52 герца

— За отличные результаты! — За нас! Друзья, цокнув большими кружками пива, начинают неспешно пить. В ресторане кампуса сегодня шумно, весело и беззаботно. Первая сессия сдана, и впереди пять дней отдыха перед выставкой художников, в которой они примут участие лишь в качестве зрителей. Можно спокойно гулять допоздна и не беспокоиться о сроках. Чонгук с Чимином за последний месяц порядком выдохлись и выполняют данное друг другу обещание нажраться после, казалось, самой сложной полосы препятствий учебного года в виде первой сессии, хотя впереди их ждали не менее тяжелые испытания второй, заключительной сессией. Художественный колледж Онтарио не щадил своих студентов. Телефон Чимина зазвенел протяжной трелью. — Да… сидим тут с Чонгук-и, отмечаем… Да ладно?.. Что будешь делать?.. Я сейчас приеду к тебе, — Чимин после короткого разговора кладёт трубку и виновато смотрит на повеселевшего Чонгука в компании сокурсников. Они обещали провести этот вечер за дружескими посиделками, но ситуация требует иного. — Гук, я должен идти. У друга проблемы. — Моя помощь нужна? — Нет. Ему просто необходима моя поддержка, — сообщает он и неспешно покидает ресторан кампуса, потрепав Чонгука по голове. Чон провожает его взглядом, предполагая, к кому он пошёл, и тоже решает подняться к себе в комнату. Желание нажраться кажется не таким уж и заманчивым, да и он не особый любитель алкоголя, как Чимин. Дойдя до своей комнаты, набирает родителям, которым обещал позвонить ещё днём, и расплывается в счастливой улыбке, увидев, как они радуются за него и поздравляют с успешным завершением сессии. Чонгук ещё долго болтает с ними, прежде чем принять душ и лечь спать. Вот уже полтора года, как он учится в старейшем университете искусства и дизайна в Канаде. Если в первое время он безумно скучал по семье, друзьям и городу, в котором вырос, то с течением времени привык и спокойно относился к этой тоске. Чонгук очень уравновешенный, стойкий, быстро привыкает к новым переменам, вливается в коллектив без особого усилия, имея врожденный талант располагать к себе людей. Это не раз спасало его из разных сложных ситуаций. И, возможно, ему было бы сложнее, не учись с ним Чимин в одном потоке. Учёба заграницей куда веселее, когда есть тот, с кем можно поговорить на своём языке, сварить рамён, запивая его крепким соджу, и напевать популярные корейские песни. С Чимином легко, весело и непринуждённо. Он был организатором мини-вечеринок, где присутствовали только корейцы из университета, чем очень гордился и комментировал это так: «Нам нужно держаться вместе». Но только своего друга, который полгода назад перевёлся на художественный факультет, затащить на эти посиделки так и не смог. Чонгук пересекался с ним то в колледже, то в ресторане, пару раз Ким приходил в их с Чимином общую комнату, часто видел его на выставках, но за время этих случайных и не очень встреч Чонгук мог сказать про художника лишь то, что тот странноват, красив и немногословен. Студенческая жизнь — время, когда многие создают себя, находят друзей и заводят новые знакомства, казалось, обходила Тэхёна стороной. Тот либо проводит время с ними, иногда удостаивая его нечитаемым взглядом, либо вовсе находится один. Чонгуку, привыкшему к шумным компаниям и к активному образу жизни, кажется, что Тэхён упускает свою молодость, теряет что-то очень важное. Молодость шагает рядом со студенчеством, и глупость не замечать это в своё время. Время, которое вспять не вернуть. Чонгук пользуется каждым моментом своей молодости, проводя её ярко и насыщенно, мечтает стать высококвалифицированным специалистом в дизайне интерьера и прикладывает для этого немало усилий. Где бы ни был, всегда обращает внимание на детали интерьера, цветовую гамму и освещение. Ему нравится сочетать несочетаемое, и зачастую, многие этого не понимают. Но Чонгук уже привык: создавая что-то уникальное и неповторимое, надо быть готовым к тому, что твой творческий подход не всем придётся по вкусу. Проходя мимо учебного здания, Чонгук каждый раз задирает голову вверх и поражённо смотрит на уникальный дизайн учебного заведения. Структура, напоминающая межгалактический космический корабль, представляет собой прямоугольный двухэтажный корпус, заметно приподнятый над землей и поддерживаемый колоннами, отличающимися по цвету и углам. Внутри, среди множества лекционных и административных помещений дизайн-центра, расположен выставочный зал, в котором представлены работы студентов, некоторые из которых потом переносятся в «Художественную галерею Онтарио». Студента, чьё искусство появится в ней, ждёт большое признание и стремительно растущая карьера. Для каждого обучающегося в этом колледже — это большая мечта. Здесь нет прожигателей жизни, тут живут и учатся студенты, полные решимости покорить этот мир своим талантом, обитают мечты, и неважно, насколько амбициозными они являются. Вот и Чонгук живёт мечтой увидеть свой проект в этой галерее. А какой мечтой живёт молчаливый художник? Чон приподнимается на локте, когда слышит скрип открываемой двери, и трёт глаза, глядя на зашедшего Чимина. — Ещё не спишь? — Не спится. Что у него случилось? — интересуется вяло, зная, у кого он был. — Пиздец случился. Натурщик Тэхёна исчез, а ему через пять дней сдавать проект. Говорил я ему: «Не затягивай, пока есть время, рисуй», и вот к чему это привело. — Может, тот парень просто забыл предупредить об отъезде? — Какой там. Гадёныш получил деньги и свалил, а ведь Тэхён долго его уговаривал, мол, «внешность необычная и пропорции тела идеальны, заплачу сколько хочешь», — злится, переодеваясь в полосатую пижаму, и падает на свою кровать, тут же заворачиваясь в кокон из тонкого одеяла. — Действительно, пиздец, — заговаривает Чонгук после недолгого молчания, — надеюсь, он решит эту проблему. По крайней мере, Чонгук искренне надеется на это.

🐋

Чонгук довольно улыбается, проснувшись не от звона будильника, а от того, что хорошенько выспался. Потягивается в постели и широко зевает, глядя на заправленную кровать Чимина. Пак сильно переживает за друга, ведь на кону учёба Тэхёна, сильно бьющая по карману. Не каждый студент может позволить себе учёбу в этом колледже, и не каждый, кому это по карману, может освоить материал, практику и сдачу проектов в том темпе, который требуется по программе. Позавтракав и выпив кофе в ресторане, Чонгук решает прогуляться по парку, не переставая думать о Тэхёне. Вылететь из университета, не успев отучиться один семестр — дело хреновое. И Чонгук сочувствует Тэхёну, хоть и не знает его так хорошо, как хотелось бы. Ким — интересная личность, даже скорее загадочная. А с такими людьми всегда интересно вести разговоры. Чон хорошо помнит их первую встречу и знакомство с последующим неловким рукопожатием. Длинные волосы Тэхёна с белой прядью у лба были аккуратно уложены в косой пробор, а чёрные глаза смотрели на мир отчуждённо. Чонгук встретился с его глазами, смотрящими в упор, и в удивлении округлил глаза, когда тот перевёл пристальный взгляд на его губы. Тогда Чимин объяснил ему, что Тэхён читает по губам, когда не носит слуховой аппарат. Через неделю они увиделись во второй раз, когда ему нужно было передать Киму холст, купленный Чимином. Потом ещё несколько раз в коридорах университета, приветствуя друг друга лишь кивком головы. Они часто встречались, оставаясь людьми, вынужденными взаимодействовать друг с другом из-за общего друга. И их устраивало это положение вещей, потому что ни один, ни второй не делал попыток познакомиться поближе. Чонгук-то всегда готов идти навстречу, так же, как и сделать первый шаг, но холодная сдержанность Кима немного настораживала добродушного парня. Звонок мобильника прерывает его мысли. А настырное желание Чимина, чтобы он присутствовал на посиделках, устроенных в поддержку друга, сбивает с курса все его планы на день. Чтобы Пак и дальше не ныл, Чонгук соглашается и, включив любимый трек, возвращается обратно в кампус. На обратной дороге встречает друзей и преподавателей, один из которых сообщает ему, что макет, созданный им, понравился дизайнеру, и он хочет пригласить Чонгука в свою компанию на стажировку длительностью в две недели. Сердце Чонгука готово выпрыгнуть из груди от счастья. На эмоциях звонит домой, сообщая такую радостную новость. Светится счастьем и не может унять дрожь тела, улыбаясь, как ненормальный: когда то, над чем ты работал, во что ты вкладывал душу, приносит свои результаты, по-другому реагировать не получается. Вспомнив об обещании, данном другу по телефону, он быстро направляется к ресторану. Прежде чем зайти, минут пять стоит около дверей, приводя свои мысли в порядок. Идти поддерживать человека в трудной ситуации со светящимся от восторга лицом — не самое лучшее решение. Зайдя в душное помещение, Чонгук ещё больше прикладывает усилия, чтобы скрыть свои эмоции и желание рассказать Чимину о своём успехе, как на духу. За столом, где сидели трое, воцарилось угнетающее молчание. Пустой взгляд Тэхёна, уставившегося на то, как в его стакане играет свет, не выражал ничего. С тех пор, как Чонгук к ним присоединился, они только и делали, что пили пиво и перебрасывались парой дежурных фраз. Тэхён молчал и неподвижно сидел в одной позе, а Чимин водил стаканом по поверхности стола, вырисовывая круги, и глубоко вздыхал, глядя то на него, то на Тэхёна — безнадёжный мрак. — В твоей группе никого нет, кто согласился бы? — с надеждой спрашивает Чонгук и звучно глотает пиво. — У меня не осталось ресурсов на уговоры ещё одного человека. Чонгук досадно жуёт губу от невозможности успокоить так отчаявшегося человека. Видно, что это очень важно для него, настолько, что ранее холодные глаза стали просто пустыми. Будто потеряли что-то важное, что-то очень ценное. Чонгук, всё еще взбудораженный своим счастьем, не может спокойно смотреть на чужую беду. Преисполненный желанием сделать так, чтобы всем было хорошо также, как и ему, он решается на поступок, который толком даже не обдумал в своей голове. — А что, если я? — Что ты? — спрашивает Чимин, оставляя в покое свой стакан. — Что, если я буду натурщиком? Если ты согласен, разумеется, — добавляет, глядя на неподвижного Тэхёна. — Что? — Чимин удивленно подаётся вперёд, будто он сказал что-то невероятное. — Я в курсе, что не обладаю внешностью модели, способной зацепить художника. Знаю, что у меня нет глаз цвета неба и улыбки, что озаряет свет, нет у меня молочной кожи и красивых веснушек тоже не имеется. Вы не подумайте, что я недоволен своей внешностью, — сразу поясняет он, — я вполне доволен собой, и мне нравится моё тело, особенно родинки, — замолкает, переводя взгляд с одного на другого парня, уставившегося на него с неверием. — А что? Я считаю, что родинки — это красиво. — Я согласен, — прерывает его Тэхён, резко встав из-за стола. — Поехали. Чонгук на секунду теряется. — Куда? — Ко мне, разумеется. У меня очень мало времени: три дня и… — он смотрит на циферблат маленьких часов на запястье, — что-то около пяти часов, если ты согласен быть у меня до двенадцати ночи. Тэхён выглядит серьёзно настроенным, и Чонгуку ничего не остаётся, как встать вслед за ним. Попрощавшись с немного-много офигевшим Чимином, они вместе выходят из ресторана кампуса и направляются к парковке. Точнее, Чонгук идёт за ним, разглядывая его шляпу, накренившуюся на бок, коричневое пальто и такого же цвета плечевую сумку с брелком в виде кита. На Чонгуке же надеты джинсы с разодранным коленом, белая водолазка и тёмно-синий кардиган. Как же нелепо они смотрятся вместе. Подойдя к машине, Чонгук замялся сперва, глядя на новенький мерседес. А после того, как они заехали в элитный район, и вовсе начал переживать. Чонгук и сам из хорошо обеспеченной семьи, но в отличие от Тэхёна, у него ещё нет машины и такой роскошной квартиры в центре города тем более. Поднимаясь на лифте на нужный этаж, Чонгук всё ещё думает о правильности своего поступка. Снимает белые кеды и кардиган, нервно озираясь по сторонам. В квартире пахнет очень красиво: сладкий пряный аромат жасмина с древесными нотами проникает в лёгкие, приятно согревая Чонгука. В прихожей весьма интересная деревянная стойка с острыми крючками, на которую он не решается повесить кардиган крупной вязки. Следует за Тэхёном вглубь квартиры в строгом классическом стиле и удивлённо скидывает брови — не то он ожидал от квартиры художника. Чонгук бы разбавил серый интерьер яркими элементами, отвлекающими от однотонной офисной обстановки. В гостиной большой плазменный телевизор на подставке из древесины, напротив большой белый диван, за которым находится большой чёрно-белый портрет. На окнах небесно-голубые тюли — единственное светлое пятно в этой комнате. — Иди сюда, — слышится голос Тэхёна, и Чонгук направляется туда, откуда он слышен. «Вот и причуды художника», — думает он, зайдя в комнату, в которой суетится Тэхён. — Это моя мастерская. Комната очень большая: около одной стены находится длинный стол, заваленный палитрами, карандашами, кисточками, мастехинами и всякой мелочью художника. Рядом полка с выдвижными ящиками с аккуратно сложенными в ней холстами, а возле неё — тряпки, пропитанные всеми цветами радуги. У одной стены расположился небольшой диван тёмно-синего цвета, а у другой — большой мольберт с отсеком для кистей, и тут же рядом большая урна, наполненная скомканной бумагой, на которой едва видны штрихи простым карандашом. На одной стене нарисован большой синий кит, кисть руки, чуть дальше — тёмно-синие волны широкими мазками. Еще множество незавершённых набросков прямо на стене. — Красиво, — говорит, задерживая взгляд на ките, на брюхе которого красиво выведены цифры пять и два. — Любишь китов? Тэхён молчит, шумя инструментами. Давит чёрную краску из тюбика на палитру и тянется к белилам. — Давно рисуешь? Повторный вопрос, чтобы разбавить давящее молчание. В ответ — тишина. Чонгуку неловко, когда на очередную его попытку заговорить Тэхён начинает греметь лопаточками, усиленно перемешивая краску. Создаётся впечатление, что ему неприятно присутствие Чонгука в своей мастерской. Вынужденное его нахождение в обители художника принять нелегко не только Тэхёну, но и ему самому, начинающему жалеть, что вообще согласился на это. Ах, да. Чонгук же сам предложил эту идею. — Хреновая идея, — говорит он и ловит странный взгляд на себе. — Прости, я не разобрал, — говорит Тэхён, указывая на своё ухо, и выходит из комнаты. До Чонгука доходит, что Тэхён был без слухового аппарата и что его вопросы тот просто не слышал. На душе становится удивительно легче. — Я снял аппарат по привычке. Не привык, что кто-то помимо меня есть в квартире, — говорит, вернувшись обратно. Чонгук, облегченно вздохнув, кидает на диван кардиган и смотрит на люстру из ракушек. Определённо, этот парень любит океан и всё, что с ним связано. Тэхен надевает слуховой аппарат и смотрит на него сканирующим взглядом. Резко вздернув подбородок, он ставит руки на бока и говорит короткое: — Раздевайся. — Я снял кардиган. Надеюсь, ты не против, что он на диване. — Всё снимай. Посмотрим, с чем именно я буду работать. — В каком смысле? Нависает тишина. Давящая. Непонятная. — В прямом. Чонгук, застыв, смотрит на спокойное лицо Тэхёна и до конца понять не может, что от него требуют. Вроде раздеться? Но нахуя? — Ты не в курсе, в каком жанре я рисую, — скорее утверждает он, и Чонгук глядит, как Тэхён, преисполненный желанием творить искусство, теряет свою силу. Художник садится на диван и смотрит в ответ потухшими глазами. — Отчего же не в курсе? — догадавшись, но ничуть не приняв эту догадку, отвечает Чонгук. Подарить надежду, а потом отнять её у человека — совесть ему не позволит. Ну, разденется он перед ним разок, и что с того? Разве Тэхён не рисует всякий голый люд? Значит, привык к наготе. Ему стесняться нечего, у него подтянутое тело с россыпью родинок, выпирающие ключицы и красивые бёдра. Он любит своё тело, но заставить себя оголиться перед чужим человеком кажется нереальным. Тэхён молчит, просто смотрит, скользит оценивающим взглядом по его фигуре, заставляя Чонгука нервно сглотнуть. — Ты уверен? — Я всегда в себе уверен. Какая наглая ложь! — Тогда раздевайся, у нас очень мало времени. Тэхён встаёт и, пока Чонгук дрожащими пальцами тянется к водолазке, готовит своё рабочее место. Перетаскивает стул к мольберту и ободком стягивает волосы назад, открывая лоб. Белоснежная прядь равномерно зачесалась назад с чёрными волосами. Чонгук смотрит на маленький шрам на лбу, родинку на кончике носа, широкую переносицу и останавливается на влажных губах, которые тот часто облизывает. Сняв водолазку, спускает джинсы, складывает аккуратно и кладёт одежду на диван, оставаясь в одних боксерах. Тело покрывается гусиной кожей, пока ждёт, когда Тэхён взглянет на него. Когда же тот, наконец, поднимает к нему взгляд, думает о том, каким именно образом его желание помочь привело их к тому, что один разглядывает наготу другого. Чонгук никогда себя таким уязвимым не чувствовал, будто не тело, а душу свою перед ним оголил. — Всё. Надежда, что боксеры не придётся снять, ухает вниз. Пиздец… Чонгук мысленно считает до пяти и быстро снимает с себя последний щит в виде трусов. Разделся догола и уязвим со всех сторон. Спрятав свой член ладонями, он чуть не взвывает, когда Тэхён вновь смотрит на него своими холодными глазами: будто ледяной водой окатил. Совсем не помогает ситуации и то, что он подходит к нему, следя за попытками Чонгука сохранить последнее чувство достоинства. — Представь, что ты на осмотре у врача и не переживай, тебе незачем меня стесняться. У тебя и правда очень красивое тело и не менее красивые родинки. Не переживать у Чонгука не получается. — Если тебя этот так сильно тревожит, я могу и сам раздеться. И пока он успеет отреагировать на эти слова, Тэхён снимает аппарат и кладёт на деревянную подставку четырёхножного мольберта. Стягивает с себя футболку, небрежно кидая её к аккуратно сложенной одежде Чонгука. — Стой! Спускает спортивные брюки с бельём, и Чонгук, рванувший было его остановить, застывает в метре от него, глядя на абсолютно голое тело. С ума сойти! Звон в ушах не даёт ему услышать, говорит тот что-либо или нет; кажется, в этой комнате глухой не только Тэхён, но и Чонгук. Он стоит к нему спиной, и Чонгук обводит взглядом безупречно красивое тело художника с песочной кожей, на которой есть пигментация. Чонгук смотрит на широкие плечи с пятнами, спускающимися к кистям рук, на бёдра, сплошь уясненные увеличивающимися отметинами, на спину и ягодицы в мелких крапинках, до которых хочется коснуться. Тело Тэхёна редкостно красиво. И Чонгук не скрывает своего восхищения, когда тот поворачивается к нему лицом, глядя на грудь и живот с едва заметным прессом в светлых пятнах, будто художник небрежно побрызгал молочную краску на кожу. Тэхён восхитительно красив в своей необычности. Художник не выглядит смущенным своей наготой или же обескураженным тем, что Чонгук так близко. Откровенно разглядывая его, он скорее будто бы развлекается с этой ситуации. Щёки Чона неистово заалели, и он искренне обрадовался, когда холодные глаза Кима привели его в чувства. — Мы с тобой в одинаковом положении. Не стесняйся меня, так же, как и я не стесняюсь тебя. Чем скорее ты примешь максимально комфортную позу, тем быстрее мы завершим набросок. — Мне стоять? — Можешь лечь или сесть. Делай, что хочешь. Почему после этой фразы не хочется делать нихуя? Сказав это, Тэхён отодвинулся от него и зашагал к мольберту. Дышать стало легче, когда тот отдалился от него. Всё также пряча свой вялый член, Чонгук подошёл к дивану и сел на него боком, согнув колени, пристроил локти на них и немного приобнял себя за плечи, глядя в сторону Тэхёна, взявшего в руки палитру с серым цветом на ней. Он мастихином взял прилично краски и замер, глядя на него. Чонгук испугался, как бы он не попросил его принять какую-нибудь раскрепощённую позу для созерцания его члена с яйцами, и тоже замер, когда Ким встал с высокого деревянного стула и поменял холст на акварельную бумагу метр на метр. Пододвинул мольберт и стул ближе к нему, и сел, открыто, с неким блеском в глазах разглядывая его. Принять другую позу не попросил, лишь взял в руки простой карандаш, наточенный канцелярским ножом, и начал рисовать, часто поглядывая на Чонгука. Чонгуку в такой позе было удобно лишь только потому, что интимные места были скрыты от зорких глаз художника, учитывающего каждую деталь, каждую мелочь, каждую точку на теле, так выгодно подчёркнутую идеальным освещением этой мастерской. Чонгук несколько раз посмотрел на член Тэхёна: большой и красивый такой. Ну не мог он иначе, и всё тут. Не смотреть, когда кто-то такой необычный и абсолютно голый вертится около мольберта, ты хоть принуждай себя, не получится. А принуждением со стороны Чонгука не наблюдалось от слова совсем. Тэхён смотрел на него с прищуром, подолгу зависая, а иногда не удостаивал его взглядом по десять минут, тщательно выводя штрихи на бумаге. Чонгук перевёл взгляд на кита, нарисованного на пол стены и, приподняв немного локти на коленях, положил голову на них. Веки его отяжелели, и он закрыл глаза. Открыв их, Чонгук сначала и не понял, где находится. В комнате темно и прохладно, он голый под тёплым одеялом, вещи аккуратно сложены на полу. Тэхён, рисунок, кит, темнота. Он просто взял и заснул в середине процесса. Чонгук встаёт, матеря себя всеми известными способами, и натягивает на себя водолазку, надевает трусы и от спешки чуть не разорвав и так разодранное колено на штанине джинс, выбегает из студии, прислушиваясь к звону в глубине квартиры. Бесшумно ступает туда, откуда слышен шум, и находит Тэхёна, стоящего за кухонной плитой спиной к нему. — Проснулся? — Тэхён поворачивается к нему. — Как ты понял, что я подошёл? — спрашивает, заметив, что аппарата в ухе нет. — Почувствовал. — Чувства из-за отсутствия слуха так усилены? — Конечно, нет. На двери шкафа отражение увидел, — отвечает, улыбнувшись. Чонгук поджимает сухие губы и гладит лицо ладонями. — Прости, я заснул. Не знаю, как так вышло. — Повтори, я не разобрал, — говорит Тэхён, уставившись на его губы. Его чтение по губам бьёт по и так хрупкой психике Чонгука. — Прости, что заснул. — Ты очень мило ноешь, когда спишь, — вдруг выдаёт он и выходит из кухни. — Блять! — громко восклицает Чонгук, понимая, что это было не нытьё вовсе. Чимин не раз жаловался, что он стонет во сне, чем мешает спать. — Только этого мне не хватало. — Это и правда было очень мило, — говорит он, возвращаясь на кухню уже с аппаратом в ухе. — Садись, я сварил кофе. — Это кринжово, — честно признаётся, плюхнувшись на стул. Следит за тем, как Тэхён разливает по чашкам крепкий кофе, как мышцы его спины напрягаются, когда он наклоняется вниз за упавшей ложкой. — Что там с картиной? — Выпьем кофе и продолжим работать над ней. Чонгук напрягается: снова обнажаться перед ним, снова проходить через этот стыд. Пьёт маленькими глотками и песочное печенье берёт, отвлекаясь хоть на что-то. Но оттягивать момент глупо, и Чонгук, допив кофе и умывшись в ванной комнате, идёт в мастерскую, отправив сообщение Чимину, что с ним всё в порядке. Тэхён ждёт его у мольберта и смешивает черный и белые цвета. Ощущение такое, будто вчерашний день повторяется. Чонгук также волнуется, также мнётся, потирая вспотевшие ладони о джинсы. — Нравится океан? — Очень, — кротко отвечает Тэхён, ругнувшись, когда мастихин падает на пол, шмякнув серой краской по паркету. — Там мои рисунки и картины, можешь посмотреть, если хочешь, — говорит, указывая на стеллаж с холстами и ватманом, и дальше продолжает вытирать краску цветастой тряпкой. Чонгук, приблизившись к стеллажу, вытаскивает первый круглый холст, глядя на синего кита. Снова и снова. Кажется, Тэхён любит это огромное создание больше, чем голые тела. — Кит и число 52. Что их связывает? Чонгук было подумал, что Тэхён снял аппарат, когда воцарилась тишина. — Учёные регулярно следят за китом, установить вид которого так и не смогли по причине крайне необычного пения на частоте 52 герца, — неторопливо начинает Тэхён и вытирает руки от серой краски. — Исследовательская группа получала множество писем от глухих людей, которые считают, что кит может быть глухим. Это единственный в своём роде кит с такой частотой из всех обнаруженных где бы то ни было. — Самый одинокий кит в мире? Тэхён на это ничего не отвечает, засмотревшись на свой рисунок, тогда как Чонгук смотрит на него, такого красивого, необычного и такого одинокого. Ясно, что Тэхён сравнивает себя с этим китом, рисует его в разных вариациях, используя только тёмные оттенки синего. Видимо, это успокаивает его, как успокаивает Чонгука прогулка по парку. Чимин немного рассказывал о синдроме Тэхёна, так как Чонгуку было любопытно, а напрямую спрашивать об этом у художника он не хотел, боясь этим обидеть. Но о том, что Тэхён настолько уникальный, Чонгук и не догадывался. — Раздевайся, ложись на бок и положи голову на сгиб локтя, — говорит, повернувшись к нему. — В этот раз ничего не прячь; мне нужно, чтобы ты возбудился. — Что? — восклицает, глядя, как тот снимает аппарат и возвращает холст на место. — Недостаточно того, что я голый? Хочешь ещё больше разрушить мою психику? — продолжает Чонгук и идёт к дивану. Громко ругнувшись, поворачивается к Тэхёну и произносит одними губами: — Нет. — Подумай о своей девушке. — У меня нет девушки. — Подумай о бывшей, — Тэхён жмёт плечами, мол, что тут такого? — У меня нет бывшей, — отвечает, глядя ему в глаза. — Девственник? — удивлённо спрашивает Тэхён, поднявшись со стула. Чонгук отворачивается. — Смотря с какой стороны, — произносит, зная, что Ким его слов не разберёт. У него был секс, но не с девушкой. И этот опыт закончился весьма печально. — Я не понял. — Тогда надень, блять, свой аппарат, а не пялься на мои губы, — повышает голос, когда Тэхён подходит ближе, неотрывно глядя на его губы. Тот смотрит на него изучающим взглядом и пальцами зачёсывает волосы назад. Чонгук откровенно залипает на этих длинных пальцах с посеревшими от краски ногтями и устало вздыхает. Как же это выматывает. Видит, как сникли его плечи, и матерится, уверенный в том, что эти слова Тэхён очень хорошо разобрал. Злится и понимает, что это часть искусства, но и позволить, чтобы Тэхён увидел его настолько уязвимым, не может. Чонгук обречённо вздыхает: раз начал дело, надо доводить его до конца. Тэхён его не просил, не умолял и не затаскивал насильно в свою квартиру. Чонгук сам вызвался помочь. — Хорошо, — выдыхает, закатив глаза от счастливой улыбки Тэхёна. Не отрывая взгляда от него, спускает джинсы с нижним бельём и, не задумываясь уже об аккуратности, кидает в сторону, взмахнув ногой. Снимает с себя водолазку и хмурит брови, отправляя её к кучке своей одежды. Стоит перед ним в чём мать родила и ставит руки на бока, всем своим видом спрашивая: «Доволен?». Уже не скрывает свой член и стойко выдерживает тяжёлый взгляд художника, рассматривающего его тело. — Поступим так. Подумай о том, что тебя возбуждает, что тебе нравится, какая позиция. Может, тебе нравится какой-то запах или ты возбуждаешься от грязных слов? — сказанные слова голосом, который временами переходит на шёпот, его парализует. — Это не просто, — признаётся через долгие минуты молчания. — Хочешь, я помогу тебе? — Что? — подозрительно смотрит на Кима, в глазах которого блестят сотни звёзд. — Ты знаешь, что в галерее есть чёрный рояль, — говорит и волосы ободком зачёсывает назад. Чонгук кивает, глядя на белую прядь волос, и старается скрыть свои мурашки от баритона Кима, — представь, как восхитительно красиво ты будешь смотреться на нем: вспотевший, распластанный, прижатый к глянцевой поверхности и скользящий на ней так, что ещё чуть-чуть и станет больно. Как будут эхом отбиваться от произведений искусства твои охуенные стоны с шлепками об очаровательно круглые ягодицы. Как будешь плакать в ошеломительном оргазме и дрожать от мыслей быть найденным в столь неподобающе-красивом виде. Тэхён перестаёт говорить — Чонгук дышать. Такие откровенности и прямо в лицо. Он чувствует, как щёки горят от стыда, когда, обнаружив его каменный стояк, Тэхён довольно улыбается. — Хороший мальчик. Чонгук чуть ли не хнычет, когда на похвалу член дёргается. Он возбудился так, что это начало причинять лёгкую боль. Хочется прикоснуться к себе, сжать головку в тугом кольце и толкнуться несколько раз, растягивая удовольствие как можно дольше. Но отошедший к мольберту Тэхён напоминает ему, что пора бы принять ранее озвученную позу на диване. Что, собственно говоря, он и делает, не переставая думать о чёрном рояле и руках Кима на своей заднице. Сказанные слова художника творят с ним что-то странное, заставляя думать о том, как исключительно охуенно будут смотреться его ноги вокруг пятнистых бёдер Кима. Или как охуительно прекрасно будет закинуть ноги Тэхёна на свои плечи, цепляться за его волосы с белой прядью и войти в него до основания, выстанывая его имя и слыша своё имя хриплым баритоном. Как невъебенно будут ощущаться длинные пальцы художника в его сжимающейся дырке, пока он будет отсасывать ему. Пиздец! Пульсация в паху становится невыносимой, и он сжимает головку члена, предотвращая оргазм. Жмурится до черных точек перед глазами и вытирает капельку пота, стекающую по виску из-за его непрерывной борьбы с организмом, требующим разрядки. То, что это безобразие происходит на глазах постороннего человека, сильно бьёт по его хрупкой психике, которая скоро перестанет быть таковой. Открыв глаза, Чонгук смотрит в сторону Тэхёна и видит, как тот усиленно рисует, не замечая его, находящегося на грани оргазма. Ким то ли делает вид, что не замечает его потуги, то ли действительно погрузился в свой мир настолько, что больше не обращает на него внимания. Через пару минут он и вовсе предложил сделать перерыв. Чонгук молниеносно оделся и вышел из мастерской. Провёл ладонями по лицу и посмотрел на своё отражение в круглом зеркале в прихожей: покрасневший, вспотевший и уставший. Заходит в ванную комнату и умывается холодной водой. Что с ним такое произошло? У него, конечно, давно не было секса, но чтобы возбудиться от слов и хотеть этого до помутнения рассудка, такое себе. Во всём виноват Тэхён и его голос, и руки, и бедра с пятнышками, и волосы с белой прядью. Нет, это невыносимо. Чонгук хочет уйти и никогда не возвращаться. Не хочет больше раздеваться, а мучиться с каменным стояком на глазах Тэхёна — тем более. Что за дичь произошла в его жизни за то время, пока он находится в квартире Тэхёна? Ему срочно нужен свежий воздух, нужна прогулка в парке, чтобы привести мысли в порядок. Тэхён на его желание реагирует неоднозначно, требуя его явку завтра к обеду. Чонгук матерится громко, зная, что тот его всё равно не услышит, и выходит из квартиры, облегченно вздыхая. На такси едет в кампус и, поднявшись в свою комнату, обнаруживает спящего Чимина в обнимку с книжкой. Отложив книгу в сторону, укрывает его пледом и ложится на свою кровать. Долго думает о том, что произошло, как смог Тэхён так просто завести его, как смог обескуражить так, что он ни на одну из двух картин не посмотрел. Ему одновременно и интересно взглянуть на себя глазами Тэхёна, и неловко, потому что голый и возбуждённый. У него уже мозги кипят от этих мыслей. Сердце учащённо бьётся, когда думает о тембре голоса, когда Тэхён говорит без аппарата. Любое его предложение способно у Чонгука вызвать мурашки по телу, один только взгляд — и Чонгук готов на всё, что тот предложит ему. И это не есть хорошо. Надев наушники, спускается вниз на вечернюю прогулку. Гуляет долго, дольше, чем обычно, и всё думает, думает, думает… По возвращению в кампус Чимин тащит его в ресторан, где их уже ждут с рамёном и с бутылками соджу. Чонгук то и дело ловит себя на мыслях о том, что делает художник; он спит или варит себе кофе в одной майке, роняет ли он предметы на пол и надет ли на слуховой аппарат, ест или рисует очередного кита. Что он делает? Непреодолимое желание сейчас поехать к нему поражает Чонгука. Тэхён сотворил с ним что-то — точно заколдовал, нарисовав с него картину. Забрался в его мысли, и прочно сидит там. — Что с тобой? — спрашивает Чимин, когда они пьяные и счастливые поднимаются в свою комнату. — Ты знал, что он рисует в жанре ню? — Знал. — Почему не сказал мне? Я чувствую себя так, будто надо мной надругались. — Да вы разве дали мне слово вставить? Я вообще охренел, когда ты согласился и поехал к нему. А потом и вовсе написал под утро, что всё в порядке. В порядке, блять, у него! — даёт ощутимый подзатыльник, глядя в удивлённые глаза Чонгука. — Мне Тэхён ночью ещё написал, что ты заснул. Не то я с ума сошел бы от переживаний, ожидая, пока ты соизволишь мне сообщить об этом. Впредь, дай мне знать заранее. — Я же не маленький, зачем за меня переживать? — трет затылок и присаживается на край кровати. — Я иначе не могу. Просто пару слов, и я буду спокоен, — говорит, направляясь в ванную комнату. Чонгук готовится ко сну, хотя сна ни в одном глазу. Ждёт, пока Чимин выйдет с ванной, и думает, уместно ли задавать вопрос столь личного характера? Вдруг Чимин ничего не знает об ориентации Тэхёна? Чимин выходит из ванной, а Чонгук, не решаясь на такой вопрос, идёт принять холодный душ, чтобы успокоить разыгравшиеся нервы — не помогло. — Давненько я не дрочил, — усмехается, с сожалением вспоминая, что резиновый член забыт под кроватью, на самом дне коробки с ненужными учебниками. — Придётся довольствоваться моими, не такими длинными пальцами, как у… Блять, почему я о нём думаю? Почему я хочу быть трахнутым им и одновременно трахнуть его? Что такого произошло за один, мать его, день? Чонгук сжимает челюсть, со злостью разрывая пакетик с презервативом. Надевает на пальцы резинку и, капнув на него смазку, начинает кружить ими вокруг дырки, медленно вводя палец внутрь. Надавливает и вводит ещё один, закатывая глаза от тесноты. Массирует ими тугие стенки и до боли кусает губу, ускоряя темп. Сжимает член в кулаке, скользит вверх-вниз и сдавливает на головке, оттягивая момент оргазма. Включает воду и дает себе волю стонать хотя бы чуть-чуть, а не сжимать челюсти, мыча что-то нечленораздельное. Рояль, белая прядь в зажатых пальцах, склонившийся к нему Тэхён, вводящий в него пальцы, а после и член… Чонгук двигает рукой энергичнее, тогда как пальцы начинают усиленно массировать простату. Оргазм оглушает его на некоторое время. Ванная плавает перед глазами, и он обессиленно опускается на пол, кончая в свою руку. Рвано дышит и залезает в ванную, становясь под прохладными струями воды. Пиздец! Стыдно перед Чимином, но без этой разрядки он доконал бы себя этой ночью. Приоткрыв дверь и взглянув в сторону друга, он убедился, что тот ещё спит, и облегченно выдохнул; уже в который раз за день. Ложится на кровать и с мыслями о том, что он свихнулся, засыпает.

🐋

Чонгук ещё раз нажимает на кнопку звонка. Он уже несколько минут стоит у дверей Тэхёна и ждёт, пока тот откроет дверь. Вспомнив, что он дома ходит без аппарата, тянет ручку двери на себя, и она поддается, впуская его внутрь, где пахнет потрясно. Снимает с себя кеды и надевает знакомые плюшевые тапочки, направляясь сначала на кухню, а потом в мастерскую. Дверь открыта, в комнате горит свет, пропитанные краской тряпки валяются на полу, где рядом же находятся несколько испачканных синей краской кисточек. Картина спущена с мольберта на пол, у которой, свернувшись клубочком и положив голову на маленькую подушку, спит Тэхён. — Простудишься ведь! — восклицает он и спешит к нему. Замирает с протянутыми руками, боясь его напугать. Мягко касается его голого плеча, водит кончиком пальца по светлым пятнам на коже и откровенно пялится на него, такого красивого и беззащитного. — Вставай, художник, — говорит, даже если он его не слышит. Тэхён вздрагивает и открывает глаза. — Всю ночь рисовал? — спрашивает, глядя, как тот трёт глаза и садится. Переводит взгляд на картину, и щёки его начинают гореть. Видеть себя нарисованного, голого, да ещё и со стояком, выше всех его сил. — Я не буду это комментировать, окей? Встаёт и, протянув руку Киму, помогает ему встать. Волосы лохматые, губы сухие, а на щеке отпечатался рисунок с подушки. Такой домашний и уютный. Чтобы он сказал, узнай, что вчера ночью Чонгук дрочил на него, впрочем, как и утром. — Я сейчас приму душ, а ты свари кофе. И выходит, оставив Чонгука один на один с картиной. В отсутствии художника смотреть на неё как-то легче. Вот, значит, как Тэхён его видит; Чонгук лежит на тёмно-синем диване, голова откинута назад, веки плотно прикрыты, а нижняя губа зажата меж зубами, одна нога согнута в колене, а рука сжимает член, на которой видна выступающая смазка. — Восемь, девять, десять, — считает он родинки на теле, видные в таком ракурсе, и смеётся, когда замечает маленькую точку на фаланге мизинца. — Ни одну не упустил. Поднимает картину и ставит на мольберт, тут же замечая ещё одного кита на стене, но уже меньшего по размеру. В тёмных оттенках она выглядит намного мрачнее той, что побольше. Интересно, о чём думает Тэхён, когда рисует их? О чём думал, когда рисовал его вчера? С этими мыслями он направляется на кухню и, зная, что из «сварить кофе» у него ничего не получится, заказывает доставку на дом. К моменту, когда Тэхён выходит из ванной комнаты, весь мокрый, с одним полотенцем, обмотанным вокруг бёдер, Чонгук замирает с коробкой пиццы в одной руке и с подставкой для кофе в другой. — Я не умею варить кофе, поэтому заказал кофе и пиццу. Тэхён улыбается и уходит в сторону другой комнаты, в которой он ещё не был. Чонгук же, еще немного постояв, отправляется на кухню, думая о мокрых белых волосах, прилипших ко лбу, об улыбке, согревающая его странным образом, и начинает есть пиццу, не дождавшись Тэхёна. Художник появляется на кухне, переодетый в широкую майку и такие же широкие брюки чёрного цвета. Садится напротив и начинает молча есть. — Ты дома всегда ходишь без аппарата? — Да. Рисую тоже без него. Мне нравится ясность моего сознания, — откусывает кусок сырной пиццы. — Спасибо за пиццу. — На здоровье, — улыбается Чонгук, глядя, как Тэхён с аппетитом ест и думает о том, насколько же этот мир надоел ему, раз имея возможность слышать, Тэхён влюбился в молчание собственного сознания. — Ты нарисовал ещё одного кита? — Да. Меня это очень успокаивает. Когда я рисую его, я думаю о том, как же ему одиноко. В таком большом океане, такой большой и одинокий. Ни один кит не слышит его, и не услышит никогда. О чём он поёт? И как долго ещё будет петь? — Вероятно, до тех пор, пока не встретит такую же пару? — Думаешь, пара для него существует? — Уверен в этом. В мире никто не должен оставаться одиноким. Тэхён смотрит на него нечитаемым взглядом. Глаза его настолько чёрные, что взглянешь в них — и ночь наступила. — Ты прав, наверное, — говорит и продолжает есть пиццу молча. Чонгук понимает, что говорил Тэхён вовсе не о ките, а о себе. Хочет задать ему много вопросов, но понимает, что он не тот человек, который смеет это делать. Вскоре о вопросах Чонгук забывает, думая о том, что снова надо оголиться перед ним. Пообедав и выпив кофе, они идут в комнату, где Чонгук вновь напрягается, будто в первый раз. К такому не привыкнешь. — Прими ту же позу и подумай о том, что тебя возбуждает, — говорит художник и наклоняется к тряпкам, поднимая их с пола. Просторная майка ничего не скрывает, при малейшем его движении открывая вид на его грудь с твёрдыми сосками. Отвернувшись, Чонгук начинает раздеваться, думая о себе на чёртовом рояле, о руках Тэхёна, сжимающие его бёдра, вспоминает, как дрочил себе, пока принимал душ утром, о том, как хорошо было бы в художника толкаться, а не в сжатый кулак. Проводить ладонями по красивым пятнистым бёдрам, как невъебенно прекрасно было бы, думает. Их хочется сначала укусить, а потом поцеловать, втянуть кожу, оставить и свой след на песочной коже. Член стоит колом и, прикоснувшись к нему, Чонгук чуть ли не шипит от остроты ощущений. Ложится на диван и кладёт голову на сгиб локтя. Тэхён смотрит на него странно, не так, как раньше, и очень медленно рисует — будто сомневается в чём-то. Блуждает по его телу взглядом и залипает дольше, чем рисует. Чонгуку сложно выдержать этот взгляд и оставаться в здравом уме. Тэхён парализует его. Чонгук хочет, чтобы тот перестал так пялиться, чтобы подошёл и, наконец, сделал хоть что-то, хочет ещё сильнее. Так сильно, что тихонько стонет, когда прикасается к своему изнывающему члену. — Хочешь, помогу? Чонгука бьёт электрическим током, когда, открыв глаза, он сталкивается с пьянящими глазами Тэхёна, склонившегося над ним. Вновь закрыв глаза, он сжимает его побольнее и выгибается в спине, чувствуя прикосновение холодных пальцев Тэхёна к своему члену. Чонгук ничего не отвечает, накрывает руку художника своей, заставляя усилить хватку. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Тэхён шепчет ему на ухо, пуская табун мурашек по коже. — Сделай хоть что-нибудь, — глядя в его покрытые страстной поволокой глаза и не веря в то, что это на самом деле происходит. Тэхён смотрит и тоже не может поверить в реальность происходящего. Он рискнул и получил согласие на то, что хотел с тех пор, как Чон оголился перед ним. В тот самый момент, когда он сел на этот диван, обнажённый, невинный, с такими доверчиво-красивыми глазами, Тэхён понял, что то самое странное чувство, которое возникает всякий раз, когда он видит Чонгука, есть ни что иное, как симпатия. Чонгук привлекает своей детской непосредственностью, обаянием и откровенной красотой, в котором он потонул без шанса на выжить. Он и раньше признавал его красоту и был очень странным образом зол, когда Чонгук на полном серьёзе посчитал, что не способен зацепить художника своей внешностью. Одни только эти глаза, смотрящие на него таким просящим взглядом, цепляют всю его душу, тревожат мысли, уводят в сторону с настроя на выставку, от которой зависит его учёба и дальнейшая жизнь. Сейчас, казалось, нет ничего важнее доставления удовольствия такому стеснительному, зажатому Чонгуку. Будто весь мир сжался до предела этой комнаты, до предела этих глаз, в которых Тэхён без сопротивления идёт ко дну. Странно, сколько всего может измениться за пару дней… Тэхён стаскивает с себя майку и читает в его глазах намного больше, чем было сказано Чонгуком. Такой распалённый и красивый, намного больше, чем он представлял себе. Наклонившись к нему и схватив Чонгука за затылок, тянет, поднимая его и заставляя сесть. Разводит его колени и сам опускается перед ним на колени, начиная поглаживать бедро, покрытое мурашками. Смотрит, как жмурится Чонгук, пряча губы тыльной стороной ладони. Какой очаровательно-покрасневший. Прикоснувшись к подрагивающему члену Чонгука, размазывает большим пальцем выступившую смазку по головке, а другую руку кладёт на его грудь, надавливая, чтобы ощутить биение его сердца. С ума сходит от учащенного стука сердца, грозящегося выпрыгнуть наружу, и не сдерживает своего стона, когда слышит шумный вдох, а после и сладкий стон, заставляющий Тэхёна приступить к более решительным действиям. Чонгук издаёт хриплый стон, от которого тёмные брови Кима взметнули вверх. Он кружит языком, слизывает смазку и, плотнее сжав губы, берёт горячую головку в рот. Втянув щеки, насаживается на увитый венками приличного размера член Чонгука и плавно двигается, постепенно наращивая темп. Довольно мычит, когда слышит глубокие стоны Чонгука, сжимающего его волосы в пальцах, надавливая и заставляя брать глубже, этим ещё больше удивляя Кима. Старательно отсасывает, сжимая ладонями напряжённые бедра Чонгука. — Я сейчас кончу. — Не так быстро, — отвечает Тэхён, выпустив член из-за рта, и тугим захватом пальцев на головке заставляет Чонгука зашипеть, не давая достигнуть желаемого оргазма. — Это не закончится так быстро. Чонгук сжимает края дивана и ошарашенно смотрит на него в ответ. Открывает рот, а потом снова закрывает. Тэхён видит, с каким трудом даются ему слова, что он собирается произнести. — Я не готов. То есть… — Ты не так меня понял, — отвечает, мягко поглаживая его член. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул. Я… — теперь запинается уже Тэхён. Сложно признаться Чонгуку в том, что с утра он успел не только подрочить на него, но и поиграть с резиновым членом, чего уже давно не делал, — … уже готов. — Готов? — Я тебе скажу больше — я дрочил на тебя, засовывая в себя примерно такого же размера член, — говорит, а смотрит на дёрнувшийся половой орган Чонгука. — Думал, как хорошо было бы, будь вместо резинового члена твой. Он у тебя довольно большой, знаешь? — Перестань, — хриплым голосом тянет Чонгук, ещё больше краснея. — Как звучно будут биться эти яйца о мою задницу. Тэхён довольно улыбается, наблюдая за тем, как Чонгук реагирует на слова. — И ты позволишь мне быть сверху? — Почему я должен тебе позволять? Ты хочешь меня? — поднимается он, вытирая губы. — Так бери, — продолжает после неуверенного кивка Чонгука. Тот резко встает и, недолго думая, хватает его за плечи, толкая на диван. — Это уже другой разговор, — говорит Ким, опасливо глядя в решительные глаза Чонгука. То, как Чонгук опускается перед ним на колени, пожирая голодными глазами, Тэхён заполнит надолго, нарисует в мельчайших подробностях. Но потом — сейчас же он стискивает зубы, когда Чонгук через ткань спортивных брюк покрывает член поцелуями, а после легонько покусывает его. Цепляет зубами резинку брюк и тянет вниз. Тэхён приподнимается, опираясь на руки, помогает ему стащить с себя лишнюю одежду, под которой нет нижнего белья. — У меня большой, говоришь? — косится Чонгук, глядя, как половой орган, качнувшись под своим весом, шлёпнулся о живот, размазав по нему выступившую смазку. — Размер члена не определяет, пассив ты или актив, точно так же, как не определяет и телосложение. Я крупнее тебя, и, что уж скрывать, член тоже у меня больше, — говорит он, вставая. — Но это стереотипное и ничем не обоснованное ошибочное мнение. И мне очень жаль, если кто-то вбил тебе в голову обратное. — Я никогда не был сверху, — признаётся Чон. — Всё когда-то происходит впервые. Поэтому смелее, — мягко улыбается Ким, заправляя волосы за ухо и вставая с дивана. — Я сейчас, пару минут. Тэхён выходит из мастерской под пристальным прожигающим взглядом Чонгука и по пути в спальню за смазкой и презервативами проводит дыхательное упражнение. Сердце в груди колотится как заведённое и даже не думает успокаиваться. Хочет Чонгука и одновременно нервничает; первый раз в своей позиции будет не только Чон, но и он сам. Ему, разумеется, Тэхён об этом не скажет, чтобы ещё больше не волновался. По возвращению в мастерскую боится того, что может обнаружить одетого Чонгука или же его отсутствие там. Откуда знать, какого мнения Чонгук о нём, когда Тэхён откровенно полез на него со странной помощью. Облегчённо выдыхает, когда, открыв дверь в мастерскую, обнаруживает Чонгука перед картиной; пленительное тело с округлыми ягодицами, которые непременно хочется сжать в ладонях вплоть до красных отметин. Приблизившись к нему сзади и положив на приставку мольберта смазку и презервативы, кончиками пальцев прокладывает дорожку от одной родинки к другой на спине дрогнувшего Чонгука. Наклонившись к плечу, мягко целует, вдыхая запах кожи, и шумно дышит, когда Чонгук спиной жмётся к нему. Тесная близость двух тел заставляет заныть низ живота, а член, плотно прижатый к ягодицам, требовательно пульсировать. Чонгук роняет голову назад, на его плечо, предоставляя ему больший доступ к шее, которую Тэхён целует влажно. Обхватывает живот Чонгука рукой, прижимая к себе ещё сильнее. — Смотри, какой ты красивый, — заставляет поднять его голову со своего плеча, вынуждая смотреть на картину, на которой нарисован обнажённый парень на пике своего удовольствия. — Как же бесстыдно ты стонал, думая, что я не слышу. — Перестань… — Смотри, как ты откровенно красив в попытке скрыть своё желание, — продолжает стыдить, сам глядя, как с головки подрагиваемого члена Чонгука капает белёсая капля. — Каким желанием твои умоляющие глаза были наполнены, думая, что я этого не вижу. Как усиленные, но тщетные попытки прекратить думать обо мне, ясно читались на твоём лице. Так сильно хотел меня? — жарко шепчет ему в ухо и с ума сходит, когда Чонгук слабо качает головой, покрываясь румянцем. Тэхён чувствует дрожь прижатого тела и стискивает зубы, когда Чонгук, качнув бёдрами, трётся о его член и, заведя руку назад, хватает его за ягодицу. Чонгук рвано дышит, когда Ким не совсем нежно хватает его половой орган и начинает надрачивать, сжимая почти до боли, когда дело доходит к кульминации. — Сказал же, не так быстро, и точно не в мою руку, — хрипит ему на ухо. Чонгук, схватив со стойки мольберта презерватив, разрывает пакетик зубами и быстро раскатывает его по члену. Следом берёт смазку и разворачивается к нему. Ким, глядя на него, думает, не зря ли дразнил того, кому собирается доверить свою задницу. Сколько решительности в его действиях, столько дерзости уместилось в этих глазах, что Тэхён просто ожидает его действий, полностью доверяя ему ведущую роль. Не двигается с места, когда Чонгук, приблизившись к лицу, накрывает его губы своими и целует неуклюже; то ли волнуется, то ли действительно не умеет целоваться. Тэхён, раскрыв свои губы, кончиком языка облизывает его нижнюю губу и прикрывает глаза, когда Чонгук начинает повторять за ним, толкая язык внутрь. Вскоре Чонгук приноровился так, что Тэхён просто сдаётся под натиском полных губ, которые так и требуют подчинения. Художник, поняв, что к чему, отвечает на страстный поцелуй, одной рукой поглаживая поясницу Чонгука, а другой сжимая волосы на затылке. Оставив его покусанные губы в покое, Чонгук переходит влажными губами к шее, покрывая поцелуями, всасывая кожу и оставляя после себя алеющие отметины. Руки Чона блуждают по телу, то зарываются пальцами в волосы, то опускаются к плечам легкими касаниями, сжимает в ладонях ягодицы, покрывая ключицы поцелуями. Лишает Тэхёна возможности думать о чём-то, а когда рука Чонгука ложится на его возбуждённый член, то и вовсе теряет способность соображать. — Я кончу в тебя при условии, что ты снимешь свой аппарат. — Что? Ким в неверии моргает пару раз; в его планы это не входило. — Без него твой голос становится таким низким. Ты почти шепчешь, и это так заводит, знаешь? — говорит он и легонько толкает ладонью в грудь, заставляя его пятиться назад к дивану. — Интересно, как ты будешь звучать без него на пике оргазма? Ещё один толчок и Тэхён приземляется в мягкой посадке на тёмно-синий диван. Чонгук избавляет его от слухового аппарата и, вернувшись к мольберту, аккуратно кладёт его на стойку. Погрузившись в абсолютную тишину, Тэхён отслеживает каждый его шаг, восхищается его телом и изящными, но очень мужественными формами тела. Черные волосы в беспорядке, грудь вздымается от частого дыхания, а глаза, наполненные чистым желанием, заставляют его звучно сглотнуть. — Я хочу кое-что сделать. Тэхён ухмыляется, читая это по губам Чонгука, и расставляет ноги шире в приглашающем жесте. — Меньше слов, больше дела. — Не там, — отвечает, подняв на него глаза, в омуте которых так много недосказанных, но так ясно читаемых желаний, что Тэхён задыхается; слишком много всего. Слишком много Чонгука. — Ты уверен? Я со своим синдромом кучу анализов сдаю и абсолютно здоров, как бы комично это не звучало. Но одно дело минет сделать, а другое — задницу отлизать, — говорит Тэхён, вставая с дивана. — Ты делаешь это впервые, и не будь под воздействием бушующих желаний, ты бы на это не решился. Потом жалеть будешь. — Меньше слов, больше дела, — читает Тэхён по его губам и вдребезги разбивается от уверенности Чонгука в том, чего и как именно он хочет. Тэхёну остаётся только подчиниться и получать удовольствие. Развернувшись, он взбирается на диван, опираясь на колени и, широко расставив их, выгибается в спине, когда ладонь Чонгука, скользнув по ягодице, надавливает на поясницу, заставляя опуститься корпусом ещё ниже. Нервы щекочут от непривычно-стыдливой позы, а желание надеть аппарат обуревает, как никогда раньше. Приподняв голову, хочет обернуться назад и в немом шоке открывает и закрывает глаза, когда его голову весьма грубо придавливают к мягкой обивке дивана. Вздрагивает от шлепка по ягодице и закатывает глаза, когда ладонь с затылка плавно скользит по позвоночнику вниз. Находясь в абсолютной тишине и не имея возможности видеть, тело становится очень чувствительным к каждому прикосновению. Чонгук раздвигает ягодицы и, придерживая их в таком положении, мажет языком от шва яичек до сжимающейся дырки. Тэхён поджимает пальцы на ногах и жмурится до чёрных пятен перед глазами, чувствуя горячий язык на чувствительной коже. Он кружит им, надавливает кончиком и вновь спускается к поджавшимся яичкам, рукой поглаживая колом стоящий член. Чувств неумеренно много, и они кружат голову, заставляя мычать что-то нечленораздельное, когда Чонгук вновь возвращается к дырочке, расслабляющейся под такими настойчивыми ласками языка и губ, вбирающими мягкую кожу и облизывающими её. Тэхён не может услышать Чонгука, не знает наверняка, стонет тот или сдерживается, красиво изогнув брови. — Аппарат, — сипло говорит, — я хочу надеть аппарат. Дёргается, почувствовав шлепок на ягодице — очередной отказ, который он не может услышать, но ощутить — ещё как. Вытянув перед собой руки, цепляется за подлокотник и напрягается, когда вместо языка чувствует пальцы Чонгука. Шипит от проникновения одного пальца, сжимаясь вокруг него и выгибаясь в спине, выпускает хриплый стон от второго пальца. Даже от этой наполненности он готов позорно кончить. Пальцы массируют гладкие стенки и проникают глубже. Тэхён позволяет себе застонать, когда от непривычно странных ощущений не остаётся ничего, кроме волн удовольствия от надавливания на простату. Громко ругнувшись, оборачивается назад, когда к пальцам добавляется и язык Чонгука. Этот парень, чёрт его дери, либо соврал, что не опытен, либо слишком быстро учится. Вытащив пальцы и глядя прямо ему в глаза, Чон облизывает губы, выдавив смазку прямо на его сжимающуюся дырку. Собирает пальцами стекающийся лубрикант с фруктовым запахом и мажет по своему члену. — Стой. Чонгук останавливается, глядя на него с непониманием. — Если я не буду слышать, то ты не будешь видеть, — переворачивается на спину, пачкая тёмно-синюю обивку дивана. Встаёт и Чонгука тянет, заставляя идти за собой. Со стола с принадлежностями берёт чистую ткань, предназначенную для вытирания рук от краски, и завязывает ему глаза. — Но… — Никаких но, — строго и твёрдо, — я буду направлять тебя. Это не входило в планы Чонгука; он хочет смотреть на россыпь светлых пигментов по всему телу, хочет гладить и целовать каждый из них, видеть, как до сумасшествия красиво будет лицо Тэхёна на пике оргазма тоже очень хочет. Чонгук поднимает руку и касается груди Кима, скользит вверх и гладит правое плечо, там, где находится красивый и самый большой пигмент на его теле. Он хочет на это посмотреть, но и то, насколько идеально вырисовывается в сознании каждая часть тела Кима под своими ладонями, будоражит ничуть не меньше. Пальцы, пробежав по шее, поднимаются выше, гладит ими по густым бровям Кима и опускается по широкой переносице вниз, остановившись на губах. Чонгук шумно выдыхает, когда Тэхён, облизнув его пальцы, погружает их в рот. Жар приливает к лицу, представляя, как горячо это смотрится. Но, чёрт подери, чувствуется это еще горячее. Скользящий между двумя пальцами юркий язык лишает последних крупиц самообладания. Чонгук разворачивает Тэхёна спиной к себе и надавливает на затылок, нагибая к мольберту, и, не рассчитав силы, чуть-ли не падает вместе с ним. Вовремя и каким-то чудом ухватившись за приставку мольберта, пачкает руку краской и шипит ругательства сквозь стиснутые зубы. — Какого цвета краска? — задаёт он вопрос и снова заходится матом, вспомнив, что Тэхён без аппарата. Приводя дыхание в порядок, касается спины Тэхёна кончиком указательного пальца и водит по спине буквы одна за другой, думая, какой именно краской он пачкает песочную кожу. — Цвет? — хрипло тянет Тэхён, когда Чонгук вычерчивает последнюю букву в слове, — синий, ты испачкал руку синей краской. Представив, как пятнистая кожа спины измалёвана синим цветом, непреодолимое желание стянуть с глаз повязку и взглянуть на сказочно-красивое безобразие поверх настоящего искусства одолевает его. Какое-то сумасшествие! — Синий, — с каким-то наваждением повторяет Чон. — Синий кит. Чистой рукой проводит по своему члену и скользит им меж ягодиц Кима верх-вниз, после пристраивая к дырочке. — Самый красивый синий кит. Толкается легонько и раскрывает губы в тягучем стоне, когда головка члена проникает в дырку. Не собирается сдерживать стоны, потому что, во-первых, в нём невероятно узко, настолько, что с ума можно сойти, а во-вторых, Тэхён не услышит его. Зато он сам может вдоволь насладиться хриплым стоном художника после полного проникновения. Опрокидывает голову назад и стоит, закусив губу от ощущения сжимающихся стенок вокруг его плоти — так правильно-нужно, восхитительно-сладостно. Кладёт ладони на талию Тэхёна и выходит из него, вновь плавно толкаясь внутрь. И так несколько раз, пока не начинает набирать темп, а стоны Тэхёна становиться громче. — Вот так ты хотел меня трахнуть? Слышит Чонгук и молча загоняет в него член по самое основание — его ответа тот так и не услышит. — Об этом ты думал, лёжа на диване? — хриплый, срывающийся от толчков голос даёт ему понять, что долго он так не выдержит. — Хотел нагнуть меня? — будто издеваясь, продолжает Ким. — Блять, да! Никогда и никого я не хотел так сильно, как тебя, — признаётся откровенно, — ничей зад мне не хотелось трахнуть, как твой, — гладит ягодицу, а после звонко шлёпает, желая поскорее взглянуть на покрасневшие следы от пальцев на коже. — Уверен, ты этого хотел не меньше. — Хотел. Чонгук размашисто вбивается в него, сжимает в ладонях талию и вдруг замирает, срывая с себя повязку. — Играем не по правилам, Ким? — говорит, глядя в тёмные и ничуть не обескураженные разоблачением глаза Тэхёна. Надел аппарат и довольным взглядом прожигает его. Чонгук выходит из него и, потянув за плечо, разворачивает к себе, впиваясь колючим поцелуем в нахально-ухмыляющиеся губы. Лижет, сминает, обласкивает восхитительно припухлые губы Тэхёна, отвечающего ему не менее страстно. Не разрывая поцелуя, подталкивает в сторону дивана и укладывает художника на спину, сам нависая сверху. Как же он прекрасен: лицо, волосы, припухшие после поцелуев губы, покрасневшие щёки, родинка на кончике носа — Тэхён выглядит как произведение искусства, и видеть на нём свои ярко-алые засосы доставляет Чонгуку необыкновенное удовольствие — точно клеймо хозяйское поставил. — А ты хотел, чтобы тебя трахнули? Тэхён облизывает губы, когда Чонгук сгибает его ноги в коленях и смотрит, как он щедро выдавливает из тюбика смазку и растирает по члену. — Хотел, чтобы это был я? — проникает одним резким толчком и, наклонившись к его груди, облизывает затвердевший сосок, чуть ли не урча от реакции Тэхёна. — Или сам хотел поиметь меня у мольберта? — И то, и другое, — отвечает Тэхён, выгибаясь в спине и обвивая ногами торс Чона, жмётся ближе, насаживаясь до конца. — Пошуми для меня, художник, — говорит Чонгук и вколачивается в него, слушая восхитительные стоны Тэхёна. Смотрит, как Ким извивается под ним, как тянется к нему, чтобы поцеловать глубоко и влажно. Чонгук не знает, сколько длилось это безумие, и когда Ким успел закинуть ноги на его плечи, понятия не имеет. Он просто ослеп от безумства чувств, мелькающих на лице Кима; ни один художник не сможет передать их кистью. Слишком много всего — Чон ускоряется и в темп толчкам начинает надрачивать Тэхёну. Искры из глаз сыплются и он, опустив ноги Тэхёна с плеч, кончает в него, глядя как художник обильно изливается на свой живот, и наваливается на вспотевшее тело и тяжело дышит ему в шею. С минуту лежит так, а после, приподнявшись, выходит из него. Сваливается на бок, приводя дыхание и мысли в порядок. Повернув голову на бок, смотрит на расслабленное лицо художника и устремляет взгляд на кита. Хочется сказать слишком многое, а ещё больше подумать об этом наедине с собой. — Это было охуенно, и я хочу это повторить ни раз. Я в эти дни только о тебе и думал, и то, что сейчас произошло, для меня не просто секс, это нечто большее. Я просто должен обдумать всё, поэтому даю и тебе время, чтобы подумать, — Чонгук вытирает капельку пота, стекающую по виску вниз, и продолжает: — Потом мы как-нибудь опробуем на прочность рояль в галерее, а пока ничего не говори. Обдумай всё, и мы это обязательно обсудим вместе. Чонгук лежит ещё немного, думая о том, что своё решение он уже принял. Дело остаётся только за Тэхёном. Приподнимаясь на локте, встряхивает головой и встаёт, снимая с себя презерватив и выкидывая его в мусорное ведро, вытирает член тряпкой, которой были завязаны его глаза, и наспех собирает раскиданную по комнате одежду. Одевшись и одарив уставившегося на него Тэхёна широкой улыбкой, выходит из мастерской, Тэхён смотрит вслед и сжимает в руке слуховой аппарат — тишина давит на него, как никогда раньше. Мысленно возвращается в те разы, когда был также брошен; всё повторяется, и он справится с этим, как справлялся множество раз до этого. Он просто синий кит, которому не суждено найти пару. Пора бы к этому привыкнуть, но не получается. Молчаливый уход Чонгука окончательно что-то сломало в нём… Чонгук такой красивый и подходящий ему ровно настолько, насколько Чонгуку не подходит он.

🐋

Чонгук будто светится, думая о том, как хорошо было с Тэхёном, о том, насколько сильно художник отличался от того, в кого он был влюблён когда-то. Счастливо улыбается, представляя, как убедит Кима в том, что тот не одинок, что у него отныне есть Чонгук, который докажет ему это. Чонгук впервые что-то чувствует, и это настолько прекрасное чувство, что он насыщается только им, почти не кушая ни в этот день, ни в следующий. Чимин с кислой миной молча наблюдает за ним и на вопросы «что случилось?» ничего не отвечает. Чонгук нет-нет ловит его пустые долгие взгляды и понять причину того не может. Да и мысли у него заняты другим; он дал Киму понять, что хочет продолжения, прямо сказал, что думает о нём, дал знать, что нравится и хочет отношений с ним. Но в ответ — тишина. В голову прокрались сомнения: а правильно ли он сделал, что признался сразу после секса. Кто такое говорит после спонтанного траха? Тем более они до этого только и делали, что здоровались. Исключение — последние несколько дней. Лёжа в форме морской звезды, слушает музыку и смотрит на беспорядок, царящий на кровати Чимина, чего тот себе никогда не позволял. Друг в спешке покинул комнату, будто избегая его. Странное поведение Чимина сложно было не заметить, и, думая о причинах его тревог, Чонгук задумывается, в какой именно момент тот начал так себя вести. Сняв наушники, Чонгук слышит стук в дверь. «Это он» — думает, пока на дрожащих ногах идёт открывать дверь. Вмиг сникает, когда вместо Кима обнаруживает перед дверью объёмный конверт. Подняв его и распечатав, Чонгук в неверии смотрит на купюры в нём, а после и на сложенный вдвое листок бумаги. По мере того, как он продолжает читать, плечи его сникают, а выведенные красивым почерком художника слова больно режут по сердцу. Что-то в нём с треском ломается. Закрыв дверь, Чонгук заходит внутрь, чтобы никто не видел его, готового вмиг заплакать. Тэхён написал письмо, передавая то, чего лично сказать ему не хочет. — Что ты делаешь? — слышит он голос друга, застывшего в дверях. — И что за письмо? — Нахуй, с твоими друзьями я больше не знакомлюсь, — голос выходит таким жалким, что Чонгук ненавидит себя за это. — Что случилось? — Тэхён написал мне письмо и вложил в конверт кучу денег, — машет конвертом, не глядя на друга, — и теперь я голову ломаю над тем, за что именно они. За то, что я трахнул его у мольберта или за то, что я позировал, — в желании швырнуть конверт, резко поднимает руку и замирает так. — Начни заново, и желательно со слов «трахнул» и «мольберт». — Говорить не о чём. Передумав кидаться конвертом, он подходит к своему ящику и, вопреки желанию разорвать его на части, кладёт поверх учебников. Закрывает ящик, чтобы открыть, когда придёт время. Чимин провожает его взглядом и тяжело вздыхает, когда Чонгук исчезает за дверью ванной комнаты. Раздаётся шум воды, сквозь который ясно слышны всхлипывания Чонгука. Чимин разрывается на части от беспомощности и невозможности помочь другу. Опираясь лбом о дверь ванной, стоит так некоторое время, а после взбирается на свою кровать и садится, ожидая Чонгука; бесполезно сейчас идти его успокаивать, всё равно не будет слушать. В такие моменты Чимин бывает рядом с ним молчаливой поддержкой, и этого хватает Чонгуку, чтобы успокоиться. И сейчас тоже, спустя полчаса слёз и истерики в ванной, Чонгук выходит с покрасневшими глазами, молча взбирается на кровать и садится рядом с ним, укладывая голову на его плечо. Чимин предлагает ему один наушник, где играет песня популярной корейской группы. Сидят молча, слушая спокойную песню, и каждый думает о своём наболевшем. Чимин смотрит, как, чуть приоткрыв губы, Чонгук спит на его плече. Наклониться ниже, вдохнуть запах, поцеловать глубокий шрам на щеке, потом… Чимин вовремя одёргивает себя; нельзя, никогда, никак. Встаёт и, аккуратно придерживая его за голову, укладывает на свою кровать, сам же, плюхаясь на кровать Чонгука, проваливается в беспокойный сон. Утром его будит шум. Приоткрыв глаза, смотрит на суету Чонгука, который объяснил свои спешные сборы тем, что едет на стажировку. Звонок от наставника, сообщившего о том, что стажировка начинается с завтрашнего дня, обрадовал Чонгука, но не принес того счастья, которого он ожидал. Не было всепоглощающего желания стремиться получить больше того, что он получает сейчас. Ничего не было. Чонгук начал собирать необходимые принадлежности в рюкзак, не слушая советы друга поговорить с Тэхёном. Он и хотел с ним поговорить, обсудить то, что произошло между ними, хотел пригласить на свидание и проводить с ним вечера. Ведь Чонгук перед уходом чётко дал понять, что ему понравилось и что он не прочь повторить это безумие. А Тэхён растоптал его чувства, даже не удосужившись сказать это лично. Слабак! Чонгук всё сказал перед уходом, да только не знал, что Тэхён лежал без слухового аппарата. На стажировке Чонгуку легче, он отвлекается, впитывает в себя знания, полученные непосредственно на практике, знакомится с людьми, которые могут запросто открыть ему путь в дальнейшую жизнь, думает о своём успешном будущем, которое ему пророчит наставник. Но оно не выглядит таким заманчивым, как раньше. За две недели в компании он показал себя как ответственного студента и надёжного человека, справившись с задачами, поставленными перед ним. Создал макет и интересную комбинацию для интерьера всего лишь из одного цвета, но в разных оттенках. Выполнял свою работу отлично, пересекая каждую попытку Чимина начать разговор о Тэхёне. Думать о нём, находясь на работе, он не хочет. Но когда наступает ночь, позволяет мыслям захватить его полностью, задыхаясь в объятиях Тэхёна и умирая от его губ на своих губах. Это было прекрасно-больно, настолько, что невесомое прикосновение его рук и губ он чувствует даже сейчас. Чувствует и умирает в этих чувствах. Обнажил перед ним не только своё тело, но и душу. В итоге остался без души и тела. Будто Тэхён кистью перенёс его на картину, оставив его бесформенное существование. — Как я мог позволить этому случится? — не выдержав натиска своих мыслей, надрывно плачет, вытирая слёзы рукавом свитера. Завтра он возвращается в колледж, увидит Тэхёна, как и картину. К этому моменту он должен выплакать все слёзы. Потому что он, сука блять, очень эмоциональный. — Я имею право быть слабым. Я чувствую, и я хочу это выплакать. Всё имеет свойство заканчиваться, как ночь, так и слёзы. И теперь, стоя перед колледжем, он морально готовит себя к встрече, которую и ждёт, и боится. Поднимается наверх и обнимается с друзьями, здоровается с преподавателями, встречает Чимина, чуть не задушившего его в объятиях, и едва ли слышит его слова о том, насколько прекрасной получилась картина, нарисованная простым карандашом. То есть он ничего не скажет о том, что Чонгук голый? Пропуская картины других студентов, он застывает перед той картиной, которую нарисовал Тэхён в первый день. Чонгук сидит, приобняв себя за колени, и смотрит так, будто бы в душу глядит. Он так смотреть не умеет — Тэхён очень талантлив, раз сотворил с его глазами такое. — Чонгук, — слышит за спиной хриплый и такой родной голос. Своё имя из уст Тэхёна засквозило болью. Первый раз. Тэхён произнёс его имя первый раз, и это звучит вызовом для его непрошенных слёз. Не обернувшись на голос Тэхёна, Чонгук спешит на выход из выставочного зала; сил и желания говорить с ним нет. Часто-часто моргая, загоняет слёзы внутрь и спускается по лестнице вниз, направляясь в сторону кампуса, расположенного рядом. Игнорирует несколько человек, поздоровавшихся с ним, и быстро направляется в сторону своей комнаты. Слышит шаги за своей спиной и короткое: — Уходи, — говорит. — Чонгук. — Что, Чонгук! Что тебе нужно? Или ты забыл что-то дописать в своём письме? — даёт волю себе только тогда, когда заходит в комнату. — Прости меня. Это окончательно разбивает его на мелкие кусочки. Простить? Испепелив его взглядом, Чонгук приближается к ящику, открывает его резко и, взяв оттуда конверт, кидает в лицо Тэхёна. — Это цена твоего «прости», — указывает на купюры, что выпали из конверта. — Чонгук. — Что ты хочешь от меня? Пришёл лично сказать, что я столько стою? — говорит, едва сдерживая порыв заплакать. — Чимин сказал, что ты плакал. — Где этот пиздюк? Сейчас я сделаю так, чтобы заплакал он, — говорит Чонгук злостно и порывается выйти из комнаты. Возмущённо смотрит на Тэхёна, перегородившего ему путь на выход, и смотрит на затянувшуюся рану на брови. Подрался? — Что еще он сказал? — Что я тебе небезразличен, — тянет хриплым голосом, мурашки по его телу пуская. — А по моим словам это понять сложно было? — злится, делая шаг к нему. — По каким словам? После секса ты просто встал и ушёл. Что я должен был подумать? — навстречу ему делает шаг и Тэхён. — Я сказал, что мне понравилось, сказал, что хотел бы это повторить и не раз ещё. Я дал тебе понять, что ты мне нравишься, придурок, — толкает его за плечи, злясь на удивлённую реакцию Тэхёна. — Ты глухой, что-ли? — очередным толчком припечатывает его к двери и тут же жалеет о сказанных словах. — Да. Ты представляешь, я глухой, — больно толкает его в грудь, но Чонгук не отпускает, также держит за края пальто и дышит тяжело, услышав ломкий голос художника. — Ты мне сказал, что тебе нравится мой голос, когда я говорю без аппарата. Я снял его тогда, поэтому не слышал того, что ты говорил после. Проклятье, я чуть с ума не сошёл, когда ты просто встал, улыбнулся так, будто прощался со мной, и вышел, — очередной толчок, но Чонгук держит. — Прости, — шепчет и разжимает пальцы, поворачиваясь к нему спиной, и всхлипывает, когда Тэхён обнимает его. — Я сейчас снял аппарат, чтобы ты выслушал меня, не перебивая, — Чонгук замер. Вопреки желанию обернуться и посмотреть на человека, который сильно его ранил и которого он сам глубоко ранил, Чонгук застыл, слушая хриплый голос художника. — Мне с тобой было очень хорошо, и я хотел поговорить с тобой об этом, но ты ушёл. Тогда я подумал, что тебе нужно время, и ты всё объяснишь, когда появишься на следующий день. Но ты не пришёл и на следующий день. Я ждал тебя до последнего. Но потом понял, что ты больше не вернёшься, и написал письмо, решил, что твоё потраченное время стоит оплатить. После ты уехал на стажировку, а ко мне заявился Чимин и врезал мне, впервые за всю нашу долгую дружбу, заявив при этом, что лишит меня и зрения, если ещё раз стану причиной твоих слёз. Я голову ломал над тем, что же я сделал не так. Хотя не должен был этого делать. Я же глухой, больной и прочее. Чонгук открыл было рот, чтобы что-то ответить, но остановился, задыхаясь в объятиях. — Я привык к не самым приятным комментариям, привык, что в мою «особенность» тычут пальцем, говоря не самые приятные вещи не только из-за моего синдрома, но и из-за интересов, которые не совпадают с мнением большинства, из-за моего творчества, которое многим кажется неуместным уродством в мире художества, но это даже не самое главное. И я даже привык к этому. Но тут появляешься ты, такой восхитительно красивый, умный и талантливый, утверждающий, что не способен зацепить собою художника. Только ты зацепил меня с первого взгляда. Твой голос, глаза, смех, желание покорить весь мир; всё в тебе прекрасно. Тэхён, прочистив горло, продолжает говорить сиплым, будто только собирается заболеть, голосом. — Ты, наверное, спросишь, что мне помешало подойти к тебе? Банально — страх. Я испугался. Непросто подойти к человеку, молча ушедшему после секса, и признаваться ему в своих чувствах. Во-первых, я могу испортить твою жизнь. Во-вторых, я вовсе не тот человек, которого ты заслуживаешь. — Замолчи, — цедит Чонгук, хоть и Тэхён не слышит его. — Я больной, пятнистый, седой, вдобавок ещё и глухой извращенец, — криво усмехается он, а в глазах Чонгука слёзы начинают ломиться.— Я как синий кит, пение которого никто не услышит. — Я слышу тебя, — сердце Чонгука вдребезги разбивается от надломленного голоса Тэхёна. — Я знаю, что пришёл просить прощения за то, что не прощают. И всё-таки я тут. — Тэхён, — Чонгук, всхлипнув, поворачивается к нему, едва ли дышащему от нахлынувших эмоций и чувств. — Чонгук, я даю тебе свои 52 герца. Голос Тэхёна мурашками пробежался по нему. Ким поднимает глаза, покрасневшие от накопившихся слёз, и замирает, глядя на мокрые щёки Чонгука. — Я люблю все твои 52 герца, — произносит Чонгук, убедившись, что Тэхён смотрит именно на его губы. Тэхён неотрывно смотрит, как шевелятся его обветренные губы, и продолжает пялиться на них, не моргая, не дыша. Нереальность происходящего накрывает его волной сомнений. Начинает копошиться в карманах и, найдя маленький слуховой аппарат, надевает на ухо, глядя на Чонгука выпрашивающим взглядом. «Умоляю, произнеси это еще раз», — кричит он внутри себя. — Поедем смотреть на кита? — 52 герца лишат тебя слуха, — усмехается Тэхён, стараясь успокоить сердцебиение. — Мы оглохнем? — Я уже глухой, Чонгук. — Ещё раз, — Чонгук смотрит в красивые глаза и снимает с его уха аппарат, — произнеси моё имя ещё раз. — Чонгук. Хриплый баритон, переходящий в сиплый шёпот. — Чонгук. Голос, исцеляющий оставленную им же рану. — Чонгук. Голос, который заставил в себя влюбиться за три дня. Три дня — так ничтожно мало и так много одновременно. За минуту может произойти нечто, что перевернёт нашу жизнь. А иногда год может пройти и без единого значимого события. Чего-то мы ожидаем всю жизнь, а что-то сваливается на нас неожиданно, будто снег на голову.

💕

p.s. что хочется сказать под конец; если и неожиданность, то только приятная.

дарю вам свои 52 герца и обнимаю крепко. пусть никто в этом мире не остаётся одиноким.

с праздником вас, дамы 💐 желаю счастья, тепла, добра, мира и веру в лучшее ❤️