My darling Healer / Моя милая целительница

      11 июля 2004       Длинные шпильки туфель вязли в мокрой земле, пока она шла по кладбищу, держа в руке чёрную розу. Дрожащие ватные ноги не помогали, впрочем, как и все взгляды, прикованные к её фигуре, пока она приближалась к закрытому гробу.       Сердце глухо билось в груди, каждым болезненным ударом наполняя её чувством страха и вины. Пробежав глазами по маленьким стульчикам, выстроенным в линию перед гробом, она поняла, что осталось только одно место — её. Казалось, священник ждал последнего гостя, наиболее нежеланного здесь, поэтому Гермиона просто кивнула. Едва склонив голову.       Церемония началась, и никогда прежде в жизни она не опускала свои окклюменционные стены так быстро. Подавляя все звуки вокруг, концентрируясь только на прерывистом дыхании. Она не могла сломаться сейчас — не когда все пришли оплакать его.       Взгляд инстинктивно опять метнулся к гробу, как бы сильно она ни старалась не смотреть на него. Гроб был огромный — настолько большой, что, вероятно, его увеличили, чтобы весь он смог поместиться. Осознание было словно удар под дых, колени грозились подогнуться.       Никогда больше она не увидит его красивых крыльев, потому что они будут погребены с ним в холодной грязной земле. Должно быть, он умер в обличье вейлы: скорее всего, он умер, когда…       Боги.       Хватка была такой отчаянной, что острые шипы цветка вонзились в кожу и теперь с запястья стекали капли тёплой крови, но она лишь сильнее сжала руку. Она заслужила это.       Ей нужно было сконцентрироваться на чём-то другом — чём угодно, только бы не смотреть на гроб, только бы не обращать внимания на толпу, рассматривающую её с нескрываемым отвращением и ненавистью. Она впилась застланным слезами взглядом в носы своих туфель, теперь покрытых толстым слоем глины. Слишком дождливо для июля — даже для Англии. Тёмные тяжёлые облака растянулись над горизонтом, грозя пролиться безжалостным, очень холодным летним дождём.       Дождь стал бы благословением, подумала Гермиона.       Лишь бы отвлечь всеобщее внимание от её прихода. Лишь бы скрыть слёзы, которые Грейнджер с таким трудом сдерживала.       Зачем она вообще пришла? Ей здесь были не рады. Она чувствовала себя незваным гостем, даже хуже — убийцей, пришедшей на похороны своей жертвы. Как же это неправильно.       — Это не твоя вина. — Он мгновенно оказался рядом — подошёл так тихо, что Гермиона даже не заметила. Его рука легла на поясницу, выражая необходимую, но нежеланную сейчас поддержку. Но она была слишком эгоистична, чтобы оттолкнуть его, слишком отчаянно нуждалась в этом прикосновении. — Они поймут.       Её душили слёзы и уродливый смех, который был слишком неуместен, но сдержать его было невозможно.       — Ложь помогает тебе почувствовать себя лучше? Менее виноватым?       Мужчина не ответил, но Гермиона услышала, как он прерывисто выдохнул. А потом ещё раз. Она не осмеливалась посмотреть на него сейчас, стараясь удерживать фокус на священнике и его словах, абсолютно не достигавших её ушей. Но она чувствовала напряжение в его теле, силу в его прикосновении, которое предназначалось не столько для её утешения, сколько для его.       — Я не чувствую себя виноватым.       Она не верила ни единому его слову, но было не место и не время устраивать сцену. Всё невысказанное повисло между ними подобно гильотине, и Гермиона знала, что, в конце концов, оба они лишатся голов.       И хотя бросать ему такое в лицо было больно, она повернула в его животе нож, обличённый в её низкое рычание:       — Конечно, не чувствуешь. — Грейнджер знала, что все слушают их или, по крайней мере, пытаются. Её это больше не волновало. — Ты получил что хотел, когда он умер.       Она ощутила ту боль, которая пронзила его вместе со злобными словами. И она не жалела. Не сейчас, не когда люди вокруг всхлипывали и плакали, не когда женщина в первом ряду рухнула на колени, и от её громких рыданий Гермиона крепко зажмурилась.       Мир вокруг превратился в белый шум, все голоса слились в один.       — Вообще-то он был моим другом, — это было всё, что рядом стоящий мужчина произнёс голосом, сочащимся болью. Разочарованием. Но ладонь не покидала её спины, всегда такая большая, всегда такая сильная.       Гермиона чувствовала вину за то, как откликалась на его прикосновение, как тянулась к безопасности его рук. Винила себя за то, что пришла сюда, за чёртову розу. За всё — она чувствовала себя виноватой за всё.       — Это не твоя вина, — повторил мужчина более мягко. Кончиком носа он провёл по её уху.       Так неправильно.       Всё это было абсолютно неправильно.       Но всё же Грейнджер тоже сделала шаг назад, когда он отступил.       — Не твоя вина.       Это была неправда, гадкая ложь. Но, возможно, она поможет Гермионе почувствовать себя лучше, возможно, если он повторит это ещё раз десять, она даже поверит.       — Я не хотела этого, — прошептала она. Слёзы, с которыми она долго боролась, теперь текли по щекам. Нескончаемый поток боли и вины. — Я не…       Он обвил рукой её талию, притягивая ближе к себе — настолько близко, насколько возможно.       — Я знаю, Гермиона. Я знаю.       Она полагала, что так ему было проще. Принять судьбу, принять тот факт, что их лучшего друга навсегда закопают в землю. У него было гораздо больше времени, чтобы научиться жить с этим — с проклятьем, которое никто из них не выбирал.       Возможно, он просто притворялся сильным, зная, что ей это необходимо. Может быть, всё это была лишь игра, чтобы Гермиона чувствовала себя в безопасности.       Ей следовало бы это знать.       Но она не могла заставить себя разорвать эту связь. Она и не хотела.       Июнь 1998       Он хотел, чтобы сущность вейлы внутри него исчезла.       Боги, он бы сделал что угодно, лишь бы избавиться от неё, от этого существа, паразитирующего на его организме, от тьмы, пробирающейся в мозг. Но тварь была безжалостна. Непобедима.       Она была частью него, но наиболее сильной частью. Сфокусированной на выживании. Сфокусированной на ней.       И Драко Малфой был достаточно глуп, чтобы позволить этому уговорить себя сблизиться с ней. Не то чтобы он всё ещё её ненавидел. Ненависти не было уже какое-то время. Единственный плюс войны был в том, что она помогла отбросить все предрассудки, которые ему внушали всю жизнь.       Да, он считал её привлекательной. Даже красивой. Тео не забывал напоминать об этом как минимум дважды в день, когда они пересекались с ней в коридорах или занимались в одном классе. Друг дразнил и подначивал его, как будто бы монстр внутри Драко скармливал Нотту ту же ложь, что и Малфою.       Пытаясь сбежать от правды, Драко убеждал себя в том, что причиной всему было влияние Тёмного Лорда, таким образом сказавшееся на нём за прошлый год. Он не мог… Не хотел принимать то, что на самом деле происходило с ним. Ему были известны история и наследие его семьи, но он не мог заставить себя посмотреть правде в глаза.       Когда голоса в голове стали громче, Малфой сблизился с Гермионой Грейнджер., чтобы притупить гнетущее чувство разлуки с ней, заставить голоса замолчать. И быстро осознал, что её присутствие успокаивает темноту внутри, заставляет монстра урчать от удовольствия, и прекращает его злобное шипение.       Было так приятно, невероятно заманчиво поддаться этому чувству. Этому спокойствию. Головные боли прошли, и теперь он снова мог спать спокойно, без кошмаров. Драко поверил в то, что никакого монстра в голове никогда и не было.       Даже Тео, который сначала отказывался даже садиться рядом с Грейнджер и называть её как-либо кроме невыносимой всезнайки, казалось, привык к её присутствию. Это было всем, о чём Драко мог просить: его лучший друг и девушка, которые ладили друг с другом. Он не испытывал ни искорки ревности, когда видел их вместе, словно что-то говорило ему, что Тео безобиден.       Конечно, он был безобиден. Он был его лучшим другом. Братом. Самым близким после членов семьи человеком для Драко.       Это были самые умиротворённые месяцы в его жизни, наполненные радостью, спокойствием, и этой безрассудной юношеской любовью. Они помогали друг другу исцеляться. После войны, которая так много забрала у них обоих: она была рядом всякий раз, когда видела, как он ломается, и он был с ней, когда она плакала, и плакала, и плакала, пока слёз совсем не оставалось. Они страдали, но страдали вместе. Становилось легче. Почти катарсис. Это дарило им надежду.       Пока вейла не вернулась снова: более требовательная, опять нашептывающая на ухо. Опутывая его своей тьмой, потому что хотела больше.       Не крови, не насилия. В отличие от прежнего монстра, она не хотела, чтобы Драко пытал или убивал. Нет, вейла хотела больше Гермионы. Окончательную цену связи ему ещё предстояло понять.       Он сильно нервничал, прежде чем предпринять этот шаг в отношениях с ней, потому что он был девственником — оба они были. Он не знал, что делать, и так боялся причинить ей боль, что откладывал всё до тех пор, пока Гермиона сама не решила, что они ждали уже достаточно долго.       Вейла сгорала от возбуждения, поняв, что сейчас произойдёт, она мурлыкала Малфою в уши похвалы, направляя его руки и рот, говоря, что делать, когда его человеческие инстинкты подводили его. Так было проще, но, с другой стороны, ощущалось как вторжение.       И Драко не знал, как сказать Гермионе об этом.       Потому что после той ночи он был полностью уверен в том, чем являлся. Было глупо это отрицать — не когда он прибежал в ванную и, открыв рот, увидел удлинённые клыки.       Укуси её.       Укуси её.       Укуси её.       Слова звучали в голове как предупреждение, не просьба. Это был приказ. Вот, чего хотела вейла, что было нужно, чтобы завершить связь. Брачную связь.       Боги, Гермиона не заслужила этого.       Не заслужила быть всю жизнь привязанной к нему. К монстру, который прятался внутри него в ожидании момента, когда сможет вырваться на свободу.       Она была так прекрасна, так невинна, спящая на его маленькой кровати. Он — или вейла, или, возможно, они оба — чувствовали запах её крови на простынях, пота на её коже.       Укуси её.       Нет, Драко сопротивлялся. Он не будет этого делать.       Глупый мальчишка.       ЗАТКНИСЬ!       Он не думал, что это сработает, однако до самого утра голос в голове больше его не беспокоил. Прежде чем вернуться в свою спальню, Драко прикусил полотенце, чтобы острые клыки стали прежними. Последнее, чего он хотел, это причинить боль Гермионе.       Пока он шёл к его красивой, спящей девушке, Драко понимал, что есть два варианта развития событий: избавиться от вейлы или уйти самому.       Март 2004       Больно.       Мерлин, как же больно.       А она даже не вышла из чёртова коридора.       К тому моменту, когда она подошла к лифтам, ноги уже гудели от боли и были не в состоянии поддерживать груз на её сердце, продолжающий увеличиваться. Будто Гермиона проглотила ведро базальта.       Она упала на колени, скребя ногтями мраморную плитку, наверняка достаточно сильно, чтобы оставить царапины на старом красивом камне. На третьем этаже было чисто. Немногие магические существа достаточно доверяли целителям, чтобы добровольно приходить сюда. И ещё меньшее количество из них захотели бы быть зарегистрированными в министерской базе, даже если бы это стало единственной преградой между жизнью и смертью.       Боги, Гермиона чувствовала себя так, словно умирает, и всё же единственным, о чём она могла думать, был мраморный пол.       Возможно, это было к лучшему, может быть, ей нужно было отвлечься — так же, как в течение последних семи лет своей жизни. Возвращение Драко ничего не значило. Как и то, что всё это время он был буквально здесь, прямо у неё под носом.       Это… существо внутри него ничего не значило.       Как профессионально с твоей стороны, Гермиона, мысленно укорила она себя и резко повернула голову к двери, которую только что закрыла. А что, если ему нужна помощь?       Она разрывалась. Разрывалась между непрекращающейся потребностью помогать и собственной мелочностью. Разрывалась между болью и облегчением. Разрывалась между желаниями сердца и тем, что диктовал разум.       Гермиона была не против нести ответственность за кого-то другого, но и не горела подобным желанием, просто, после многих лет, проведённых с Гарри и Роном, она привыкла. Приняв решение стать целительницей, она понимала, что ей придётся нести ответственность за жизни других людей. Но она также знала, что существуют вещи, на которые невозможно повлиять: наблюдать смерть пациента всегда было тяжело.       Потребовались месяцы, если не годы, чтобы научиться притуплять эту боль. Десятки разговоров с другими целителями и часы сессий с психологом, чтобы понять, что она была не виновата. Она приняла на себя эту ответственность и смирилась с призраком смерти, всегда маячащим за углом. Вечно в ожидании провала.       Однако, с Драко всё было по-другому.       Гермиона ненавидела… мечтала ненавидеть его за это. Она знала, что он не выбирал оказаться связанным с ней так же, как и она, но вот держать это в секрете в течение семи лет уже было его решением. Грейнджер не купилась ни на фальшивую заботу в его голосе, ни на одно из его жалких оправданий.       Он должен был рассказать ей в тот же день, когда понял, чем являлся и что всё это значило для них обоих.       Он должен был рассказать и позволить ей решать, что она будет со всем этим делать; дать ей больше трёх месяцев, чтобы решить, готова ли она буквально выбросить свою жизнь в урну и образовать связь с мужчиной — и существом, — которые ни разу не потрудились проверить Гермиону, бросив её.       Но пока она не услышала его низкий рык, пока её голова не ударилась об эту красивую плитку, окрашивая ту в алый, она не осознала, что выбора не было никогда. Просто Драко любезно позволил ей верить в его наличие.       Бровь была рассечена, и вниз по лицу стекала струйка крови.       Из палаты Драко послышался новый рык, отчаянный, первородный.       Гермиона слышала, как он боролся с ремнями, которыми она, уходя, привязала его руки и ноги.       Ей правда хотелось уйти.       Но желание приползти к нему обратно было сильнее, и оно толкало каждую клеточку её тела вперёд. Так что Гермиона ползла, оставляя за собой след из маленьких красных капель. Словно дорожку из хлебных крошек, по которой она потом смогла бы вернуться домой, когда закончит.       Как будто бы из всего этого был какой-то путь назад.       Сентябрь 1998 — Драко       Кровь была повсюду.       Разбрызгана по стенам, размазана по простыням, и теперь наполняла ванную, в которой он стоял на коленях. Одной рукой держась за бортик, а в другой сжимая кинжал, который он принёс из своих хранилищ.       — БЛЯТЬ, — проводя по основанию крыльев, прорычал Драко с так громко, что от крика дрожали стены. Перьев выпадало всё больше и больше, из десятков ран, что он сам себе нанёс, сочилась кровь. Он резал всё глубже, и от звука скрежещущего по кости лезвия ему захотелось проблеваться.       Новый надрез, новая струя крови.       Тёмной, почти чёрной крови.       Он умрёт. Он умрёт, если не поторопится. Уже чувствуя головокружение и слабость, он снова занёс руку, дыхание сбилось, когда нож вонзился в правое крыло. Возможно, ему стоило взять блядский меч.       Остановись, идиот!       Он мрачно рассмеялся, мраморная ванна от его железной хватки трещала и крошилась. Но он не раздумывал, отрезая по меньшей мере половину крыла.       Ты умрёшь, глупый мальчишка.       — Хорошо, — прорычал Драко. Он хотел умереть.       Он умрёт всё равно.       Так что он снова занёс кинжал, мышцы напряглись до боли, а голос охрип от криков.       Ещё чуть-чуть.       До конца осталось немного.       Ты убьёшь её.       Сентябрь 1998 — Гермиона       Словно её жизнь за последнюю пару месяцев была недостаточно жалкой — даже идеальные ЖАБА никак не улучшали ситуацию — так ей ещё, похоже, предстояло провести собственный день рождения, обнявшись с унитазом и извергая из себя, по-видимому, не только содержимое желудка, но и сам желудок в том числе.       Это случалось не впервые с того момента, как… как ушёл Драко. Когда она впервые проснулась от подступающей к горлу желчи в июле, Гермиона испугалась, что могла быть беременна. Но, сделав по крайней мере десять тестов на беременность и сходив к гинекологу, она убедилась, что дело было не в этом.       Новость одновременно принесла облегчение, но и, с другой стороны, заставила волноваться ещё больше. Потому что, когда такая вероятность была исключена — как и любое другое известное ей заболевание, — она поняла, что у её болезни не было никакой убедительной причины.       Но в этот раз, было что-то помимо тошноты. Гермиона чувствовала это даже костями, когда грудь снова содрогнулась уже Мерлин знает, какой раз за ночь. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и вздрогнула, увидев на руке алые разводы.       Что за ужасный день для двадцатого дня рождения? Возможно, всё же следовало принять предложение Джинни или Тео пойти куда-нибудь проветриться. Может быть, алкоголь заглушил бы боль, особенно в спине, от которой было почти невозможно ходить.       Болело так, будто кто-то резал её кожу ножом, но на ней не было никаких следов. Ни порезов, ни крови.       Но, боги, как же больно.       От боли Гермиону снова вывернуло и тошнило так долго, что, в конце концов, у неё не осталось сил даже на то, чтобы просто поднять голову и вытереть рот. Её рвало уже слезами, которые заливались в горло и заставляли ими давиться.       Она не хотела умирать. Гермиона пережила охоту за крестражами и пытки Беллатрисы не для того, чтобы умереть в собственной ванной, жалкая и одинокая. Она была Золотой девочкой.       Но в ней больше не осталось ничего золотого.       Только тьма, боль и удушающая вонь рвоты и крови.       3 июня 2004       — Либо он, либо я, Грейнджер, — рявкнул Драко, так сильно обхватив женские запястья, что Гермиона вздрогнула. Её грудь тяжело вздымалась, губы тряслись, а слёзы продолжали заливать лицо. — Ты не сможешь спасти нас обоих.       Ради чего она бежала от войны?       Гермиона не смела играть в Бога. Как она могла решать, кому жить, а кому умереть? Как она могла вынести кому-то смертный приговор совершенно не за что?       — А если я умру?       — Надеюсь, ты понимаешь, что я убью его собственными руками, даже если ты просто попытаешь вытворить нечто подобное?       В его тоне не было никакой весёлости, которая могла бы означать, что это была шутка.       Гермиона знала, что он говорил серьёзно, но всё же была достаточно наивна, чтобы сказать:       — Он же твой друг.       Из его рта вырвался низкий смешок — и Драко, и вейла смеялись над её глупым вопросом. Гриффиндорка до мозга костей, подумал он, когда Грейнджер подняла на него взгляд, полный решимости, которую он не видел уже несколько месяцев.       — Ты не глупа. Так зачем ты ведёшь себя сейчас как дура?       Горло дёргалось вверх-вниз, вверх-вниз.       — Ответь.       — Если ты умрёшь, — схватив её за подбородок, Малфой поднял её лицо и впился в него взглядом. Гермионе было проще притворяться, что он не испытывает той же боли, что в его глазах было только собственничество и то тёмное желание, которое до чёртиков её пугало. Но после того, как на следующих трёх словах его голос сломался, она больше не могла продолжать игнорировать его боль. Боль её пары. — Все мы умрём.       — Это не имеет смысла.       Низкий рык.       — Ничто из этого не имеет смысла, Грейнджер. Ничто…       — Ты же не можешь серьёзно ждать, что я стану выбирать между вами двумя.       — А тебе серьёзно нужно ещё об этом подумать? — Она впервые увидела, как страх искажает черты его лица, как неподдельный ужас отражается на его обычно невозмутимым лице. — Нечего выбирать. Ты что, блять, не понимаешь? Ты можешь быть как моей, так и его парой, одна Цирцея знает, как это вообще возможно, но это не меняет того факта, что только один из нас может быть твоей парой. Или я не прав, любимая?       Гермиона громко сглотнула: сила его слов будто обдала её ледяным ветром.       — Не называй меня так.       Малфой усмехнулся, и его губы растянулись в дикой ухмылке.       — Ты бы предпочла «моя милая целительница»? — Она вздрогнула, когда Драко лизнул мочку её уха, отчего девушка содрогнулась уже всем телом. Как она могла сопротивляться ему, если даже малейшее касание заставляло её гореть от желания?       — Подойди, милая, — проурчал он ей в ухо, поворачивая так, что Гермиона оказалась прижатой спиной к его обнажённой груди, его тепло проникало сквозь её рабочую форму, сквозь её кожу и плоть, прямо к самому её центру. Малфой всё ещё был в своём человеческом обличье, но Гермиона понимала, что дразнили, касались её оба: и Драко, и вейла. И даже несмотря на внутреннюю борьбу, глубоко внутри она понимала, что хотела именно этого. — Я сделаю тебе очень приятно. — Одной рукой он нашёл и сжал её грудь, другой собственнически обвивая тонкую талию. — Не сопротивляйся связи. Не противься природе, тому, о чём умоляет нас Вселенная, Грейнджер.       О, боги.       Она действительно собралась продать душу — жизнь её друга — за минутное удовольствие.       Но Гермиона сгорала от жажды, сгорала от ослепляющего желания, лишающего способности двигаться или говорить. Всем, что имело значение, было горячее дыхание Драко, спичка, разжигающая огонь в её душе, его касания, кожа к коже, сливающаяся в одно целое, его сердцебиение, охлаждающее её, когда казалось, что она сгорит дотла.       Гермиона прижалась сильнее, ноги подогнулись.       — Это правильное решение, — уверил Драко, проходясь зубами по пульсирующей жилке. — Мы всего лишь претворяем в жизнь судьбу, предначертанную нам звёздами задолго до нашего рождения.       О, какая же красивая ложь. Какая красивая, успокаивающая ложь.       Гермиона любила то, как он лгал: как прекрасно звучали его слова в её голове, даже несмотря на то, что сердце разрывалось от чувства вины. Но его руки, боги, его руки, и рот, и…       — Драко, пожалуйста, — умоляла она, направляя его руки к своему центру, требующему внимания, желая удовлетворить всё растущий голод.       Малфой цокнул языком и крепко обхватил её запястья.       — Тебя не учили терпению, моя целительница? Я не стану прижимать тебя к грязной раковине.       — Мне всё равно.       — Но мне не всё равно, — новый низкий смешок послал табун мурашек вдоль позвоночника. — Ты богиня и заслуживаешь, чтобы тебе поклонялись. Позволь отвести тебя домой.       Гермиона не была уверена, сможет ли унять внутренний пожар на время, достаточное, чтобы переместиться в какое-то другое место, сможет ли дождаться прикосновения, которого так жаждала. Драко провёл языком вдоль её шеи, каким-то образом успокаивая и охлаждая.       И Гермиона кивнула, взяв его за руку.       — Мы сгорим вместе, — проговорил Малфой, прежде чем тьма закружилась вокруг и засосала их, словно бездна.       — Вместе, — произнесла Гермиона, хотя от этого не становилось ни на йоту легче. Совершенно.       Сентябрь 1998       Нет.       Нет, нет, нет, нет.       Это не должно было кончиться так, нет. Он уронил окровавленный нож на пол, расколов мраморную плитку ванной.       Что, чёрт возьми, он натворил?       Блять, ему нужно было исцелиться и исцелиться быстро. Но, будучи незарегистрированной вейлой, Драко не мог рисковать и обращаться в Св. Мунго. Поскольку все его эльфы были освобождены, он не мог призвать кого-то из них — не потому что они не придут, а потому что ему не позволила бы гордость. Но не то чтобы у него был большой выбор.       Он почти не знал лечебной магии даже для человеческого своего обличия.       Неохотно Драко опустил глаза на приличных размеров лужу крови, покрывающую дно ванны: столько крови могло бы уместиться в, по крайней мере, двух взрослых мужчинах. И если он потерял так много крови, то Грейнджер…       Она пока не умерла. Ты что, не чувствуешь?       Правда была в том, что Малфой пытался не чувствовать ничего, связанного с ней, пытался отказаться от связи, что снова превратило его в раба. Но как бы сильно он ни старался, что-то всегда оставалось на задворках сознания — что-то, ему не принадлежащее, мысли, которых у него никогда не было. Боль, которую он никогда не чувствовал.       От осознания того, как много боли она перенесла, Драко чуть не вырвало. Не хотелось слышать очередной рык вейлы, даже несмотря на то, что в этот раз он это заслужил.       Он хотел помочь. Не себе — ей.       Громкий, резкий вздох, раздавшийся сзади, вырвал его из раздумий.       — Какого хуя, приятель?!       Прислонившись к дверному косяку ванной комнаты, стоял Теодор Нотт.       27 марта 2004       Она заканчивала бумажную работу, накопившуюся за этот невыносимо долгий, изматывающий день, когда в дверь постучали. Хотя ей правда, правда не стоило, обычно Гермиона брала домой несколько папок и отчётов, не в силах больше ни минуты просидеть в белом резком освещении своего кабинета.       Было крайне маловероятно, что кто-нибудь заметит пропажу картонных папок с её стола, и ещё менее вероятно было то, что кто-то мог прийти сюда в такой час в их поисках. И всё же, так как технически она нарушала закон, Гермиона выдвинула верхний ящик стола и забросила туда все изобличающие её улики, заперев его невербальным заклинанием.       Стук стал громче, и Грейнджер закатила глаза от такой нетерпеливости своего посетителя, кем бы, чёрт возьми, он ни был. Тревога как будто схватила её желудок в кулак, то сильнее сжимая, то отпуская, по мере того, как ритм глухих ударов сравнялся с её нервным сердцебиением.       Пережив годы войны и пыток, Гермиона редко испытывала страх.       Но она бы соврала, сказав, что, когда она открыла дверь, у неё не засосало под ложечкой от волнения.       — Тео? — она не скрывала ни удивления в голосе, ни беспокойства во взгляде, когда увидела кровавые разводы на его белой футболке. — Что, во имя всех святых, с тобой случилось?       Промелькнувшее на его лице смущение не укрылось от Гермионы, как и сапфировый взгляд, ставший почти полностью чёрным, когда он поднял глаза, нервно перебирая в руках ключи, и посмотрел прямо на неё.       — Мне кажется, нам надо поговорить.       Его непривычный тон голоса ей тоже не понравился.       — Хорошо, — протянула она, сглотнув ком в горле и придерживая перед ним дверь, тем самым обеспечив себе несколько драгоценных секунд, чтобы ещё раз осмотреть его тело. На спине его футболка была покрыта красными пятнами. На его шее красовались синяки и малиновые разводы. С его дрожащих рук капала кровь. — Я могу помочь тебе с твоими ранами.       Сказать это было на уровне инстинкта, как и оценить повреждения. Ни в коем случае, Гермионе не хотелось давить или принуждать Тео рассказать ей всё, даже если это он пришёл к ней. На самом деле, она бы предпочла вообще никогда не видеть его в таком состоянии.       Медленно, Теодор Нотт обернулся и послал ей широкую ухмылку, но в ней не было ничего от Тео, ничего от Тео не было в этих тёмных, будто пустых глазах. Ничего, что бы напоминало ей о её старом друге, когда он обнажил зубы и прохрипел:       — О, я знаю. Но сначала нам надо поговорить.       Настойчивость, сквозившая в его тоне, заставила её испугаться предстоящего разговора.       — О чём?       — У тебя где-то здесь не припрятано немного виски? Я умираю как хочу…       Гермиона неторопливо подошла к нему и прислонилась к косяку у входа в гостиную.       — Я не дам тебе никакого алкоголя, пока ты не объяснишь, почему ты здесь и выглядишь так, будто только что спасся от драки не на жизнь, а на смерть.       Нотт прочистил горло. Что бы его инстинкты ему ни диктовали, они подсказывали ему, что было бы лучше послушаться её. Гермиона жалела, что не присела, когда он попросил, его голос был мрачным и бесстрастным:       — Что ты знаешь о вейлах?       И она правда пожалела о том, что сначала не принесла виски.       27 марта 2004 — Тео       Он считал себя счастливчиком, оказавшись на пороге её дома.       Думал, что у него есть шанс выбраться из всего этого живым, что кто-то — какая-то невидимая сила — бросила ему спасательный трос, о котором Тео молил. И всё же он испытывал чувство вины за то, что не объявился раньше, хотя знал, через что проходила она. За то, что не рассказал о своих подозрениях касаемо происходящего.       Но после того, как он обошёл вокруг дома несколько раз, а рядом с её квартирой его носа не коснулся знакомый запах другого мужчины, виноватым себя Нотт больше не чувствовал. Перспектива предстоящего счастья была столь соблазнительной и обескураживающей, что у Тео не было сил испытывать вину по отношению к Гермионе Грейнджер.       Позже он себя за это возненавидит.       Он не смог сдержать низкое урчание, вырвавшееся из груди, когда поднялся по ступеням к её маленькой уютной квартирке. Тео уже бывал здесь — когда ещё не понимал, чем являлся. Чем могли бы стать они.       Гермиона была так же прекрасна, как и всегда.       Неземная, когда расплылась в очаровательной улыбке.       Сочувствующая, заметив на его одежде кровь.       Надо было смыть её, прежде чем приходить сюда.       Судя по пятнам от чернил на её руках и подбородке, она работала допоздна. Типичная Грейнджер.       И не увидев никаких вещей Драко в квартире, Тео действительно начал верить, что прийти к ней было правильным решением. Пребывая в этой приятной дымке, он не заметил две маленькие отметины на шее у Гермионы — неопровержимое доказательство того, что она уже принадлежала кому-то другому.       В смысле, если Гермиона Грейнджер вообще могла кому-то принадлежать.       Но он понял.       Когда Гермиона коснулась его ран и разорванная кожа зашипела.       Когда она тяжело сглотнула при упоминании слова «вейла».       Когда он почувствовал, как разбивается её сердце от осознания всей жестокости этого мира.       Теодору не пришлось ничего произносить вслух: Грейнджер поняла без слов, избавив его от смущения. Небольшое великодушие с её стороны, учитывая, что она станет его палачом. Его проклятьем.       Он не смел молить о снисхождении. Или о последнем желании.       — Мне нужно идти, — это было всё, что Тео смог сказать, вейла внутри рычала от ярости и отчаянной жажды убить, разрушить и сжечь. Несколько швов, которые Гермиона успела наложить при помощи палочки, разошлись, когда он вылетел из комнаты — из её жизни.       Он слышал её всхлипы. Чувствовал, как разбилось её сердце.       Три слова, которые она произнесла, прежде чем мужчина ушёл, обрушились на него подобно гильотине:       — Мне жаль, Тео.       Действительно, палач.       Милосердный, но всё ещё палач.       11 июля 2004       Он не мог показать ей, как плохо… какое отвращение к себе он испытывал, когда гроб опускали в могилу, которую он, по сути, вырыл сам. Его способности вейлы позволяли ему слышать всё, что говорили о ней — о них: обвинения и разочарование. Вина и ненависть.       Когда она подошла к импровизированной могиле и, в отличие от всех остальных, кто бросал цветы на гроб, положила чёрную розу на надгробие, Драко так сильно стиснул челюсти, что мог поклясться, что не остался без сломанных костей. Но он едва сдерживал тошноту, сглатывая собравшуюся в горле и во рту желчь. Его лицо и волосы были скользкими от холодного пота, который уже стал ему второй кожей.       Это было правильным решением, — мурлыкала в ухо вейла, будто пытаясь утешить.       Словно слова монстра — да хоть чьи — могли подарить ему облегчение. Или унять боль. На этот раз, почувствовав, что связь натянулась, он не стал сопротивляться: вместо этого он принял боль — её боль, которая пришла вместе с этой связью.       Они образовали пару.       Но какой ценой?       16 марта 2004       Как можно быть таким глупцом?       Семь лет.       Семь лет он заставлял их жить порознь, притворяясь, что не знал о боли, которую она испытывала. Обманывая самого себя тем, что у этой боли были другие причины, несмотря на то, что чудовище в голове говорило ему обратное несчитанное количество раз. Было проще не верить в это, игнорировать знаки и предупреждения, то и дело возникающие в голове.       Ему было известно, что Гермиона искала его всё это время. Ну, по крайней мере, в начале.       Так что он принял ту единственную должность, которая могла помочь ему оставаться скрытым от неё.       Работа аврора под прикрытием никогда не была мечтой Малфоя. Но так Грейнджер никогда бы его не шла, только если Министерство магии не пожелало бы его рассекретить. Чаще всего эта работа не была опасной: скучной и скрупулёзной — да. Но редко опасной.       Но Драко чувствовал это. Всё чёртово время.       И если он игнорировал это достаточно долго, то его вейловское «я» напоминало ему: напоминало о неминуемо надвигающейся смерти, раньше, чем можно было ожидать. Бóльшую часть этих семи лет Драко не знал, что Гермиона тоже это чувствовала.       Поэтому он снова попытался избавиться от этой своей сущности.       Малфой знал, что ей тоже будет больно, но если существовал хоть малейший шанс избавить Гермиону от него, он попытается. Она будет ему благодарна, когда Драко избавит её от этих страданий.       Ты всегда был глупым мальчишкой.       Он ненавидел соглашаться с этим мерзким монстром.       Чертовски ненавидел.       Но он был глупым.       И теперь он поставил её перед выбором, не ожидая, что ей удастся его сделать всего за три месяца. Выбором, который Драко сам не хотел бы делать, хотя, возможно, для их же блага он должен был — даже если это будет стоить ему пары.       — Боги, Грейнджер, — прошептал он, прикованный к больничной койке, как животное, которым по собственному мнению и являлся. — Всё, чего я хотел — спасти тебя из этого хаоса.       Драко было жаль, что она не накачала его наркотиками перед уходом.       Всё это время он постоянно чувствовал её присутствие. Её сладкий аромат обосновался на пальцах, навсегда пропитывая кожу, как будто та угроза, что Грейнджер никогда не вернётся, была ложью. В её глазах было желание, безошибочное и жгучее.       То же желание циркулировало в его венах.       Теперь сменившись волнением.       Драко знал, что она всё ещё была в коридоре, медленно шагала к лифтам, еле переставляя ноги. Сущность вейлы обостряла его чувства, и он знал, что дыхание её было прерывистым. Когда Гермиона спросила, чувствовал ли он это тоже — ту же боль, что и она, Малфой сдался связи. Тем самым создав мост между их душами и мыслями, мост к их общему несчастью.       Она страдала, а он ничего не мог сделать.       Гермиона Грейнджер, его драгоценная, прекрасная пара, вторая половинка его души, мучилась от боли, а Драко был связан какими-то глупыми ремнями и заклинаниями. Запертый, словно монстр, коим он и был.       Помоги ей, прорычал монстр.       Я не могу…       Но затем разум затуманил будоражащий аромат её крови и страха, и вейла взревела с такой силой, что Малфой мог поклясться, что какое-то ребро треснуло. Это всё, что он — они — могли чувствовать, вкус чего могли перекатывать на языке. Кровь.       Драко боролся с путами, дёргаясь и извиваясь на слишком маленькой для него кровати, издавая глубокое, низкое рычание из самых глубин своего сердца. Он чувствовал, как ускорилось её сердцебиение. Тепло крови, струйкой стекающей вниз по щеке, словно манило его невидимой рукой.       Малфой никогда не боялся за свою жизнь. До сегодняшнего дня.       Его разум опустел, охваченный чистой агонией и яростью. Его паре было больно, а он ничем не мог ей помочь. Неужели именно так выглядела бы их жизнь, представься им на неё шанс?       Помоги. Ей.       Я, блять, пытаюсь!       Избавь её от боли. Сконцентрируйся.       Драко так и сделал. Подумал о ране на её голове…       Не от этой, идиот. От душевной боли.       3 апреля 2004       — Ты что, блять, мозгами двинулся?       Мужчина повыше поднял на другого глаза, полные сожаления, и этот взгляд показывал, что он на самом деле не шутил.       — Поверь, мне жаль, что это не так.       — Когда?       Проведя рукой по волосам, он издал невесёлый смешок:       — Восьмой год.       Это был блядский ночной кошмар.       Это не могло происходить на самом деле.       — Иисус, — он был готов молиться магловскому богу, если бы тот мог помочь.       — Ты знал, что я…?       Другой покачал головой.       — Думаю, мы оба хорошо это скрывали.       Ему казалось, что он тонет — в собственных мыслях, тонет в омуте печали и абсурдности всей этой ситуации. Малфой резко втянул воздух, но кислород не принёс никакого облегчения— только новую волну удушающей боли. Его глаза всё ещё оставались закрытыми, неспособные посмотреть в лицо друга, а в голове роились миллионы мыслей.       Убей его.       Интересно, разум друга тоже наполняли голоса?       Интересно, а Тео знал, что Драко был её парой?       — И что теперь?       Впервые в жизни он видел в глазах Теодора Нотта слёзы.       — Она должна выбрать.       Нет.       Нет.       Нет, нет, нет.       Он вырвет чёртовы крылья из своей спины, даже если лишится всего.       — Она знает?       Последовало долгое, мучительное молчание, прежде чем Тео ответил:       — Да.       — Откуда?       — Я рассказал ей.       Первый удар был нанесён ещё до того, как Драко успел открыть глаза: его кулак встретился с челюстью Тео с глухим звуком. Хрустнули кости, полилась кровь. И всё же его друг ничего не сказал, не ударил в ответ, не извинился.       Только проснувшись на следующее утро, когда лицо друга было распухшим от синяков и едва узнаваемым, Драко осознал, каким отвратительным и глупым человеком был. Тео было не за что извиняться, но несмотря на это Малфой избил его до полусмерти.       Возможно, он не заслуживал быть выбранным Гермионой Грейнджер.       3 июня 2004       Она надеялась, что несколько секунд аппарации и дополнительная минута или две возни в его спальне дадут её моральным принципам вовремя пробудиться, чтобы остановить это — остановить самую большую ошибку в их жизни. Но в тот момент, когда Драко толкнул её на свою кровать размера кинг-сайз с пологом на четырёх столбиках и её глаза встретились с его, в радужках которых укрывались целые созвездия, Гермиона поняла, что не может устоять перед ним.       Не магической связью.       Не прекрасной вейлой, которую к этому моменту видела только дважды.       Ним. Гермиона не могла устоять перед мужчиной, по которому тихо тосковала последние семь лет, лелея душераздирающую любовь к нему, которая ни на секунду не ослабевала. Она была готова утонуть в его глазах, бродить по галактикам и затеряться в них, ведь Драко обещал, что всегда найдёт её.       — Не могу решить, оставить ли эту униформу на тебе, — промурлыкал он ей в ухо. — Или разорвать её на куски и изучить каждый дюйм твоего тела.       — Сними, — выдохнула Гермиона хриплым голосом, полным желания. Из-за формы ей казалось, что она всё ещё на работе — что ещё есть способ всё исправить. — Сними её, Драко.       — Для тебя всё что угодно. — Ловкими движениями он нащупал пальцами ряд чёрных пуговиц и стал расстёгивать их с неприкрытой быстротой и отчаянием. Больше никаких игр, никакого ожидания. — Ты уверена?       Хотел ли он убедиться в её решимости или его собственной?       — Да.       В его глазах вспыхнуло желание, такое же яркое и жгучее желание, какое зародилось у Гермионы в сердце и побежало по венам. Его губы растянулись в ухмылке, и он слегка приподнял её, чтобы стянуть с форму и бросить ту на пол.       — Красивая, — прошептал Драко, прожигая взглядом её кожу. — Ты чертовски красивая, Грейнджер.       — Меня зовут не так.       Когда он разделся, оставшись только в чёрных боксерах, она затаила дыхание, зная, что если он назовёт её по имени, это станет её погибелью.       Малфой склонил голову набок и заметно сглотнул. Его глаза оставались закрытыми, когда черты лица заострились и за спиной появились красивые чёрные крылья.       Это… этим она никогда не сможет пресытиться.       — Гермиона, — прошептал Драко своим и в то же время не своим голосом, глубоким, первородным голосом, который посылал табун мурашек вдоль позвоночника и заставлял сердце биться чаще. — Моя милая Гермиона.       Это было так ошибочно и правильно одновременно.       Глубоко в душе Гермиона знала, что однажды вина захлестнёт её — возможно, она захлестнёт и его тоже.       Но увидев его тело, которое будто было создано Богами, увидев, как с каждым вздохом он слегка взмахивает великолепными крыльями, как мягко трепещут перья, она поняла, что не может позволить чему-то столь прекрасному умереть. Она не могла позволить Драко, её Драко, исчезнуть из её жизни.       Потребовалась каждая капля оставшейся силы, чтобы не разрыдаться, а протянуть руку и провести пальцами по оперению, поглаживая пёрышки так, как ему это нравилось и заставляло его утробно рычать. Гермионе больше не нужна была музыка: не когда она могла наслаждаться глубокими звуками, исходящими прямо из его груди, из его сердца. Подобно моряку, заворожённому чарующим пением самой прекрасной сирены, она вела свой бедный корабль прямо на прибрежные скалы.       Драко послал ей широкую ухмылку, проводя языком по ряду жемчужно-белых зубов с удлинившимися клыками.       — Выше… твоя рука. — Гермиона подчинилась, отвечая на тихую мольбу в его голосе, и стала поднимать руку выше, и выше, и выше, пока не достигла точки, прикосновением к которой заставляла мужчину перед ней дрожать.       Она опустилась на колени между его бёдер и увидела довольно заметную выпуклость на его нижнем белье.       — Это… ты можешь?       — Если ты не прекратишь так меня касаться, — усмехнулся он, его дыхание сбилось, — Тогда да, Гермиона. Я могу так кончить. Вот какую власть ты надо мной имеешь.       — А если… — Правой рукой она продолжила поглаживать его перья, а левую просунула под резинку боксеров и начала пальцами выводить круги на головке его члена.       У Драко вырвался очередной низкий рык, он продолжал исследовать руками её спину.       — Маленькая чертовка, — прошептал он Гермионе в самое ухо, проводя острыми когтями по её коже — осторожно, чтобы не навредить, пока она мучила его своими прикосновениями. — А теперь позволь мне позаботиться о тебе.       Не давая ей времени на протесты, Драко толкнул девушку обратно на спину и развёл её ноги, устраиваясь между ними, и сверху вниз окинул женское тело похотливым взглядом. Когда он просунул пальцы под пояс её ужасно простых трусиков, Гермиона попыталась оттолкнуть его руки.       — Я… понимаешь, у меня месячные.       Драко или вейла, — в последнее время границы между двумя его ипостасями так быстро стирались, что она не могла их различить, — произнёс:       — Мне всё равно. А тебе?       А ей?       Гермиона понимала: что бы они не собирались сегодня сделать, должно было быть сделано во время менструации, но она не думала, что в действительности Драко захочет чего-то помимо того, что требовала связь. Всё должно было пройти быстро и безболезненно.       Настоящая боль придёт спустя недели.       И месяцы.       И недели.       Настоящая боль, от которой никогда не избавишься.       — Будет грязно, — прошептала Гермиона, избегая его взгляда.       Драко бережно взял её за подбородок, нежно, но достаточно уверенно, чтобы их глаза встретились.       — Посмотри на меня, — приказал он голосом, не терпящим возражений. — Ты прекрасна. Ты настолько идеальна, что я не могу поверить, что ты настоящая — что ты просто удостоила меня взглядом. Мне плевать, если будет грязно или неуклюже. Меня не волнует ничего, кроме твоего удовольствия. Понимаешь?       Губы дрожали, но Гермиона кивнула.       — Так что я спрошу ещё раз. — Не разрывая зрительного контакта, Драко снова потянулся к поясу её трусиков. — Тебя это волнует?       — Нет.       Возможно, не следовало соглашаться так быстро. Может быть, им стоило… закрепить связь и не разводить бессмысленную грязь, её руки не гладили бы его перья, а его пальцы не стягивали бы бельё с её дрожащих ног.       На карту была поставлена еще одна жизнь, и Гермиона сомневалась, что сможет получить удовольствие. Действительно ли было целесообразно его продлевать? Было ли это справедливо по отношению к их другу, пребывающему в блаженном неведении о том, что его судьба будет решена одним укусом, одной каплей её крови?       Как будто прочитав её мысли, на что он, вероятно, был способен, Драко мягко сказал:       — Ты не можешь спасти нас обоих.       Гермиона вздохнула и инстинктивно попыталась свести ноги, внезапно осознав какую грязь уже успела развести. На шёлковых простынях были сгустки крови, а взгляд Драко потемнел, достигнув вершины её бёдер.       — Я знаю. Но от этого не легче. Совершенно не легче, потому что мы уби… о! — Его пальцы, благодаря смеси крови и возбуждения, беспрепятственно плавно скользнули в неё, частично снимая напряжение, копившееся с того момента, как она пришла к Малфою в больницу. — О, боги, Драко!       Он захлопал крыльями и потянулся за поцелуем, продолжая медленно и аккуратно большим пальцем стимулировать клитор, словно хотел запомнить каждый дюйм её уже набухшего комочка нервов.       — Не думаю, что смогу продержаться ещё дольше, — наклонившись к её уху, рвано выдохнул Драко.       Забыв обо всём, позволяя миру вокруг смазаться в одно сплошное пятно: в ничто и всё, в свет и тьму, Гермиона стянула мужские боксеры вниз и продолжила поглаживать твёрдый член.       — Тогда не сдерживайся.       Она тоже не могла больше ждать. Каждая секунда приближала её к краю обрыва, прыгнув с которого, невозможно будет вернуться, и Гермиона знала: чем дольше они будут медлить, тем больше сомнений снова захлестнёт её. Чем дольше они дразнили и игрались, тем больше у неё появлялось возможностей отступить, а времени на ещё одну ошибку не осталось.       Его рык, полный удовольствия, отразился в каждой клеточке её тела, спина выгнулась дугой, и Гермиона отклонила голову, открывая Драко лучший доступ к шее. Кровь в ушах шумела так громко, что казалось, началась гроза, но она услышала, как Малфой выпустил острые когти и разорвал матрас под ними в клочья.       Осмелившись открыть глаза, Грейнджер посмотрела на прекрасное лицо в последний раз, прежде чем их жизнь изменится навсегда. Невероятная красота его лица заставила её улыбнуться: обычно острые и строгие черты сейчас смягчились, благодаря сущности вейлы, ревущей внутри него.       — Драко…       Но его зубы уже вонзились в её кожу, и, кажется, что-то взорвалось: яркий белый свет заполнил всю комнату, а, возможно, и целый мир. Казалось, Драко не двигался целую вечность, оставаясь погружённым в её тело. Его голова устроилась у Гермионы на плече, а сам он, видимо, наслаждался сладким вкусом её крови. Когда он смог отстраниться, маленькая струйка устремилась вниз по её горлу, стекая на плечо, тёплая и липкая, она обжигала кожу, пока Малфой не провёл языком вниз, преследуя этот алый ручеёк, словно от этого зависела его жизнь.       Гермиона могла бы поклясться, что он рычал, но ничего, кроме ощущений в груди, не имело значения, её разбитое сердце собиралось воедино, кусочек за кусочком. Её раздробленную душу с силой втолкнули обратно, почти выбивая воздух из лёгких.       Единственным, что Грейнджер могла видеть, открыв глаза, был улыбающийся Драко, его подбородок блестел от её крови. Его грудь так же тяжело вздымалась, как и её, дыхание было рваным и неровным, как будто они пробежали марафон, марафон за их жизни.       Но его крылья… Боги, его крылья.       Они стали больше — если это вообще возможно — и теперь были вдвое больше Драко, каждое больше самой Гермионы. А едва различимые золотые переливы, которые она заметила в прошлый раз на паре пёрышек, сейчас светили ярче любых звёзд, даже ярче Сириуса.       Должно быть, Драко тоже это заметил и широко распахнул глаза, увидев новые размеры своих крыльев.       — Мы сделали это, — сказал он, хотя его губы не шевелились, и Гермиона подумала, могут ли они теперь так общаться — без слов, незаметно для окружающих. — Ты моя.       Моя.       Моя.       Это звучало чужеродно и в то же время так привычно, что Гермиона решила не сопротивляться. В этом не было нужды, больше нет. Она боялась втретиться с горящим взглядом Драко.       Связь была завершена, и серебряное кольцо, мерцающее на пальце, стало окончательным тому подтверждением.       Они пара.       Но какой ценой для остального мира?       3 июня 2004 — Тео       Его сердце разбилось в ту ночь. Не было никаких сомнений в том, что произошло, когда тело пронзила вспышка боли и ощущение какой-то завершённости, к которому Тео был абсолютно не готов.       Сила разорванной связи, которой было не суждено никогда завершиться, сбила его с ног.       Возможно, стоило позволить Драко умереть, когда он нашёл того, выдирающего свои перья. И ей — умереть вместе с ним, в неведении. Чтобы она не знала, почему смерть настигла её.       О, какие же это отвратительные мысли.       Но он позволял себе так думать сейчас.       Тео взревел от боли, горя, разочарования, корчась на полу в ванной, жалкий и одинокий. Через силу он расправил крылья, хотя этот процесс уже был чертовски болезненным. Его прекрасные крылья глубокого синего цвета с мягкими перьями, которые начали ему нравиться. Которым Тео нашёл применение.       Отсчёт пошёл. Часики начали тикать.       Нужно было начинать планировать свои похороны.       Но…       Он хотел в последний раз почувствовать прохладный ночной воздух, прежде чем станет слишком слаб, чтобы летать.       Впервые за семь лет вейла внутри молчала. Отступала.       Она тоже знала, что они умирают.       11 июля 2004       — Пойдём домой, — выдохнул Драко, когда солнце скрылось за горизонтом, уступая место полной луне. Гермиона сидела на земле, её платье промокло и было перепачкано грязью, а ноги были покрыты травой и глиной. — Пожалуйста.       Они ждали, пока все уйдут, чтобы вернуться к свежей могиле, звук гроба, опустившегося в землю, до сих пор отдавался в её голове.       — Куда домой?       — К нам домой — в Мэнор, — голос Драко был тих и пропитан болью, он упал на колени рядом с Гермионой.       Плача.       В лунном свете его слёзы казались серебряными.       — Я не думала, что соглашаюсь жить с тобой, завершая нашу связь, — резко ответила Грейнджер. Ей тоже было больно. Они заслужили это — вечность страданий, которые сами на себя навлекли. — Я думаю, мне лучше вернуться в мою квартиру.       Она ощутила, как связь задрожала, грозясь порваться.       Драко спрятал лицо в ладонях, и это окончательно её сломало. Боги, видеть его в таком состоянии ломало сильнее, чем то, что она сидела у могилы Тео. Он был совершенно разбит и отчаянно нуждался в ней. Отчаянно нуждался в прикосновении, пытаясь нащупать её ладонь.       — Грейнджер, пожалуйста. — Если не его слёзы, то этот душераздирающий плач, вырвавшийся из его горла, точно заставил Гермиону крепко обхватить его руку. Потому что это Драко умолял её, это Драко страдал и плакал, а не хитрая, жестокая вейла. — Дай мне шанс.       — Хорошо.       Он резко поднял на неё глаза, удивлённый таким быстрым согласием. На его губах поселился призрак слабой улыбки — улыбки, которую Гермиона не видела с восьмого курса. Настоящая улыбка Драко Малфоя.       От неё всё стало немного проще.       Она заставляла поверить, что впереди у них есть будущее, каким бы сложным и ухабистым оно ни было. Однажды они уже помогли друг другу исцелиться, и это чёртова улыбка дарила надежду на то, что им удастся сделать это снова.       — Хорошо? — спросил Драко так, словно ждал, что Гермиона снова разрушит его мир, убежит и бросит его на кладбище, будто желая загнать его в другую могилу.       Она тоже была разбита, возможно, даже больше чем он, но Гермиона переплела свои пальцы с его и крепко сжала руку, ощутив холод его кожи.       — Давным-давно я пообещала себе, что пойду за тобой куда угодно, что бы ни ожидало в конце пути. Я не… я не ожидала ничего такого и не могу обещать, что когда-нибудь смирюсь с произошедшим. Но я люблю тебя, Драко. Я любила тебя все те годы, что тебя не было. Не из-за какой-то дурацкой связи и уж точно не из-за крыльев, так неожиданное появляющихся из твоей спины, хотя должна признать, что они очень красивые…       — Любишь меня? — он повторил её слова, как будто Грейнджер только что сказала, что она инопланетянка. — Ты любишь меня?       И только тогда Гермиона осознала, насколько Драко Малфой был разбит.       — Да, Драко.       Из его рта вырвался сдавленный смешок, и он шмыгнул носом. Драко качал головой, словно всё ещё не веря ей, словно её слова не совсем дошли до него.       — Что бы ни ожидало в конце пути, так ты сказала?       И Гермиона тоже улыбнулась.       — С тобой? Да.       С ним.       С вейлой. Она была готова пройти этот путь.