.       Она осмотрела комнату, не отходя далеко от тревожной кнопки у двери, которой была оборудована каждая палата, на случай, если что-то пойдёт не так. А затем она увидела это.       Клочки чёрной аврорской мантии — или, скорее, того, что от неё осталось, — были разбросаны по всей комнате, как конфетти на магловских днях рождения, вечеринки по случаю которых ей раньше доводилось посещать. Пробежав взглядом по всему помещению, Гермиона поняла, что куски плотной ткани лежали везде, куда ни посмотри. На металлическом изножье кровати висела чёрная рубашка: у неё отсутствовали рукава, а на спине было несколько дыр. Натренированный взгляд почти сразу приметил тёмные влажные пятна на ткани. Кровь. Много крови. На самом деле, вся комната провоняла кровью и гнилью, но Гермиона так привыкла к этому запаху, что поначалу даже не заметила его.       Что-то внутри подсказывало, что ничем хорошим это не кончится. Но как-то могло быть правдой, если нахождение здесь расслабляло и умиротворяло, словно невидимая рука, гладящая её щёки, утешая и успокаивая.       Она сомневалась, что человека в таком состоянии приняли бы в Св. Мунго, возможно, всё это было последствиями пребывания запертым в маленькой холодной палате. Но если этот пациент оказал такое сопротивление, его следовало усмирить, а Гермиону — предупредить, прежде чем она пришла. Особенно, учитывая пропуск и знаменитую неприкосновенность, которые гарантировались аврорам, поступавшим в больницу. Она имела дело с многими из них и знала, что в случае, если что-то пойдёт не так, вина никогда не ляжет на них. Зная их самодовольные, напыщенные задницы, она понимала, что те скорее предъявят обвинения ей или, если повезёт, — больнице за испорченную форменную мантию.       Гермиона уже была готова уйти — ради собственной безопасности. Конечно, она бы вернулась, как только бы собрала больше информации о пациенте. Но здесь она чувствовала себя так хорошо, так умиротворённо, несмотря на холод и тишину. Она чувствовала себя в безопасности, хотя каждая клеточка её тела кричала беги.       Единственным, что наполняло комнату, было неровное тяжёлое дыхание — его ритм был таким привычным и в то же время незнакомым.       Стараясь придать своему лицу безразличное выражение, она позволила своим глазам посмотреть в ту сторону, в которую сердце умоляло её посмотреть с того момента, как Гермиона открыла дверь в палату.       Поперёк горла встал ком, когда она заметила мужчину — абсолютно не мерзкую тварь, какую она ожидала увидеть, почувствовав в комнате холодный ветерок, — распростёртого на больничной койке. Всё его тело было испещрено шрамами и синяками, пятна жёлтых, красных и фиолетовых синяков были, словно краска, разбрызганы по его спине. Некоторые рваные раны до сих пор сочились алой кровью, оставляя пятна на алебастровой коже, которая, она знала, скрывалась под толстым слоем ранений и шрамов, что казался его второй кожей.       Но привлеки её внимание два тонких пореза, начинающиеся над лопатками и пересекающие половину спины, соединяясь по центру позвоночника. И хотя его кожа представляла собой мозаику, эти два пореза выделялись на фоне остальных шрамов. Казалось, крови в них не было совсем и сами по себе они были вполне чистыми: глубокими и хирургически точными, да. Но чистыми и исцеляющимися таким образом, что Гермиона поняла всё, что ей необходимо было знать.       Внезапно всё начало обретать смысл.       Нить, что заставляла её спешить сюда, притягивая, пока Грейнджер не перестала сопротивляться.       Боль в груди, что исчезала по мере того, как она приближалась к палате.       Спокойствие, что она почувствовала, несмотря на то, что её сердце бешено колотилось в груди, грозясь сломать рёбра и проломить грудину.       Гермиона снова прошлась взглядом по обрывкам аврорской мантии и только тогда поняла, что на полу были разбросаны не просто клочки мантии. Не решаясь подойти к разорванной одежде, она громко сглотнула, крепко ухватившись за поручни кровати.       Потому что наряду с кусочками этого чёрного одеяния там были такие же тёмные, если не темнее, перья. Перья, которые, как она знала, не принадлежали ни одному животному, ни одной птице.       Перья, слишком много перьев.       Их не должно было быть столько, даже если он был ранен. Как бы мало ей ни было известно об этих существах, Гермиона была уверена, что любое серьёзное повреждение крыльев не дало бы ему снова так легко их втянуть. Она подумала, что, возможно, это и послужило причиной остальных синяков, но чем дольше она осматривала его спину, тем больше убеждалась, что те взялись откуда-то ещё.       Дрожь пробежала у неё по спине, когда она заметила кровь на полу и на стене — как раз там, где лежал особенно большой обрывок его мантии. Багровые разводы на белом мраморе свидетельствовали о том, что он пытался вырвать некоторые перья.       От этого она снова содрогнулась.       Потому что Гермиона знала, что это означало и насколько опасным мог бы оказаться такой поступок.       И это осознание ей совсем не нравилось.       Она не знала, что говорить, как вести себя. Как идиотка она ждала, пока он сам что-нибудь скажет, так же, как она ждала его возвращения последние семь лет.       И, как обычно, он и не пытался заговорить, наверное, у себя в голове снова оправдывая себя тем, что у него недостаточно большие яйца, чтобы разговаривать с ней.       Гермиона была не готова к этому разговору, не прямо сейчас. Но что, если это единственный шанс, который когда-либо ей выпадет?       — Как давно ты стал аврором? — Это было всем, что она смогла произнести в тот момент. Остальным вопросам — самым насущным — придётся подождать, пока она не наберётся храбрости взглянуть правде в глаза и озвучить их.       Кроме того, ей действительно хотелось знать ответ и на этот. Определённо из профессиональных соображений, а не для неё лично. Она видела достаточно настоящих аврорских мантий, чтобы быть уверенной в оригинальности этой. Если он был аврором, значит, всё это время он был в Англии, прячась от неё.       Притворяясь, что её не существует.       Из его горла вырвался низкий рык — звук, так не похожий на него, заставил её сердце пропустить удар. Но, тем не менее, от этого звука по её телу разлилось тепло.       — И тебе привет, Грейнджер.       Она вздрогнула от того, как её имя слетело с его языка, от вибрации его глубокого, низкого голоса, почти животного. Первородного.       Ублюдок.       Чтобы унять охватившую её пальцы дрожь, Гермиона сжала полы своей формы целителя.       — Что… Зачем ты попросил меня прийти? — Она проигнорировала притяжение, диктующее ей лечь рядом с ним на кровать, она проигнорировала своё сердце, чей ритм медленно начал подстраиваться под его сердцебиение. Она проигнорировала тот факт, что находилась здесь, чтобы помочь ему, а не допрашивать. — Как ты вообще узнал, что я работаю здесь?       Очередной рык, в этот раз громче. Ему было больно, но она не была уверена, была ли это боль физическая, вызванная синяками на его теле, или что-то абсолютно иное.       — Все знают, что ты работаешь здесь.       От легкости, с которой он произнёс это, желудок скрутило. Он вёл себя так, будто ничего не произошло.       И всё же её так к нему тянуло, что Гермиона была готова простить ему все те ужасные вещи, что он сделал. Может быть, боль и ушла, но её место заняло что-то ещё хуже, опаснее.       Быть с ним рядом, как можно ближе, стало первостепенной потребностью. Ощущать его кожу на своей, находиться в его руках.       Она услышала его приглушённый смешок и поняла, что он, должно быть, мог чувствовать то же, что и она.       Борясь с нарастающим желанием поцеловать каждый его шрам, Гермиона сделала шаг назад, и щемящее чувство в груди вернулось. Она осмелилась ещё на шаг, и, ожидаемо, ощущение усилилось. Чем больше она увеличивала расстояние между ними, тем удушливее становилось вдали от него. На этот раз всё менялось не постепенно — теперь не нужны были месяцы, чтобы Грейнджер снова почувствовала себя так, словно умирает.       Секунды. Потребовалась пара шагов назад. Десять секунд. Несколько ударов сердца. О боги, она в полном дерьме.       — Я бы не стал этого делать, — предупредил он, как будто почувствовав, о чём она думала. Его плечи напряглись, когда Гермиона заставила свою левую ногу сдвинуться назад и ей пришлось прикусить губу, чтобы остановить рвущийся стон боли. Даже будучи повёрнутым к ней спиной, он, казалось, предугадывал каждое её движение, каждый вздох. — Это не пройдёт сейчас, и ты только навредишь себе, если выйдешь за эту дверь.       Мышцы на его спине напряглись, когда он сдвинулся, чтобы поддержать голову рукой, всё ещё не смотря на неё. Гермиона думала, не было ли ему страшно смотреть ей в глаза или был ли он слишком горд, чтобы извиниться за то, что всё это время вёл себя как последний говнюк. Или, возможно, его лицо тоже было покрыто шрамами, и он не хотел, чтобы она его увидела.       Она решила ему подыграть.       — Я не понимаю, о чём ты говоришь. — Ложь. Очевидная, глупая ложь.       Драко рассмеялся, словно тоже знал, что она врала. Этот смех был некрасивым, низким, почти что пронизывающим до костей. Это всё ещё был смех Драко, но он звучал так, как будто чудовище пыталось вырваться наружу.       — Ты умная девочка, Грейнджер. Уверен, ты разберёшься — то есть, если уже этого не сделала.       Гермиона тоже почти рассмеялась. Даже после стольких лет он был всё тем же Драко Малфоем, которого она когда-то знала — высокомерным и самоуверенным мерзавцем, который безмерно гордился тем, что обвёл её вокруг пальца, мужчиной, которого она знала лучше, чем кого-либо, мужчиной, который однажды пообещал провести с ней вечность.       Она не могла разобраться более чем семь лет. Не понимала, что с ней происходит и как это остановить. Как заставить боль исчезнуть. Не знала, как спать, не просыпаясь взмокшей от пота и слёз, чувствуя нехватку чего-то жизненно важного.       Это заняло считанные секунды: одного взгляда на шрамы на его спине хватило, чтобы осознать, что же было тем недостающим элементом. В осмотре не было нужды: Гермиона и так знала, чем именно он был.       — Как давно ты знаешь?       Драко глубоко вздохнул, слегка постанывая из-за того, что один из маленьких порезов вновь открылся — капли крови падали на белые простыни. Ей следовало приступить к его исцелению, она это знала, но раны казались сейчас столь незначительными. Такими безвредными.       Было бы лучше, если бы она дала ему заговорить первым. Потому что это не было пустяковым обстоятельством, касавшимся только его одного — это была их общая проблема.       — Я… это проявилось семь лет назад, за пару дней до начала ЖАБА. — Гермиону затошнило. Она прекрасно знала, что случилось за несколько дней до экзаменов, в день его девятнадцатилетия. Если у неё и были какие-то сомнения касательно того, чем он был, теперь они полностью исчезли. Её челюсть напряглась сильнее, но она ничего не сказала, вместо этого заставив губы сжаться в тонкую линию. — Я подозревал такое и прежде, с того момента, когда мы вернулись на восьмой курс, но всё это казалось таким иррациональным, абсурдным, чтобы быть правдой. А когда я был с тобой, мне было так хорошо, твоё присутствие делало меня счастливым. Так что я позволил себе сблизиться с тобой, позволил себе изучить о тебе всё, что было возможно изучить. Я позволил себе влю…       Она не могла это слушать. Гермиона перебила его до того, как он достиг точки невозврата для них обоих.       — Тогда почему ты ушёл?       Её вопрос был встречен тишиной.       Тяжёлой, невыносимой тишиной, причиняющей боль сильнее любых слов в мире.       — Я был напуган. Это всё было таким новым для меня, и я не знал, что с этим делать или даже как объяснить это тебе. Но что самое важное — я не желал тебе такой жизни…       Она снова прервала его, между тем снова сокращая дистанцию между ними. Потому что как бы сильно она ни пыталась оставаться на расстоянии, как бы сильно ни хотела покинуть палату, нить притягивала и притягивала, пока ноги не понесли Гермиону вперёд.       — Не тебе было принимать это решение, Драко. Ты мог. Ты должен был рассказать мне.       — Поверь, так было лучше, — возразил он хриплым и измученным голосом. Был ли Драко вымотан ранами или он устал от лжи и обмана? — Ну, или я так думал.       — Как это вообще возможно? Не было никаких…       Малфой зашипел: струйка крови стекла по его голове, окрасив белые волосы алым.       — Это наследственное. Но этот ген веками дремал, по крайней мере, согласно официальным записям моих предков.       Его ответов было слишком много и в то же время едва ли достаточно.       Гермиона находилась так близко к нему, что смогла услышать запах крови на его теле, пота и терпкий аромат, наполнивший ноздри и охвативший все органы чувств. Оттого она приблизилась ещё сильнее, словно в её венах зазвучала какая-то новая песня. Она знала, что пожалеет о следующем вопросе, но больше не было места пряткам, не было места играм — ни для неё, ни для него.       — Почему ты сейчас здесь?       — Разве не очевидно? Мне больно.       Боги, ей хотелось врезать ему за этот сочащийся высокомерием тон.       Но больше всего на свете ей хотелось заставить его взглянуть на неё, прекратить пялиться в уродливую серую стену напротив. Признать, что она здесь, тем более, что именно он сам об этом и попросил. Каким бы испытанием для её самообладания это ни стало, Грейнджер не побежит к нему, она заставит его ждать. Она заставит его вернуться к ней прямо сейчас.       Гермиона фыркнула:       — Мне было больно семь лет, Драко.       Она размышляла, знал ли он, думала, чувствовал ли он что-нибудь, когда они были не вместе. Если он знал, чем был он и чем были они, тогда всё это должно было как-то влиять и на него тоже. По крайней мере, так писали в учебниках.       Малфой издал новый гортанный рык — на этот раз другой. Как будто он пытался показать ей, что он тоже это чувствовал. Словно забирая всю её боль себе. Извинение, достойное Драко Малфоя — и единственное, какое она, скорее всего, сможет от него получить.       — Что с тобой случилось? — пробормотала Гермиона, когда Драко никак вербально не отреагировал на её признание. — Что заставило тебя прийти сюда сегодня? Ты знал, что я искала тебя…       — Слишком много вопросов, Грейнджер. — Тон его голоса свидетельствовал о том, что ему было не так больно, как она сначала подумала — по крайней мере, не физически. — Я ранен.       Борясь с порывом залепить ему пощёчину, Гермиона потёрла виски.       — Тебе придётся рассказать о семи годах. И лучше тебе начать сейчас.       — Меня ранили во время миссии, — проговорил он медленно, всё ещё избегая её взгляда. Она размышляла о том, чтобы передвинуть его кровать на середину палаты или, лучше, скинуть Малфоя с неё, но как бы сильно ей ни хотелось ему врезать, Гермиона всё ещё была целителем. А он — её пациентом. Драко прочистил горло, и, несмотря на то, что он её не видел, она кивнула ему, побуждая продолжать. — Мне не следует рассказывать тебе даже этого, но ты ведь умеешь хранить секреты, да? После выпускных экзаменов я записался на сокращённую подготовку авроров, которую предлагало Министерство. И я работал аврором последние пять лет…       Твою же мать.       В её груди что-то надломилось.       Гермиона подавилась слезами, которые незаметно для неё уже стекали по щекам.       — Пять лет… ты был здесь последние пять лет.       — Технически, нет. Я агент под прикрытием, что означает, что обычно меня бросают по всему миру как мешок с картошкой. Редко в Англию…       Он правда считал, что эти убогие объяснения хоть сколько-нибудь смогут облегчить всё это? Что они помогут унять боль?       Её точно сейчас стошнит. Боль, которую Гермиона ощущала ранее, не шла ни в какое сравнение с тем ножом, который он воткнул ей в живот и прокрутил. Вправо-влево.       — Я приведу тебе другого целителя. Я… я не могу, я не могу лечить тебя, или говорить с тобой, не могу даже смотреть на тебя.       Драко измученно вздохнул, скрючившись на кровати. Очевидно, малейшее движение причиняло ему боль. Хорошо, подумала Гермиона, он заслуживает страданий.       Она ждала от Малфоя ответ на вопрос, который уже и сама знала.       — Тебе известно, что никто другой не может коснуться моих ран. — От настойчивости и отчаяния, наполнявших его голос, у Гермионы перехватило дыхание. Видимо, часы болтовни закончились, когда он добавил: — Никто, кроме моей пары.       Моей пары.       Его пары.       Пары.       Пары.       Пары.       Она не так много знала о вейлах, и, по правде, это был первый раз, когда Гермиона сталкивалась с ними лично. Но она изучила достаточно, чтобы понимать, что он не врал об этом. Ну, по крайней мере, не полностью. После образования пары было крайне мало случаев, когда вейлы — особенно мужчины — в час особой уязвимости позволяли другим женщинам прикасаться к ним. Их кровь могла быть опасной, даже смертельной, для тех, кому не предназначалось её касаться, и даже если вейлы обычно представали в своей человеческой форме, они легко могли победить в схватке в случае чего.       Дело было в том, что они не образовали пару. Пока нет.       Гермиона наколдовала стул сбоку от его кровати и прислонилась к металлическому поручню, прикрыв глаза и обдумывая все возможные варианты. Она могла бы остаться и исцелить его, не обсуждая насущную и неудобную тему. Она так же могла бы уйти и никогда не возвращаться, но от малейшей мысли об этом глубоко в груди снова зарождалась боль — на этот раз тупее и не такая ноющая, но тем не менее беспокоящая.       — Я обработаю твои раны, а потом уйду, — сообщила Грейнджер, стараясь придать своему голосу твёрдость и смертельную холодность. Если он даже не взглянет на неё, то она просто сделает свою работу и уйдёт. — Есть ли среди них раны магического происхождения? Или нанесённые отравленным оружием, о котором я должна знать?       Грейнджер могла поклясться, что он ухмыльнулся, и, блядство, как она скучала по его ухмылке, сколько она готова была сейчас отдать, чтобы увидеть её. Он был так близко, но недостаточно.       — Просто старое-доброе избиение. Были только кулаки и ножи.       — Понятно, — произнесла она отрывисто. — Не двигайся.       Гермиона призвала больничную тележку с бинтами и всевозможными обезболивающими и антисептическими зельями, которые были ей нужны этим вечером. Лечить было практически нечего, не считая нескольких глубоких порезов, обвивающих его грудь, словно змеи, и трёх сломанных рёбер. Прочие его ранения исчезнут в течение пары дней — все, кроме шрамов-близнецов. Хотя не ей было решать, относился ли он к ним как к ранам или как к благословению.       — Я всегда знал, что из тебя получится отличный целитель. — Под её прикосновениями Малфой расслабился, его дыхание выровнялось, когда Гермиона склонилась над ним, осматривая его раны и борясь с желанием моргнуть, когда на глаза навернулись слезы. — Думаю, в следующий раз я получу травмы нарочно, просто чтобы ты снова прикоснулась ко мне.       — Следующего раза не будет, — рявкнула Гермиона, выливая ему на спину фиал антисептического зелья, что было сопровождено громким шипением Драко, доказывая правильность принятого решения. — Поскольку нет никаких данных о прежних случаях твоего здесь пребывания, подозреваю, тебе удавалось лечиться самостоятельно на протяжении последних пяти лет. Рекомендую тебе вспомнить, как это делается.       И хотя Драко не ответил, Гермиона заметила, как он зарылся в мягкие простыни. Вероятно, ему было известно, что она лукавит — не благодаря какой бы то ни было связи между ними, — а потому что профессия не позволила бы Грейнджер отказать ему в помощи.       Парой лёгких и точных взмахов палочкой она исцелила его сломанные рёбра. Тёплой и влажной тканью смыла засохшую на коже кровь и нанесла успокаивающую мазь на наиболее крупные синяки. В этом не было необходимости. Но Гермиона просто хотела это сделать, хотела почувствовать, как Малфой успокаивается и расслабляется. Всё это время она избегала те два пореза, которые до чёртиков её напугали. Они являлись напоминанием о том, чем он был — напоминанием о том, чем была и она.       — Есть ли ещё какие-нибудь раны, по-твоему требующие моего внимания? На животе? Или на нижней части тела?       Даже несмотря на то, что она была на работе, Гермиона не могла перестать исследовать глазами его подтянутые мускулистые руки, спину и округлость его задницы. На её щеках начал расцветать румянец из-за того, что она слишком долго изучала эту конкретную часть его тела, будучи неспособной отвести взгляд.       — Ты что, осматриваешь и мою задницу? — озвучил Драко свои мысли, проведя рукой по волосам. — Если тебе хочется обследовать всё остальное, ни в чём себе не отказывай. Одному Мерлину известно, куда могли угодить некоторые удары.       Грейнджер кашлянула и закатила глаза.       — Думаю, ты будешь в порядке.       — Как скажешь, моя милая целительница.       К тому моменту, как слово «милая» слетело с его языка, Гермиона почти закончила, и её рука случайно соскочила. Липкие, покрытые тёплой кровью пальцы коснулись правого шрама, оставленного крылом вейлы. Она отпрыгнула, чуть не сбив стул, на котором сидела, и уже открыла рот, готовая извиниться.       Но, к сожалению, было слишком поздно.       Малфой взревел, всё его тело сотрясалось от мощи его голоса, вторя вибрации голосовых связок. Без колебаний Гермиона заглушила и заперла палату. Как же глупо. Как невероятно глупо.       Прежде чем она успела бы отступить, Драко вскочил с кровати и схватил её запястье, прижимая всю руку к кровати. Её сердце бешено билось в груди, а кровь шумела в ушах, пока Гермиона судорожно пыталась найти решение — что угодно, что могло бы помочь ему.       Очевидно, никакого решения не было, но Гермиона заставила свой мозг усердно искать любую потенциально полезную ей информацию. Однако вейлы были столь редки, что их изучали немногие учёные, особенно учитывая, насколько опасными они являлись.       Она выдернула руку из железной хватки, но даже когда оказалась полностью свободной, была слишком очарованной, чтобы куда-то бежать. В голове проскочила мысль, что её тело всё равно бы этого не позволило. Всё, что Гермиона могла делать, это смотреть на Драко, с трепетом наблюдать, как его синяки исцелялись сами собой за считанные секунды, как его светлые волосы удлинялись, пока не достигли лопаток, — обычно прямые пряди завивались на концах.       Это было волшебно.       Красиво.       Но первой физической чертой именно вейлы, которую она заметила, были острые и длинные когти, в которые превратились кончики его пальцев: они цеплялись за простыни и разрывали матрас в клочья — именно это случилось с его аврорской мантией. Куски ткани и пуха летали по палате, но Гермиона знала, что Драко пытался контролировать превращение: он то втягивал, то снова выпускал когти. Его пальцы и запястья изгибались под неестественными углами, вновь заставляя его рычать.       Она хотела ему помочь. Хотела прекратить его боль, остановить трансформацию и в то же время ускорить её.       Не вполне понимая зачем, Гермиона снова положила руки ему на спину. Она была настолько глупой, что надеялась, что это сможет помочь.       — Блять, Грейнджер. — Ей едва удавалось разобрать слова из-за того, каким теперь был его голос: низким и опасным. Но всё же она не отняла рук — слишком рано. Гермиона продолжала накрывать такую площадь его порезов, на какую хватало длины ладоней, пока он полностью не выпустил когти и его тело не перестало трястись. — Убери их или я…       Наверное, он опоздал со своим приказом на секунду или две, а его голос был недостаточно строг, чтобы заставить Гермиону прислушаться.       Крылья появились из спины так быстро и мощно, что рассекли ей обе ладони — кровь из порезов брызнула ему на спину. Малфой громко зашипел, острыми когтями скребя металлическое изголовье своей больничной койки — от этого скрежета Гермиона вздрогнула.       Её не беспокоил тот факт, что кровь заливала форму, оставляя на белой ткани десятки алых пятен и разводов. Единственным, на кого она могла смотреть, был Драко: не до конца трансформировавшийся, стоящий на коленях на противоположной стороне кровати, словно раненое животное.       Его грудь вздымалась, а руки он положил на колени, крепко их сжимая будто в попытке себя контролировать.       Гермиона смотрела на него с неподдельным восхищением, если быть честной, даже с обожанием. Его крылья были самым великолепным, что она когда-либо видела. Ряды обсидиановых перьев с вкраплениями тёмно-синих и серебряных, напоминающих безоблачное небо в летнюю ночь. И только рассмотрев всю красоту Драко, она поняла, что серебряные перья располагались не случайным образом. Если знаешь, куда смотреть, они образовывали собой целое созвездие.       Дракон.       Некоторые отливали каким-то золотым цветом, отчего Гермиону захлестнула новая волна тепла и возбуждения. Эти золотые отблески рядом со звёздами, формирующими созвездие, были заметны, только когда она всматривалась в оперение, прищурившись. Или, возможно, дело было в том, что она наконец открыла своё сердце?       Казалось, мышцы Драко расслабились, когда крылья полностью высвободились, и Гермиона не смогла сдержаться, чтобы не запустить пальцы в мягкие, пушистые перья и не провести по изгибу крепкой и толстой кости, которая поддерживала всю эту прекрасную конструкцию.       Это было дурацкое, дурацкое решение.       — Глупая девчонка, — протянула вейла, глубоко дыша, из-за чего ноздри широко раздувались. Вдыхая её запах. Вдыхая смесь её страха и любопытства.       Она забыла о крови на своих руках, всё еще свежей и сочащейся из довольно глубоких ран. Одной капли было достаточно, чтобы Драко одичал. Он зарычал так громко и так быстро встал с кровати, что у Гермионы не было бы ни единого шанса, даже если бы она попыталась убежать.       Она и не пыталась.       Как могла она сбежать от чего-то настолько прекрасного? От этих потрясающих крыльев, подобных чуду, от этого красивого лица, от той безопасности, которую он излучал?       Гермиона позволила схватить себя за оба запястья, позволила этим тонким и сильным пальцам сомкнуться на её предплечьях. Малфой толкнул её на разорванную кровать, на простыни, всё ещё мокрые от его крови и пота. Это должно было вызывать глубокое отвращение — и всё же запах, знакомый аромат успокаивал её так, как никогда ранее не представлялось возможным.       Драко-вейла придавил её к матрасу, садясь сверху. Его широкие, сильные бёдра расположились по бокам от неё. Он захватил Гермиону в ловушку под весом своего тела. Малфой был тяжёлым и сильным, и она знала, что, пожелай он того, дай девушка ему хоть одну причину, Драко сломает её тазобедренные косточки и грудную клетку своими бёдрами. Не то чтобы она собиралась испытывать его терпение.       Сделав два глубоких вдоха, Гермиона набралась храбрости и открыла глаза.       Она громко ахнула, и когда их взгляды встретились, сердце в её груди растаяло. Золото снова встретилось с серебром, соединившись после вечности скитаний и одиночества. Драко наклонил голову в сторону, его взгляд смягчал черты лица, острые как бритва, и внимательно изучал её. На секунду Гермиона задумалась, смотрел ли на неё с такой тоской Драко или вейла.       Он медленно поднёс её кровоточащие ладони к своему рту и поднял брови, не разрывая зрительного контакта. Спрашивая разрешения. Его глаза закатились, а горло несколько раз дёрнулось, когда Малфой вдохнул терпкий аромат. Он снова посмотрел на девушку, всё ещё в ожидании ответа.       Гермиона слегка наклонила голову, и для Драко это стало достаточным подтверждением согласия. Его язык мгновенно оказался на ранах, и будь она проклята, если если это не было самым захватывающим ощущением, которое она когда-либо испытывала. Кончиком языка Малфой прошёлся вверх-вниз по порезам, собрал тёплую кровь и проглотил. Его язык был жёстким и в то же время мягким, а того давления, которое он обеспечивал, хватало, чтобы вырывать у Гермионы тихие стоны. Когда Драко перешёл к другой руке, она инстинктивно подалась бёдрами вверх, тем самым вызвав новое низкое рычание из его груди.       — Милая, я могу облизать тебя и там тоже, — промурлыкал он всё ещё с языком на её ладони. — Ты опьяняешь. Блять…       — Драко…       Это была опасная территория. Чем бы они ни собирались сейчас заняться. Гермиона собрала все крохи самообладания, чтобы остановить это, прежде чем она начнёт умолять Малфоя разорвать её одежду. Прежде чем она начнёт умолять Малфоя о его крови.       Гермиона провела пальцами по его мозолистым рукам, плавно перешла на шею и зарылась ими в белые мягкие пряди.       — Тебе тоже было больно? Всё то время нашей разлуки. Ты чувствовал эту боль?       Вспышка ужаса отразилась на его лице, и Драко отпустил её руку — его губы были окрашены алым.       — Тебе было больно?       — Д-да, — тихо произнесла Гермиона, внезапно осознав всю значимость своего признания. — Каждый день.       Что-то в его взгляде изменилось.       — Мне так жаль, — крепче прижимая её к своей тёплой груди, выдохнул Драко. Инстинкт вейлы защищать брал верх. — Я не знал…       — Тебе тоже было больно? — дрожащим голосом повторила Гермиона.       Он открыл глаза и посмотрел на неё, серебряные радужки туманили слёзы.       — Безумно, — ответил Драко. Его плечи напряглись, и он раскрыл крылья. Солёные капли падали Гермионе на лицо. — Сейчас ещё больнее.       — Почему?       Он гладил её по голове, время от времени перебирая пальцами косу.       — Мне больше нравятся распущенные, — Малфой проурчал это ей в самое ухо. — Так ты больше похожа на тебя.       — Драко, почему сейчас тебе больнее? — надавила Гермиона. Как это возможно, если вся её боль ушла? Насколько полно она вообще понимала всю сложившуюся ситуацию? — Я больше ничего не чувствую теперь, когда ты рядом.       Было очевидно, что он избегал ответа, хотя Гермиона уже начала догадываться, в чём было дело. Она сильнее прижалась к его груди, борясь с желанием снова погладить его крылья, когда он произнёс:       — Потому что ты не приняла связь.       Она бы соврала, сказав, что удивлена. Это было довольно ожидаемо, пусть она и надеялась, что была не права.       На следующий свой вопрос Гермиона тоже знала ответ. Она знала уже все интересующие её ответы. Ни один ей не нравился.       И всё же она спросила:       — Как я могу помочь тебе?       — Тебе придётся принять связь.       — И что произойдёт, если я этого не сделаю?       Снова повисла невыносимая тишина.       Она не была готова к ответу, когда тот вырвался из его рта:       — Ты знаешь, что произойдёт, если ты этого не сделаешь.       Гермиона почувствовала бурлящую внутри ярость.       — Так ты пришёл сюда, потому что понял, что твоё время на исходе? — Она знала, что вейлы хитрые существа, но по какой-то причине она не ожидала, что Драко — её Драко — окажется таким холодным и расчетливым.       Малфой ответил, рыча со стиснутыми зубами:       — Я пришёл сюда, потому что наше время на исходе, хотя признаю, я не был в полной мере уверен, что связь как-либо влияет на тебя. Но как только я увидел тебя, как только почувствовал твой сладкий аромат в коридоре, пока ты пыталась взять себя в руки перед входом в мою палату, я понял, что ты тоже что-то чувствовала. Не боль, я молился, чтобы это была не боль. Но я знал, что что-то точно было.       — Почему сейчас?       — Скоро мой двадцать шестой день рождения.       Гермиона оттолкнула его, вздрогнув от потери физического контакта.       — Когда вейлы достигают зрелости, не имея пары, — голос Драко дрогнул, но он продолжил: — Особенно, если связь уже проявилась, вейлы…       У Грейнджер перехватило дыхание, и она не могла заставить себя посмотреть ему в глаза.       — Не продолжай.       Он безрадостно усмехнулся.       — Ты хотела знать.       — Ты знал об этом всё время? — Малфой кивнул, втянув голову. — Почему ты не пришёл раньше? Ты думал, что прийти сюда менее чем за три месяца будет лучше, чем дать мне годы, чтобы принять решение?       — Я надеялся, что это просто глупая легенда, — легко ответил он.        Гермионе хотелось кричать.       — Ты рисковал своей жизнью, потому что думал, что всё это просто легенда? Что же помогло тебе понять обратное?       Драко скользнул рукой по простыне, и когти задели кожу Гермионы. Она подалась навстречу этому касанию, снова сокращая дистанцию между ними.       — Единственным, о чём я мог думать последние пару месяцев, была ты. Связь… каким-то образом она стала сильнее, не знаю, возможно, она пыталась подтолкнуть меня к активным действиям и найти тебя. Я чувствовал твой гнев, я ощущал твою боль. Я чувствовал всё то же, что и ты, и от нахождения вдали от тебя ухудшилось моё физическое состояние: перья начали выпадать, и кровь вейлы больше не помогала мне излечиваться так же быстро, как раньше. Я понял, что стал слабеть.       — Что насчёт всех этих перьев здесь? — спросила Гермиона, показывая на горы рваной одежды и его перьев. — Они тоже выпали?       — Нет, — его голос стал тише и приобрёл смущённые нотки. — Я пытался вырвать их.       Даже несмотря на то, что она подозревала это, Гермионе всё равно было не по себе. От того факта, что Драко пытался навредить себе… нет, от того факта, что он навредил себе подобным образом, её начало подташнивать.       — Зачем?       — Я хотел, чтобы сущность вейлы исчезла.       — Ты же знаешь, что это не просто крылья…       — Да что ты говоришь, Грейнджер? — он злобно усмехнулся сквозь стиснутые зубы. — В конце концов, мой план не увенчался успехом, ведь так?       Гермиона не знала, что сказать.       Внезапно она поняла, что вообще ничего не знает. Разум говорил бежать, пока не стало поздно, но сердце молило остаться, сблизиться с Драко, прежде чем он снова уйдёт.       И она поняла, что слишком долго страдала от боли, чтобы добровольно снова вернуться к тому жалкому подобию жизни, какое было у неё раньше. Она хотела быть ближе к нему, в безопасности кольца его рук. Она хотела узнать другую его сторону: сущность вейлы, которая сделает всё что угодно для неё вне зависимости от того, хочет Гермиона этого или нет.       — Позволь прикоснуться к ним, — с напором попросила она. Малфой вздёрнул брови. — Дай прикоснуться к твоим крыльям.       — Не могу обещать, что буду способен себя контролировать, если разрешу. Твои прикосновения к моей коже обжигающие, но… я не знаю, что может произойти.       Сделав глубокий вдох, Гермиона начала расстёгивать свою форму, и её дыхание внезапно сбилось. Глаза Драко следили за движениями её пальцев, наблюдая, как она расправляется с каждой новой пуговицей.       — Если я должна стать твоей парой…       — Ты не должна быть моей парой, — злобный рык вейлы. — Ты и есть моя пара.       — Позволь прикоснуться к ним, — прошептала Гермиона, готовая к новому приступу гнева. Драко сглотнул и медленно кивнул. Его когти впились в простыни.       Сначала она потёрла ладони друг о друга, чтобы они были тёплыми и приятными ему. Хотя не то чтобы он возражал. Не теряя самообладания, Малфой следил за ней с осторожностью. Его челюсть напряглась, когда Гермиона протянула руку. Её ладонь зависла на некоторое время над этими прекрасными крыльями, прежде чем она набралась смелости вновь дотронуться до них.       Драко утробно зарычал, когда женские пальчики погладили перья: правой рукой она провела по мягким пёрышкам созвездия. От этого рыка его грудь так же, как и крылья, охватила дрожь, но Гермиона не испугалась.       Как раз наоборот. Гладить его перья казалось очень естественным процессом. А блаженное выражение лица Драко подсказывало, что она всё делает правильно. Девушка придвинулась ближе и села на колени рядом с ним, но настороженный взгляд ни на секунду не отрывался от неё. Она обняла Драко за плечи и промурлыкала ему на ухо:       — Как мне принять связь?       Он напрягся, обвивая руками её талию. Острые когти разорвали ее униформу, и Гермиона была почти уверена, что один из них до крови поцарапал кожу. Ей было плевать.       — Как мне принять связь? — спросила она, пока Малфой водил рукой по её спине вверх-вниз, разрывая ткань напополам. Все еще прижимая её голову к своей шее, он переместил руку, чтобы повторить те же действия на её груди.       Форма целителя собралась лужицей у её коленей, и Драко оттолкнул её. Его глаза искрились жаждой, пока он исследовал взглядом обнажённое тело перед собой.       — Боги, ты так прекрасна. — Он облизал губы, указательным пальцем поддевая лямку зелёного бра. — Это для меня, милая?       — Драко… — прохрипела она, когда Малфой потянулся и расстегнул её лифчик, на холодном воздухе соски сразу затвердели. Он обхватил одну грудь с удивительной нежностью, покручивая сосок между пальцами. Сжимая почти до боли. Боги, она скучала по нему. По его сильным рукам. Яростным поцелуям. Его теплу. По нему. — Связь…       — Дай мне сначала на тебя посмотреть, — снова рык. Её тело охватил жар, когда Драко наклонился, чтобы осыпать сотней поцелуев её ключицы, а затем грудь. — Такая милая. Такая сладкая.       — Ты не смотришь, — хрипло произнесла Гермиона, хотя ей бы и не хотелось, чтобы Малфой останавливался. Время от времени она снова гладила его крылья, лениво выводя пальцами круги на каждом пёрышке. — Просто расскажи мне.       Не отрываясь от её груди, он пробормотал себе под нос:       — Я должен укусить тебя, полностью трансформировавшись.       — Как сейчас?       — Да, Гермиона, как сейчас.       — Сделай это.       Уверенность, которой сквозил её голос, заставила Драко прервать нападение на её соски и поднять глаза прямо на неё.       — Что?       — Ты слышал.       — Да, слышал, — мягко усмехнулся Драко. — К сожалению, связь может быть установлена только во время менструации. Которой, как я думаю, сейчас не происходит.       Гермиона кивнула.       — Тогда на следующей неделе.       — Действительно?       — Будто бы ты не знал, — парировала она, откидывая голову, когда Драко продолжил сжимать её грудь. — Ещё, мне нужно больше.       — Ты насквозь промокла, не так ли? Я чую это… Боги, Грейнджер.       Она не отрицала, потому что с чего бы ей это делать? Было что-то невероятно возбуждающее в том, как говорил Малфой, в том, как он ощущался. Гермиона хотела его. Она хотела его прямо сейчас.       Почувствовав её отчаяние, Драко опустил её обратно на кровать и, обхватив её колени, развёл ноги достаточно широко для себя. Его глаза потемнели, когда взгляд достиг и остановился на вершине женских бёдер. Малфой втянул острые когти и сдвинул её трусики в сторону, раздувая ноздри, чтобы как можно глубже вдохнуть мускусный запах.       — Позволь мне сначала попробовать тебя, — сказал он, пока Гермиона не начала умолять его о члене. Его пальцы очень легко коснулись её клитора, собирая сладкие соки. — Хорошо?       Даже не зная, на что соглашается, она кивнула, отдаваясь во власть Драко. Он одобрительно хмыкнул и наклонился для поцелуя. Его крылья расположились по обеим сторонам от пары.       Схватив мокрую ткань трусиков, Малфой потянул её и разорвал полоску кружева. Он водил пальцами вверх и вниз по её центру, скользя между шелковистых складок. Погрузив два пальца внутрь, Драко вызвал у Гермионы громкий стон, но сразу отстранился, размазывая её горячее возбуждение по внутренней поверхности бедра.       — Побудешь хорошей девочкой для меня, моя милая целительница?       Гермиона заскулила, сжимаясь вокруг пустоты.       — Д-да.       — Приподними бёдра, — приказал он, разрывая поцелуй, одна из его рук скользнула к женской спине, поддерживая её, когда Гермиона подчинилась его приказу. — Прекрасно, оставайся в этом положении, пока я трахаю тебя, договорились?       Но её ноги затряслись в ту же секунду, когда Малфой снова ввёл в неё пальцы и начал толкаться ими в бешеном темпе. Она знала, что Драко так же отчаянно нуждался в этом, как и она, если не больше.       Мышцы бёдер уже горели, но руки Малфоя поддерживали её и не давали свалиться на кровать. Она застонала и сжалась вокруг его пальцев, спина выгнулась, а пятки с силой упёрлись в матрас, когда он подвёл Гермиону к краю. Он всё сильнее и сильнее растягивал её, толкаясь глубже и глубже.       — Хорошая девочка, — похвалил Драко, вынул пальцы и дочиста облизал их. — Моя, — произнёс он, нависая над ней и проводя языком по ее горлу. — Моя, — повторил он, когда его крылья коснулись её обнаженной шеи, сомкнувшись вокруг, чтобы защитить и согреть. — Моя. — Очередной грязный поцелуй прямо над бьющейся жилкой на шее. — Моя. — Собственнические нотки в его голосе послали табун мурашек вдоль позвоночника, его острые зубы вонзились в её кожу, и из ранок, образующих собой полумесяц, выступила кровь. Сначала Драко просто прижался к ним языком, ожидая Мерлин знает чего, и только потом, успокаивающе, слизал всю кровь.       Это опьяняло. Казалось ненастоящим. Ощущалось, будто она одновременно умирает и рождается заново. Чувствовалось как слишком много и в то же время недостаточно, и всё это захлестнуло Гермиону. Захлестнуло настолько сильно, что её глаза снова наполнились слезами.       — Я сделал тебе больно? — спросил Драко, почувствовав вкус соли на её щеках и подбородке. — Позволь позаботиться о тебе. — В его голосе была немая мольба, отчаяние, так ей хорошо известное. — Я сделаю так, что тебе будет хорошо, Гермиона, — пообещал он, зарываясь в изгиб её шеи, облизывая, целуя и посасывая. — Моя пара.       В этот раз слово спровоцировало внутри неё целый взрыв.       Все те чувства, что были закупорены внутри неё последние семь лет, всплыли на поверхность, смешавшись с усталостью и волнением, вызванным сегодняшней встречей. Точно так же, как это делал Драко, они заставляли её чувствовать одновременно всё и ничего.       И только когда Драко снова пробормотал ей в ухо «моя прекрасная пара», Гермиона поняла, что это всё, чем она являлась сейчас, и кем будет до конца своих дней, если примет эту связь: чьей-то парой.       Не Гермионой Грейнджер, не целительницей, ради должности которой она так усердно работала, не женой или девушкой. Нет, всё это ушло на второй план, когда она вошла в треклятую палату пару часов назад. Её собирались низвести до чего-то, чего она никогда не хотела, о чём никогда не просила.       Она могла бы пережить боль, но это? Это навсегда.       Как только она примет связь между ними, пути назад не будет. Не будет вторых шансов, нельзя будет уйти или расстаться. Если она когда-нибудь прикоснётся к другому мужчине, её пара разорвёт его на куски голыми руками. Если она когда-нибудь захочет побыть одна, её пара обязательно превратит её жизнь в персональный ад.       И речь шла о Драко Малфое. Он был собственником и достаточно упрямым, будучи человеком, но в своём обличие вейлы? Гермиона была уверена: он сожжёт мир дотла, если кто-то просто посмеет взглянуть на неё. И даже если у неё больше не осталось друзей, могла ли она подвергать риску других?       Действительно ли она хотела по доброй воле рискнуть всем: своей жизнью и карьерой ради Драко Малфоя? Драко Малфоя, который бросил её на более чем семь лет, не оставив ни словечка объяснений. Мужчины, который посчитал, что может принимать решения за них обоих, заставив Гермиону поверить, что она ничего для него не значит? Что, если она снова ему наскучит?       Гермиона подозревала, Малфой думал, что она падёт на колени, умоляя его о прощении. Его высокомерие было достаточно велико, чтобы так считать, и он знал, что она сильно его любила, даже не зная о его истинной природе. Будь у неё больше времени, Гермиона провела бы исследование на предмет того, что именно происходит между ними. Попыталась бы найти лекарство, несмотря на то, что, скорее всего, его не существовало.       Внезапно её охватил страх. Гнев. Блуждающие по её телу руки и губы, ещё мгновениями ранее доставляющие ей такое удовольствие, теперь казались наказанием. Проклятьем.       — Грейнджер? — позвал Драко, почувствовав её растерянность. Его твёрдый член упирался ей в живот, слегка подрагивая при каждом вдохе мужчины. — Ты в порядке?       Помимо понятного беспокойства, в его голосе слышалось что-то ещё, что-то, отчего кровь стыла в её жилах. Это был его собственный страх, подпитываемый чувством собственничества вейлы, подпитываемый её желаниями.       Гермиона больше не была так уверена, что сможет это сделать.       Не была уверена, правда ли она хотела такую жизнь или же её просто заставили поверить, что хотела. Возможно, Малфой нарочно забрал её боль, чтобы обманом заставить принять связь. Чтобы заставить её сделать то, чего хотел он сам.       — Я… мне нужно идти, — сказала она, высвобождаясь из его рук. Он громко захлопал крыльями, но не стал её останавливать, по крайней мере, сначала. Гермиона наколдовала новую форму: чистую и целую. — Это неправильно.       Он мрачно рассмеялся у неё за спиной.       — Неправильно? Это обусловлено законами природы, моя пара. Не существует ничего более правильного, чем это. Чем мы.       Гермиона понимала, что обернувшись и взглянув на него, совершит ошибку и не сможет больше уйти. Она должна быть сильной.       В запасе оставалось ещё несколько месяцев. Есть вероятность, что ей удастся исследовать данную проблему и спасти его и её. Она не возражала, чтобы боль начала медленно возвращаться.       Гермиона терпела её семь лет.       Она выдержит ещё пару месяцев.       — Это убьёт меня, — проговорил Драко с такой болью в голосе, что Гермионе пришлось крепко зажмуриться, чтобы не посмотреть на него. — Грейнджер…       — Прости, Драко, — она задыхалась, слёзы уже катились по её щекам. — Мне правда жаль.       Она почувствовала утробный рык ещё до того, как услышала его, земля под ногами содрогнулась.       — Ты вернёшься? — спросил Малфой, понизив голос.       Гермиона палочкой отперла дверь, молясь о том, чтобы успеть покинуть палату, прежде чем он погонится за ней. Она знала, что теперь вейла полностью одержала верх над ним — вейла, с которой ей предстояло создать связь.       Вейла, от которой она была в ужасе.       — Я не знаю, — честно ответила Гермиона, поворачивая ручку. И когда дверь за её спиной захлопнулась, девушка почти согнулась от боли. В своей груди она чувствовала его злость, она ощущала его жажду разрушать, сжигать, найти её. Она чувствовала, что ему больно, больно так сильно, что всё внутри сжималось, и все же Гермиона ушла, пробормотав, ни к кому конкретно не обращаясь: — Я правда не знаю.       И в этот раз это не было ложью.