Чему быть, того не миновать

Том, здесь и сейчас Атриум Министерства был заполнен суетливыми сотрудниками, спешившими в свои отделы в утренней толчее. Том, кипя от ярости, несколько раз натыкался на идиотов, слишком поглощённых своими мелкими корыстными проблемами, чтобы заметить его гнев. Он бессмертен, напомнил он себе, и смешно, что он вообще волнуется. Подумать только — испугаться какой-то безделушки и пары дохлых тварей. «Скоро, — пообещал он себе, — скоро они все узнают мое имя». Они будут пресмыкаться у его ног… Эгоистичные мысли прервал окрик, разнёсшийся по атриуму: — Том Риддл? Он замер, выдержав паузу, чтобы взять себя в руки и подавить гнев. Гнев клокотал в нём уже несколько часов, и успокоиться было непросто. Вместо этого он уставился на Кингсли Шеклбота, который пробивался к нему сквозь толпу. Том нацепил на лицо очаровательную улыбку и остановился у золотого фонтана. «Магическое братство», — подумал он с презрением. Магия есть магия, но они и ей умудрились присвоить статус. — Слава богу, я вас поймал, — сказал Шеклбот так, будто они были старыми приятелями, хотя Том был совершенно уверен, что говорил с этим человеком всего раз. — Чем могу помочь? — спросил он. — Надеюсь, — сказал Шеклбот. — Видите ли, я напал на след по нескольким делам, которые поступили ко мне на прошлой неделе. — Том склонил голову набок, изображая любопытство и недоумение. — Некоторые волшебники и ведьмы самовольно участвуют в войне. У нас и раньше бывали самозванцы и банды, но эта группа отличается. Лучше организованы, и у них планы гораздо серьёзнее, чем просто война. — Звучит неприятно, — безучастно сказал Том. — Если я что-то услышу, обязательно дам вам знать, аврор… — Видите ли, — Кингсли встал прямо на пути Тома, выглядя раздражающе самодовольным, — ходят слухи, — он посмотрел на Тома насторожённо, многозначительно. — Слухи, что вы нашли себе новое хобби, Риддл. «Дамблдор ему рассказал», — подумал Том, даже когда приподнял одну бровь. — Ах, да, — сказал он. — Фондовая биржа оказалась весьма увлекательным занятием… — это было совсем не то, что имел в виду Шеклбот, совсем не то. — И, — ему нравилось наблюдать, как дёргаются жилки на лице старшего волшебника, — на днях я проходил собеседование на подработку продавцом в магазине. В Косом переулке — не лучшее место, но нужда заставит, как говорится… — Я говорил с Альбусом, — Кингсли подтвердил его подозрения, понизив голос до раздражённого шёпота и накладывая заглушающие чары. Сквозь раздражение в его голосе пробивалась сталь. — Я знаю, что вы — Лорд Волдеморт. Том рассмеялся. Искренне, без притворства — просто рассмеялся. Развернулся, приподнял одну бровь. — И что вы собираетесь с этим делать? — спросил он. — Где ваши доказательства? — добавил он, наслаждаясь тем, как Кингсли пытается выкрутиться. Аврор упорно стоял на своём. — Я слышал из достоверных источников, что после Хогвартса вы путешествовали в компании Гарри Поттера. Могу я поинтересоваться, где сейчас мистер Поттер? — Не знаю, — сказал Том. — Наши пути разошлись. Мистер Шеклбот, это что — допрос? Похоже, вопросов многовато, и у меня такое чувство, что меня судят и обвиняют в преступлении, о котором я даже не слышал. И всё это — в таком публичном месте… — он обвёл рукой пространство, где несколько человек замерли, даже не скрывая, что подслушивают. — Что ж, стыдно видеть, как сильно упали стандарты авроров. Кингсли натянул на лицо фальшивую, успокаивающую улыбку. — Тогда вы не возражаете заглянуть ко мне в кабинет на пару минут. Мне просто нужно прояснить кое-какие детали — заполнить кое-какие бумаги, гоблины из Гринготтса что-то разволновались… уверен, вы знаете, как это бывает. Вы кажетесь самым подходящим человеком, чтобы ответить на эти вопросы. — Не думаю, что это… — Том не успел закончить фразу. Раздался громкий звон, и мир рядом с ним взорвался. Наполовину инстинкт, остальное — чистая магия, которая заставила его палочку (палочку Гарри) создать вокруг них защитный купол, в то время как с вспышкой света взорвался Фонтан Магического Братства. Вокруг были пыль, огонь и дым. Крики раздирали воздух, и со всех сторон раздавались громкие хлопки — люди аппарировали внутрь. Одеты в чёрное, с серебряной отделкой на мантиях, новоприбывшие громко улюлюкали, захватывая атриум. Том лежал на земле, щеку колол гравий. В ушах звенело от силы взрыва. Он видел, как Кингсли зажимает рукой плечо, в которое торчала щепка размером с томову руку. Взгляд аврора скользнул к Тому, он беззвучно шевелил губами, но Том не слышал его. «Сиди там», — наверное, подумал Том, что было глупо, потому что он всё ещё был оглушён и чувствовал головокружение. Он попытался подняться, но пальцы слабо дернулись. Он чувствовал гладкую текстуру остролиста, но не мог сжать их. Пыль покрывала внутренности горла и лёгкие, заставляя его кашлять. А вокруг него… Жнецы. Люди Гриндельвальда. В самом сердце Министерства. Его поражала их дерзость. А в центре всего этого — сам Гриндельвальд. Он раскинул руки, словно дирижёр на сцене, управляя взлётами и падениями этой музыки. Он говорил, его губы изгибались в довольной улыбке, пока он осматривал разрушения, учинённые в Министерстве. В приступе паранойи Том понял: это направлено против него. Гриндельвальд знает, что Том угрожает его положению. Он знает, кем станет Том. Венгерский волшебник ни за что не позволит другому Тёмному Лорду возвыситься и решил покончить с Томом, пока тот не укрепил свою власть. Но… Гриндельвальд даже не смотрел на него. Он отдавал приказы своим людям, занимая позицию ближе к центру, и начал говорить. Том готов был признать за ним одно: этот человек был харизматичен. В ушах всё ещё звенело, поэтому он улавливал лишь обрывки, пока с трудом поднимался на ноги. Шеклбот отправил серебряного патронуса — Том задался вопросом, как быстро отреагирует Орден. Он сам потянулся магией, чувствуя, как те, кого он пометил, отзываются на краю сознания. И он активировал их черные-черные метки, посылая… — Мы подвергаем себя ненужному порабощению, — вещал Гриндельвальд, и даже среди перепуганной, съёжившейся толпы затеплилось недовольство. — Они уничтожают наш мир бомбами. Они заставляют нас прятаться в канализации, как крыс. Маглы — это инфекция, а мы — лекарство… — И мы должны истребить их ради их же блага? Дамблдор появился прямо за спиной Гриндельвальда в снопе пламени — его феникс доставил его и взмыл ввысь на огненных крыльях. — Ради всеобщего блага, — эхом отозвался Гриндельвальд, склонив голову набок, и его бледные глаза неестественно уставились на Дамблдора. — Ваши слова, если я не ошибаюсь. Его фокус был настолько сосредоточен на одном, что он, казалось, едва замечал подкрепление в красно-золотых одеждах, просачивающееся внутрь. Том замечал. Он также чувствовал свои метки на границе сознания — они прибывали, проскальзывая в ряды Ордена. Сам он держал голову ниже, стараясь оставаться на обочине, как бы ни жгло его желание броситься вперёд и показать им всем, что такое настоящая магия. Он упустил тот момент, кто произнёс первое заклинание между Гриндельвальдом и Дамблдором — помнил только, что они уже сражались давным-давно. Это, понял он, была их первая схватка после легендарного поединка двадцать лет назад — того самого, что привел к смерти родителей Гарри. Том много знал о магии — немало открыл и в путешествиях. Но эта битва всё равно его поражала. Заклинания возникали из ниоткуда и возвращались к тому, кто их послал, словно переливаясь от одного к другому. Озон жёг лёгкие, а воздух дрожал от жара магических вспышек. Это было красивое зрелище. Они использовали всё — трансфигурацию, магию стихий, самые разные проклятия и чары. Том так пристально следил за Гриндельвальдом, что пропустил оглушающее заклинание, прилетевшее неизвестно откуда. Его не хватило бы, чтобы вырубить Тома, но достаточно, чтобы сбить с ног и оглушить. Он ударился плечом, пальцы судорожно сжали палочку, когда он коснулся земли. Он обернулся и увидел, что над ним стоит один из Жнецов Гриндельвальда. С торжествующим видом. — Ну что ж, — сказал Жнец с ухмылкой, — похоже, я поймал одного гражданского, который не знал, когда пора бежать, — он поднял палочку, заклинание уже вертелось на языке. — Авада… Слово умерло у него в горле, так и не родившись — огромная чёрная тень возникла из ниоткуда и вырвала ему горло. Том отшатнулся. На земле перед ним человек слабо дёргался, а грузный грим поднял голову, кровь капала с клыков, похожих на костяные осколки. Это был тот самый грим. Та же огромная тварь с той ночи — шрамы оплетали половину черепа, и теперь, когда он был достаточно близко, он видел, что один глаз был слепым. Зрелище было чудовищным. Зверь рычал, словно приближающийся раскат грома. — Нет, — сказал Том. — Нет, я не умру. Я не могу умереть. Прочь! Грим просто уставился на него злым взглядом своего единственного глаза, и его рык стал глубже. Том взмахнул палочкой из остролиста: — Авада Кедавра! — прорычал он. Тварь действительно уклонилась от заклинания. Её единственный глаз многозначительно сверкнул — слишком умный для собственного блага. — Пиркагия! — выкрикнул он проклятие, и из его палочки хлынул огонь. Он взвился и закрутился в чудовищного пернатого змея, и грим отшатнулся от адского пламени. Том вливал свою волю в магию, пытаясь заставить огонь двинуться вперёд и сожрать адского пса… — Мой лорд… мой лорд? Он очнулся. Эта тварь испытывает его рассудок, подумал он. Он только что применил адское пламя, чтобы убить её. И всё же, подумал он, если кто и способен убить грима, так это он. Он отвёл взгляд от обеспокоенных глаз Эйвери, видневшихся сквозь костяно-белую маску. Пса нигде не было видно. — Мой лорд? — снова сказал Эйвери, потому что адское пламя становилось всё больше и свирепее, и… Адское пламя в центре атриума Министерства, подумал он. И он был без маски, без плаща, а из его палочки из остролиста, которая всегда неохотно творила тёмную магию, но всё же делала это — и с такой же силой, как его старая тисовая, — вырывался бушующий пернатый змей. Это должно было случиться раньше или позже, подумал Том, и он повернулся к Эйвери спиной, в то время как его магия вспыхнула ещё ярче. Огонь жадно брал и брал, и брал, и ему нравилось наблюдать, как Дамблдор и Гриндельвальд разбегаются в стороны, когда пернатый змей устремился к месту между ними. Он извивался, перья и крылья из пламени горели. Гриндельвальд творил какую-то сложную магию, чтобы создать барьер, но взгляд Дамблдора пересек разделявшее их расстояние и остановился на Томе… Том усмехнулся. Игриво щёлкнул пальцами в насмешливом приветствии. Влил в змея ещё больше своей магии, наблюдая, как тот расправляет крылья — и взрывается прямо между двумя воюющими волшебниками. Гриндельвальд бросился в сторону, а Дамблдор — раздражающий глупец — просто стоял на месте, пока его феникс вспыхнул перед ним, перенаправляя огонь в сторону. Он шагнул вперёд по следу огня, искры всё ещё парили в воздухе. Атриум замер, пока он двигался в кильватере магии, которая только что бушевала вокруг. По его телу пробежал трепет, пьянящее чувство от абсолютного контроля, который он испытывал в тот момент, когда все взгляды были устремлены на него. «Слишком рано, — сказал Гарри в его голове. — Ты показал свои карты слишком рано, Том». Он заставил голос друга замолчать, остановившись у разрушенной статуи. — Джентльмены, — сказал Том, перебирая длинными пальцами палочку. — Я полагал, что два таких человека, как вы, способны на простой разговор, не опускаясь до жалких заклинаний, как ссорящиеся школьники. — Тот, кто называет себя Лордом Волдемортом, — неожиданно первым заговорил Гриндельвальд, с заметной опаской. Том развёл руками. — Как вы изволили выразиться, — сказал он. — Я бы сказал, что рад знакомству, но… — его выражение лица превратилось в чистейшую насмешку, пока он разглядывал их обоих. — Что ж, вы заняты тем, что уничтожаете моё Министерство. В будущем мы все были бы признательны, если бы вы устраивали свои истерики в одиночестве. Гриндельвальд рассмеялся. Это был чистый, колокольный смех — почти красивый, если бы не взгляд его глаз. — Ты мне нравишься, мальчик, — усмехнулся он. — У тебя есть амбиции, я погляжу? Том поморщился от такого пренебрежительного тона. — Может, зайди через пару лет. — Я бы с радостью, — Том придал голосу сожаление, — но наблюдать, как вы двое устраиваете такой беспорядок? Я просто не мог стоять в стороне. Кем бы я тогда был? Нет, я выдвигаю свои условия. Равная магия. Полное разделение. Геноцид — не выход. За спиной Дамблдора что-то шевельнулось, и тот напрягся — это был тот самый проклятый грим. Том моргнул, и тварь исчезла, но он знал, что она была там. — Это не… — Дамблдор побледнел. — Том, это неосуществимо… — Многие вещи неосуществимы, — коротко сказал он. — В первую очередь — продолжение этого проклятого, бессмысленного сражения. Подумайте над моими словами. У меня есть дела. Убить собак, подумал он, разрывая магическую связь с метками и деаппарируя прочь. Он успел выбросить свой символ перед тем, как исчезнуть. Зелёная змея, свернувшаяся в воздухе в бесконечную петлю. Он ушёл слишком рано, чтобы увидеть, как Гермиона Грейнджер и Рон Уизли появились из, казалось бы, пустого воздуха, и чёрный грим шагнул вперёд, чтобы встретить их. Оба выглядели растрёпанными, а Рон почему-то нёс контейнер с мозгами.

***

Связи Люциуса были бесценны. Лорд Волдеморт спасает Министерство — идеальная подача истории. Лучше и не придумать, даже если бы Том планировал это специально. Играть на сочувствии измученных войной, выступать в роли безопасного убежища. Тот, кто хочет остановить сражения. Тот, кто хочет равенства для всех. Тот, кто хочет забыть о маглах вообще… Геноцид может подождать несколько десятилетий. Это уже шаг вперёд по сравнению с порабощением, которое задумал Гриндельвальд, а подавать это как разделение — значит ничего не скрывать. Он был тонок в своей прямолинейной кампании. И это работало, но всё, на чём сейчас мог сосредоточиться Том, — этот проклятый пёс… «Открывая будущее» лежало перед ним раскрытым. Это определённо был грим, думал он. Ничего общего с той паршивой чёрной собакой, в которую превращался Сириус Блэк. У грима правильная форма ушей, и ничто не может подделать этот мутный, мёртвый блеск глаз, и то, как он перебегает поля смерти, словно родился в разрушении. — Гриндельвальд бежал. Я полагаю, нападение на Министерство было лишь наполовину политическим — есть сообщения о нескольких проникновениях. Отдел Тайн потерял несколько ценных предметов, их Департамента магического правопорядка пропали десятки дел, а из архивов тоже украли кое-какую информацию. Как ни странно, это больше походило на охоту за семейной историей, а не за современными данными. Их интересовали браки, генеалогические древа… Словно они пытались что-то или кого-то отследить. Том был слишком взбешён, чтобы слушать доклад Малфоя. А уж обращать внимание на семейную историю, которой вдруг заинтересовался Гриндельвальд, он и подавно не собирался. Ещё одна книга по Прорицаниям, снова ясные, неоспоримые факты. Грим предвещает смерть. Будь то предупреждение или он сам вырывает твою душу — это неизбежно. Это невозможно. Он не может умереть. Так почему этот проклятый грим… Может, он не за ним следит? Люциус был рядом в двух случаях. Дамблдор — ещё в двух. И грим его не атаковал, если уж быть точным — он вырвал горло одному потенциальному убийце… И что, пёс смерти был дружелюбным? Он с яростным рыком отшвырнул книгу со стола. Ударил, сметая всё, и перья с пергаментом полетели на пол. — Мой лорд? Ему нравилось, как дрожал голос Люциуса. — Да? — он резко развернулся. Глотка Малфоя нервно дёрнулась, но задать вопрос тот не посмел. Позади него маячило несколько членов его ближнего круга, все выглядели одинаково настороженно. — Грим, — сказал Том, вырывая страницу из упавшей книги и вдавливая её в грудь Люциусу с такой силой, что тот согнулся пополам. — Тот самый, которого мы видели перед налётом на убежище. Я хочу, чтобы его нашли. — Г-г-грим? — заикаясь, проговорил Лестранж. Тому было откровенно лень разбираться, который именно. — Вы хотите, чтобы мы нашли… — Мне повторить? — его голос стал ледяным, терпение лопнуло. — Я хочу, чтобы он был мёртв, — прорычал он, ярость бурлила в венах. Обычно он не позволял себе терять контроль — его гнев был холодным и точным. Будь то резкое слово или примененное Пыточное проклятие. Но сейчас он дрожал от ярости, и Лестранж отшатнулся. — Найдите его, — прошипел он, практически переходя на змеиный язык. Они думали, что он сошел с ума. Они сомневались в его рассудке. Но это было не ново. Люди называли его безумцем с самого детства. Они благоговели, трепетали и боялись его силы. Они буквально отшатнулись в страхе: его магия бушевала, хлестала по окнам. Стекло треснуло. — Я чую их страх, — Нагайна выползла из того места, где грелась у камина. Она больше не была маленькой змейкой, которой Гарри подарил Тому. Теперь она достигла шести футов в длину и продолжала расти. Малфой замер, словно надеясь, что если не двигаться, она его не заметит. Она скользнула мимо к Тому. — Они принесут тебе пса из костей, — прошипела она, обвиваясь вокруг него свободным кольцом. — А я его съем. — Ну? — потребовал ответа Том, словно не слышал шипящих слов. — Чего вы ждёте? Ему нравилось смотреть, как они расталкивают друг друга, чтобы выполнить его приказ. Они разбежались при виде его безумия, обнажённого перед ними. — Думаешь, у них получится? — спросила Нагайна, свернувшись кольцами. — Это не важно, — сказал Том, изгибая губы в усмешке. — Если понадобится, я сам пойду и выслежу этого пса.

***

«Дорогой Том». Эта фамильярность бесила. «Надеюсь, у Вас всё хорошо. Пишу, чтобы сообщить, что наша дорогая Сильвия Берк, наша новая преподавательница Защиты от Тёмных искусств, пришедшая на смену Галатее после её выхода на пенсию, решила уйти. Долгие часы работы, расстояние от дома и склонность детей превращать свои парты в драконов оказались ей не по душе. Если Вы всё ещё заинтересованы, я буду проводить собеседования на открывшуюся вакансию преподавателя Защиты третьего июня. Собеседования я провожу в «Кабаньей голове», Хогсмид. Пожалуйста, подойдите около шестнадцати часов. Искренне Ваш, Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор». Даже подписался полным именем. Нелепо. Пустая трата времени. Альбус уже ясно дал понять, что не заинтересован в том, чтобы предлагать Тому эту работу. Но Тому было скучно. Гриндельвальд всё ещё зализывал раны, а его последователи почему-то не могли выследить одно-единственное мифическое магическое создание, которое могло быть где угодно в Британии. Что ж, возможно, ему стоило заняться этим самому, а не поручать кучке идиотов-полудурков. Хогсмид был тих, когда он туда добрался. Дневная толпа уже схлынула, лавки дотягивали последний час перед тем, как их работники могли разойтись по домам. «Кабанья голова» была такой же грязной, как всегда, — и спрятана так, что с улицы не видно. Ничто в ней не изменилось с тех пор, как он её запомнил. Дамблдор уже был там, когда он вошёл, — сидел за столом, перед ним стоял стакан сливочного пива. Том скользнул вперёд, проигнорировав доброжелательную улыбку Дамблдора, сел и потянулся к стакану, который Дамблдор пододвинул к нему. — Необычное место для собеседования, — сказал он, беря стакан и разглядывая его. Убедившись, что это не цвет стекла, и решив, что жидкость не должна быть жёлтой, он аккуратно поставил стакан на стол и пить не стал. — Так вышло, что я хороший друг местного бармена, — сказал Альбус обаятельно, эксцентрично — будто весь этот его идиотизм делал его умнее или что-то в этом роде. — Вы заявили о своих притязаниях миру. Амбициозно, как всегда, но я ничего другого от вас и не ожидал, Том. — Перестаньте называть меня так, — сказал он. — Простите меня, но вы всегда будете для меня Томом Риддлом, каким бы именем вы ни уговорили своих… э… друзей… вас называть. Он уже жалел, что пришёл. У него не было настроения для игр с Альбусом Дамблдором, из всех людей. — Чего вы хотите, Дамблдор? Это явно не для того, чтобы предложить мне работу. К тому же, уже поздно. Я нашёл свою. — Я надеялся, что мы могли бы обсудить нечто вроде союза. — Союза… Альбус вздохнул. — Мы оба не согласны с планами Геллерта. С тем, что они означают для магического мира — они не идеальны ни для кого из нас. Они не идеальны для многих людей, и если мы продолжим в том же духе, рискуем проиграть. Вы могли бы изменить ситуацию. Вы могли бы помочь… — И с какой стати, — Тому нравилось наблюдать, как Дамблдор прыгает через обручи, — с какой стати мне это делать? Альбус долго смотрел на него, его синий взгляд был непостижим. — Я надеялся… — начал он, но покачал головой. — Но нет. Похоже, я ошибался, обращаясь к вам за помощью. Вы не изменитесь. Всё такой же несговорчивый, такой же непоколебимый и упрямый, как гриффиндорец. Интересно, что бы подумал Салазар о своём наследнике? Слова звучали почти насмешливо. Тому надоело. Он боялся, что, если останется, наделает глупостей. Приняв холодный отстранённый вид, он встал, отодвинув стул: — Думаю, мы закончили. Было приятно, Альбус. Надеюсь, вы найдёте кого-нибудь на вашу должность. «Пусть кого хочет берет», — подумал Том злорадно. Они не продержатся и года. Никто из них. Он позаботится об этом. — Я провожу вас, — Дамблдор не умел вовремя останавливаться. — И не волнуйтесь, у меня есть несколько потенциальных кандидатов на примете. Но, пожалуйста, Том, просто подумайте над моими словами, над моим предложением. Если вы будете разумны, нет причин, чтобы всё это обернулось кровопролитием… — Вы хотите заковать меня в цепи. Приручить… — Я надеялся, что вас можно будет убедить проявлять сдержанность, да… — Сдержанность? — прорычал Том, выходя за дверь в прохладный сумеречный свет Хогсмида. Слова были цианидом на его языке. — Сдержанность? У тебя хватает наглости говорить со мной о сдержанности? О том, чтобы играть по правилам, придерживаться добра, светлой магии. Ладно. Я могу это сделать, — ему нравилась вспышка удивления на лице Дамблдора, когда он развернулся к нему, секунды перед тем, как выдвинуть свои условия. — Но ты должен держать своего питомца-грима на поводке. Лучше бы ты его усыпил, но мы оба знаем, как ты относишься к необходимым мерам, так что я соглашусь на то, чтобы он был в цепях и оковах. Дамблдор уставился на него. — Грима? — переспросил он. — Да, твою псину! — рявкнул Том. — Твоего грима, этого проклятого вестника, который преследует меня днём и ночью. Я хочу, чтобы он исчез, и тогда, вот тогда мы посмотрим, кто из нас разумен, а? Альбус открыл рот, запнулся: — Том… грим… он не мой. Я его даже не видел. По спине пробежал холодок. Потому что если грима, одна только мысль о котором повергает в дрожь его последователей, отправили не его враги, если никто не строит против него козни, то это… Нет. — Тогда чей? — Том почти перешел на змеиное шипение, и он знал, чувствовал, что его глаза вспыхнули красным от ярости. Но тут в их разговор вклинился новый голос — хриплый, с британским акцентом, и такой знакомый: — Мой Он знал этот голос. Он слышал его в своей голове, упрекающий его даже сейчас: «Ты действуешь безрассудно, Том. Как истинный гриффиндорец». И там ему и место — в голове, потому что владелец этого голоса был мёртв. Том убил его. Но когда он развернулся, на улице стояла знакомая фигура. — Здравствуй, Том, — сказал Гарри Поттер с широкой, почти зловещей улыбкой. — Скучал?

***

Гарри, тогда и там Он умирал в пещере. Он был один. Ему было холодно, и кровь клокотала в горле. Она стекала по лицу, путая свой след с дорожками слез. В ушах стоит вой мертвецов. Вдалеке последний проблеск света погас — храм рушился вокруг него. На краткий, рвущий душу миг Гарри еще видит силуэт Тома: карие глаза наливаются багрянцем, и он уходит — туда, куда Гарри уже не дотянуться. Отступил, ушёл туда, куда Гарри не мог за ним последовать, оставив его одного в темноте, когда его мир рухнул. — ТОМ! — закричал он. — ТОМ! Он знал, что тот не может его слышать, но всё равно кричал. — Том! Том, пожалуйста… Слова скатываются до жалкой, унизительной мольбы, и он замолкает, захлебнувшись собственной кровью. Ответа нет. Только пустое, мертвое эхо собственного голоса мечется под каменными сводами. Он был один. Один, и никто не знал, что он здесь, и он… Он сейчас умрет. Осознание этого накрывает ледяным ужасом. Он уже все равно что мертв — заперт в каменном мешке, заживо погребенный в собственной могиле. Том бросил его. Том пытался его убить. Лицо горело огнём. Липкая кровь стекала по лицу, и при каждом вдохе в горле свистело. Он прижал руку к горлу, лёгкие горели, паника нарастала — и он силой подавил её. Нет. Он не сдохнет здесь, как загнанная крыса. Он знает пару простейших заживляющих чар — слишком мало, слишком не то. Раньше ему и в голову не приходило учиться латать перерезанное горло, а теперь он проклинает себя за эту глупость. Но сначала нужна палочка. Его палочка из остролиста исчезла. Ее вырвали бледные пальцы и унесли с собой. Теперь она у Тома. Но где-то здесь, в тени и обломках, должна валяться палочка самого Тома — тисовая. Держа одну руку плотно прижатой к горлу и стараясь дышать ровно, несмотря на клокочущий свист, Гарри зашарил в темноте в поисках палочки. Пальцы наткнулись на холодный камень, на острые грани, напоминающие когти, на что-то невыразимо жуткое во мраке, и он невольно отшатывается назад. Никто не набрасывается на него из темноты, и появляется почти истеричная мысль: «Потеря крови дает о себе знать». — Люмос, — просипел он, всё ещё без палочки, такой одинокий в темноте. Бесполезно. Его палочки нет, а беспалочковая магия всегда была его слабым местом. Он вслепую снова потянулся в пустоту. Воздух здесь спертый, влажный, в нем почти не осталось кислорода. Голова кружилась то ли от потери крови, то ли от удушья, уже не разобрать. Он споткнулся и сделал шаг вперед, в никуда. — Люмос, — попробовал снова. — Люмос! Ничего. Ярость захлестнула его, гранича с беспросветным отчаянием. Он сделал еще один шаг вперед, споткнулся обо что-то во тьме и рухнул наземь бесформенной грудой плоти и крови. Он был разбит. Он умирал. Проклятие Тома раз за разом прошивало его насквозь, вспарывая плоть изнутри острыми, как бритва, всполохами боли, и он сотрясался в беззвучной агонии. Где-то во мраке раздался шорох, и он вжался в камни, прочь от звука; надежда угасала стремительно, уступая место трезвому, безжалостному осознанию. Он мертв. Он умирает. Пусть ему дадут умереть спокойно... Вспышка. Искры сорвались с кончиков пальцев, и синее пламя сам собой появилось прямо в его ладони. Он успел разглядеть тварь, что делила с ним этот склеп, и засмеялся — хрипло, надсадно. Всего лишь крыса. Всего лишь глупая, жирная, ленивая крыса. Мгновение спустя пламя бросилось на нее и пожрало целиком. Он вздрогнул, глядя на пляшущий огонь. Запах паленой плоти был отвратителен, но... Пусть запах и отвратителен, но крыса съедобна. По крайней мере, он не умрет здесь с голоду, мелькнула мысль, а следом другая: «Мерлин всемогущий, я схожу с ума. Я теряю рассудок». Огонь погас, и он ощутил это где-то в самой сердцевине своей магии — обжигающую ярость, слепую, первобытную злобу. Он вытолкнул ее наружу, и пламя вспыхнуло вновь. Это не Люмос, подумал он, но сойдет. Он заставит его сойти. Бледный, гладкий, белый как кость прутик дерева вспыхнул маяком в отблесках пламени, и Гарри вцепился в него дрожащими пальцами. Пальцы, мокрые и липкие от крови, оставили на безукоризненной глади дерева бурые, ржавые подтеки и пятна. — Эпискеи, — просипел он, но ничего не произошло. — Эпискеи, — прорычал он сквозь зубы, и перо феникса внутри палочки отозвалось гудением узнавания, но и только. Он перевернул белое древко, теперь измазанное алым, в ладонях — и с ужасом увидел трещину. В глубине разлома обнажилось перо феникса, оно пульсировало красным и золотым, словно живое, бьющееся сердце. — Эпискеи, — процедил он, направляя сломанную палочку на собственное горло, и одним лишь упрямством, чистой несгибаемой волей заставил ее подчиниться. Воздух ворвался в легкие с судорожным всхлипом. Горло срослось. Он ощупал шею, чувствуя под пальцами узловатую рубцовую ткань, что обвила часть трахеи и сонные артерии. На волосок от смерти. Не увернись он в последний миг, режущее проклятие рассекло бы артерии и яремную вену начисто, а не просто задело трахею и мышцы. Том хотел его убить. Осознание пришло вместе с тупым, отупляющим ужасом. Впрочем, удивления не было. Боль от предательства — да, горькое, жгучее, но удивление? Том — убийца. Что же здесь удивительного. Один глаз по-прежнему ничего не видел — половина лица была залита кровью, висок пульсировал болью. Горло стянуло, каждое слово отдавалось резью. Путь назад завалило камнями, землей и обломками. Палочка в руке треснула, и Гарри живо вспомнил, как унаследованная Роном волшебная палочка вышла из строя и вывела из игры — слава Мерлину! — Гилдероя Локхарта, их горе-преподавателя Защиты. Палочка Тома, как и ее хозяин, скорее убьет его, чем поможет выбраться. Попытайся он поднять камни левитацией — все обрушится ему на голову, погребла бы заживо. Он двинулся вперед, пытаясь подчинить себе синий огонь, что сама собой исторгла его магия: сделать пламя больше, сильнее, заставить осветить путь вглубь. Далеко он не забрался, но впереди уже сгущалась непроглядная, давящая тьма. Но иного пути не было — только вперед. А Гарри в глубине души всегда оставался гриффиндорцем. Пальцы сомкнулись вокруг его... нет, не его палочки. Его палочки. Древесина ощущалась чужой, незнакомой, и магия текла сквозь нее схожим образом, но с какой-то дикой, огненной ноткой, чуждой спокойному остролисту. Тис кусался. Гарри двинулся вперед, во мрак. Туннель сужался, уходил вниз, петлял, закручивался спиралью. Ледяные стены царапали плечи, цеплялись за одежду, и только адреналин да остатки магии держали его на ногах. С каждым поворотом воздух становился все холоднее, все затхлее. Стены покрывала плесень, а обсидиановая крошка вгрызалась в ладони, раздирая их в клочья, пока он тащил себя вперед, цепляясь за камни, подтягиваясь на одних лишь упрямстве и злости... Рука вдруг ухнула в пустоту, и он едва не рухнул вниз головой — каменная стена оборвалась, туннель раздался в стороны, и взору открылось подобие пещеры. Сталагмиты и сталактиты смыкались здесь в причудливые колонны, пронизывая пространство, словно окаменевший лес. В толще скалы зияли трещины и провалы — десятки возможных путей, и Гарри не знал, какой из них выбрать, какой из них ведет к спасению. Он сделал шаг вперед, и что-то хрустнуло под сапогом. Из мрака проступила человекообразная фигура. Он отшатнулся. Он попытался вызвать Люмос — бесполезно, без палочки это всегда выходило скверно, — зато синие язычки пламени, что по-прежнему плясали вокруг него сами собой, вспыхнули жарче, выхватив из тьмы неподвижный силуэт. Сдавленный крик сорвался с губ прежде, чем Гарри понял: это не человек. Во всяком случае, уже не человек. Скелет. А за ним — еще и еще; остовы лежали вповалку, скорчившись в агонии, застыв в тех позах, в каких их застигла смерть. Целое поле костей. Тела, тела, тела... «Здесь и будет моя могила», — пронеслась в голове истерическая мысль. Он крутанулся на месте — тьма навалилась со всех сторон, гнетущая, удушливая, давящая на грудь, забивающаяся в горло. На самой грани сознания зашелестел шепот. Как легко было бы просто лечь и закрыть глаза. Что-то шевельнулось во мраке. Воображение или нет — он не знал. Шепот стал громче, и к нему прибавилось хлесткое, кожистое хлопанье крыльев. Синее пламя вспыхнуло ярче, будто в предвкушении... Когти заскрежетали по камню. Гарри развернулся, и в тот же миг нечто бросилось на него из темноты. Он успел заметить тварь, похожую на горгулью, — название всплыло откуда-то с самого дна памяти. Уход за магическими существами он не стал продолжать до ТРИТОН, и единственной причиной, по которой он вообще знал, что это за духоподобное порождение тьмы, была одна малоизвестная книга по Защите, которую он стащил у Малфоя, пока ошивался с Томом в гостиной Слизерина... С Томом… Ветала — летучее создание, похожее на гигантскую кожаную мышь с когтистыми лапами и перепончатыми крыльями — прыгнуло на него. Бледное, со слепыми, белесыми глазами, привыкшими к вечной тьме, с морщинистой, уродливой кожей. Прежде чем Гарри успел сбросить тварь, один коготь вонзился ему в плечо. Ветала взвизгнула — пустой, гулкий крик заметался эхом под каменными сводами. Глаза твари отразили синее пламя белесой вспышкой; она рухнула наземь, тут же вскарабкалась на ближайший скальный уступ и зашипела, брызгая слюной. Из мрака проступили новые белесые глаза. Веталы — духи, оскверняющие могилы, вспомнил он прочитанное когда-то. Они вселяются в мертвые тела и управляют ими. Падальщики, подумал он отстраненно. Они ждут, когда он умрет. Гнев и горечь предательства всколыхнулись в груди, и синее пламя рванулось вширь, заставив ветал отпрянуть и забиться в щели. «Хорошо», — подумал он с отрешенной усмешкой, прежде чем отчаяние нахлынуло с новой силой. Они ждут, когда он умрет. А при таком раскладе это лишь вопрос времени. Нужно держаться на ногах. Нужно оставаться сильным, готовым к бою, нужно... Кость вывернулась из-под сапога, и резкое движение отозвалось острой, электрической болью во всем теле. Он рухнул на колени с коротким вскриком. Почуяв слабость, одна из ветал голодно заворчала. Когти ее заскрежетали по камню — звук, от которого сводило зубы, — и тварь двинулась вперед, расправляя крылья. Гарри попытался подняться, судорожно нашаривая тисовую палочку. В крайнем случае можно хотя бы проткнуть проклятую тварь... На язык уже просились боевые заклятья, но вторая атака так и не последовала. С хлопаньем крыльев ветала исчезла. Он слышал, как все они — вся стая — удирают прочь, в самые недра земли. Мышцы по-прежнему были напряжены до предела; Гарри замер, ожидая, что они вернутся, ожидая новой схватки... Глухое, утробное рычание прокатилось по воздуху. Оно вибрировало в костях, отдавалось в груди. «Мерлин, — пронеслось в голове, — сколько же здесь чудовищ...» — Инсендиа Церула, — попытался он пропустить магию сквозь треснувшее древко. Бесполезно. — Инсендио! — прорычал он, но упрямая палочка осталась мертва в его руке. Сердце колотилось в груди набатом, а из тьмы на него надвигалась тень — огромная, как приливная волна, — и рычание становилось все громче, все ближе... И тогда он почувствовал свою магию. По-настоящему, всем существом. Он всегда ощущал ее — большинство волшебников рождаются с этим врожденным знанием, — но в этот миг, в кромешной тьме, он прочувствовал ее полностью, до конца. Она билась в нем, как второе сердце, о существовании которого он прежде не подозревал. Она текла по венам электрическими разрядами, искрилась, и вытолкнуть ее наружу, придать ей форму огня оказалось почти легко. Синие языки пламени вспыхнули в воздухе и выхватили из мрака клыки, когти и зверя таких размеров, что разум отказывался верить. Волк. Закованный в цепи, с намордником на морде, голодный. Гарри мог пересчитать ему ребра. Громадный. Десять футов в холке, челюсти задевают потолок пещеры, глаза размером с обеденные тарелки. Шерсть отливала серым и иссиня-черным — ни дать ни взять разлитые чернила, — но там, где железо впилось в живое тело, не осталось ни шкуры, ни мяса, лишь голая, отполированная цепями кость. Фенрис-волк, с ужасом понял Гарри. Гребаный фенрис, закованный и брошенный в этом храме. В наказание или в качестве стража — черт его знает. Ужас сковал его по рукам и ногам; кровь застыла в жилах. Зверю, должно быть, не одна сотня лет, а то и больше. Как он попал сюда, уму непостижимо — он слишком огромен для этих туннелей. Возможно, его заковали, когда он был моложе, меньше, но цепи уже вросли в плоть, вгрызлись в кости. Шкура серела от пыли и каменной крошки. Клыки — каждый длиной с ладонь Гарри. Викинги были безумцами, подумал Гарри, если притащили фенриса в эти катакомбы. Это же Рагнарёк во плоти — ждущий только часа, чтобы вырваться на волю. Фенрисы почти вымерли, и не без причины: они растут без остановки, и этот уже достиг размеров добротного дома. Цепи впивались в шкуру зверя — невероятно тяжелые, толстые и одновременно тонкие, словно шелковая лента. Образ скользил в сознании, ускользал, расплывался, пока Гарри не перестал различать очертания звеньев. Он попятился, разворачиваясь к туннелю, из которого пришел. Фенрис туда не пролезет — слишком огромен. Но за спиной Гарри оказалась лишь гладкая скала. Ни трещин, ни проходов — сплошной камень. Он нырнул за сталагмит и на краткий миг обвел пещеру отчаянным взглядом в поисках выхода. И в этот самый миг зверь наблюдал за ним — почти с любопытством, с нечеловеческим, жутким разумом во взгляде, — а затем, словно приняв какое-то решение, напряг мышцы и рванулся вперед. Для такой громадины он двигался на удивление проворно и стремительно. Гарри отшвырнуло в сторону, когда туша врезалась в скалу там, где он только что стоял. Кости брызнули во все стороны, а он попытался подняться, цепляясь за камни. С рыком, похожим на удар грома, гигантский волк прыгнул снова, сбивая Гарри наземь. Затылок приложился о камень, и на мгновение мир подернулся мутью. Ощущение собственной магии усилилось — пульсирующий, кричащий сигнал опасности в голове. Он собрал ее в кулак, и кости вокруг пришли в движение, а что-то на руке обожгло огнем. Горячее, серное дыхание накрыло его с головой. Он вскинул руку, пытаясь отвести неотвратимое, пытаясь заставить искры на кончиках пальцев вспыхнуть, пока ужасные клыки опускались, вонзаясь в плоть, словно раскаленное клеймо. «Я горю», — пронеслось в голове, и чувство времени, собственного «я» поплыло, истончилось, пока зубы рвали его на части. Он успел заметить глаза волка — ярко-зеленые, словно Смертельное проклятие, — а затем зверь отпрянул, челюсти разжались стальным капканом, оставляя сознание кружиться в пустоте. Он услышал визг ветал, его синее пламя полыхало, а вокруг расстилалось море костей — они двигались, извивались, вспыхивали золотом; скелеты тянули к нему руки, словно живые. Шепот заглушил звон в ушах, и Гарри готов был поклясться, что чувствует, как в его магии, в самой крови что-то ломается, трескается, рвется. А затем — ничего. Тишина. Пустота навалилась на него, придавила к земле, оглушила; от перемены давления заложило уши, и он сжался, ожидая удара или боли, но ничего не последовало. Сердце колотилось, все еще пытаясь вырваться из груди. В глазах пульсировала тупая боль, язык присох к нёбу. Кости налились чугуном, а магия... С магией было что-то не так. Гарри открыл глаза. Он лежал, скорчившись у сталагмита, один, продрогший, в кромешной тьме. Все тело ныло. Огонь погас, и вокруг не осталось ничего, кроме удушливой, ядовитой тишины. Ему все привиделось? Мерлин, потеря крови дает о себе знать. Проклятое режущее заклятье Риддла все еще действовало, и теперь у него галлюцинации. Глаза напрягались в беспросветной черноте. Ни ветал, ни фенриса — ничего. Ни скелетов, ни костей. Только Гарри, один, умирающий в пещере. Он был эфиром, духом и магией — всем, что не должно умереть, — но запертым в холодной, смертной плоти. В клетке из мяса и костей, где сердце еще билось — медленно, вяло — и удерживало его на грани, заставляя двигаться. Магия потрескивала на краю сознания — словно новая конечность, о существовании которой он прежде не подозревал. Палочку Тома он сжимал в руке так, будто она могла ему помочь, даром что сломанная. Перо феникса грело там, где кожа прижималась к разлому. Рука болела, и он чувствовал, как одежда липнет к открытым, саднящим ранам. На пальце красовалось драгоценное, бесценное кольцо Гонтов — Тома, — и из горла вырвался истерический смешок. В конце концов, подумал он, это даже уместно: Том хоронит все свои сокровища в одном месте. А ведь он собирался вернуть ему этот уродливый черный перстень с камнем. Смех отдавался болью в ребрах, в горле, во всем теле, но остановиться он не мог. Том так трясся над этим кольцом. Так трясся над ним, а в итоге Гарри оказался всего лишь еще одной вещью, которую выбросили за ненадобностью. Кольцо казалось теплым, но, возможно, дело было в крови — он только сейчас заметил, что из огромной раны от укуса на руке вяло сочится алое. «А», — подумал он. Это не было галлюцинацией. Куда делся фенрис? Почему ушел? Гарри мог только гадать, и ни одна догадка не сулила ничего хорошего. Он снова потянулся к тому новому ощущению собственной магии, и на сей раз оно поддалось легче. Мягкий свет заплясал перед глазами — синее пламя ожило. Пещера была пуста. Голый камень, сталактиты и Гарри. Гарри был один. В приступе внезапной ярости он рванул кольцо с пальца. Ничего ему не нужно от Тома — ни его палочки, ни дурацкого кольца... В свете умирающего огня он разглядел, что изъян на камне — вовсе не трещина. Это был герб. Символ. Он... Он узнал его, но не с ужасом и не с потрясением — лишь с пустым, отстраненным любопытством. Какова вероятность, что на фамильном кольце пятивековой давности красуется метка Гриндельвальда? Он повертел кольцо в пальцах; пламя вспыхивало на черном камне причудливыми бликами, и тот казался жидким, текучим. — Гарри... Он едва не выронил кольцо. Пальцы рефлекторно сжались вокруг него, и он вскинул палочку — не свою, но почти, сейчас она его, он заставит ее быть его, — нацелив на фигуру перед собой. Фигуры, поправил он себя мысленно. Две. Одна стояла так близко, что можно было протянуть руку и коснуться. Бледная — призрачно-бледная, бледнее любого привидения. Эхо воспоминания о черно-белой фотографии, и дыхание перехватило, когда она опустилась перед ним на корточки. Никто и никогда не смотрел на него с таким выражением — с этой смесью радости, гордости и чистой, всепоглощающей любви. Палочка дрогнула и опустилась. Пламя зашипело, угасая до тлеющих углей, но две фигуры, казалось, источали собственный свет, и он позволил огню погаснуть. Он так устал. Так бесконечно устал, и, может быть... Может быть, это наконец все. — Мама? Лили Поттер улыбнулась ему. — Ты так хорошо справился, — прошептала она, и голос ее был как дуновение ветра в ночи. — Мы так тобой гордимся. И взгляд Гарри скользнул мимо нее — туда, где, прислонившись к каменной стене, стоял Джеймс Поттер. Он с любопытством оглядывал пещеру. — Милое местечко ты себе нашел, — протянул он. — Немного мрачнее, чем я представлял твой первый дом, но выбор декора интересный... — Джеймс, — одернула его Лили, и лицо Джеймса расплылось в ухмылке — дерзкой, озорной, совсем не похожей на тихие, сдержанные улыбки самого Гарри. — Не обращай на него внимания, дорогой, — сказала она, снова поворачиваясь к Гарри. — Мы верим в тебя. И ты не останешься здесь навсегда. — Как? — голос Гарри не сорвался. Не сорвался. В горле стояли слезы, он сглотнул и не почувствовал ничего, кроме крови. — Я умер? Ухмылка Джеймса погасла, лицо отца сделалось серьезным. — Пока нет, — сказал он. — Ты позвал, и мы пришли. Тебе, кажется, нужна была помощь. — Я позвал... — кольцо все еще было зажато в пальцах, камень впивался в кожу, пока Гарри опускал на него взгляд. — Камень, возвращающий мертвых, — выдохнул он. — Нет, этого не может быть... это же сказка... Палочка, выигрывающая любую битву. Камень, возвращающий мертвых. Плащ, прячущий от всего мира и даже Смерти. Ходили легенды о палочке с кровавой историей. Мантии-невидимки не жили долго — чары стирались, шерсть демимасок истончалась, мутнела со временем, они попросту не передавались из поколения в поколение. А камни в перстнях не воскрешали умерших родителей в виде безмолвных, оберегающих призраков. — Осталась только палочка, — сказал Джеймс, и в его голосе слышалось пополам — воодушевление и предостережение. — Ты должен выбраться отсюда, — Лили потянулась к нему, но рука прошла сквозь плечо, когда она попыталась коснуться. — Ты должен жить, Гарри. Не дай себе умереть в этой яме. — И прикончить этого проклятого слизеринца, — прорычал Джеймс и тут же сник под яростным взглядом Лили. — Это не твоя вина, — добавил отец мягче. — Мы тоже доверились не тому человеку. Друзья предают. Риддл предал тебя. Твоей вины здесь нет. — Жаль, что я не знал вас, — прошептал Гарри. — Жаль, что мы не встретились при жизни. — Прости, — прошептала Лили. — Все должно было сложиться иначе. Я должна была быть рядом с тобой. Джеймс должен был быть рядом. Сириус должен был быть рядом. Ты не должен был расти у моей сестры, ничего не зная о нашем мире. Но ты справился. Ты так хорошо справился. Мы так гордимся тобой. Ты стал именно тем, кем мы мечтали тебя видеть. — Я... я не... — голос дрогнул. — Я умру здесь. Я не смогу... — Сможешь, — отрезала Лили, решительная и непреклонная, и ее зеленые глаза — бледные, выцветшие, словно размытая акварель, — горели тем же огнем, что и глаза Гарри. — Сможешь, Гарри. В твоих жилах течет кровь Певереллов. У тебя два Дара Смерти. Ты пережил уже два покушения на убийство. И ты — наш сын. Это у тебя в крови, в магии. Ты выживешь. — Я не знаю выхода, — его голос прозвучал так жалко. Так слабо. Так ничтожно. — Ничего страшного, — ухмылка Джеймса снова стала дерзкой и кривоватой, и он протянул руку, словно хотел помочь Гарри подняться. Но Гарри пришлось вставать самому — бесплотные руки родителей не могли его удержать. Каждое движение отзывалось болью, ныла каждая мышца, но в груди затеплилась новая решимость, пока он, превозмогая себя, поднимался на ноги. Ухмылка Джеймса стала шире, Лили выпрямилась, и Гарри почти физически ощутил их присутствие — они стояли по бокам, поддерживая его. — Мы покажем тебе дорогу.

***

Гарри вывалился в холодный горный воздух. За спиной не осталось ни теней, ни призрачных проводников, ни фенриса, затаившегося во мраке, — только теплый камень на пальце да плащ из шкуры живого савана, обернутый вокруг шеи. Ночь стояла безлунная, а он был жив. Жив. Он... Он вдохнул, и легкие заныли от пронзительной, щемящей свежести ночного воздуха.

***

Гермиона, где-то между тогда и сейчас — Рон, — произнесла Гермиона, закусывая губу, — мне кажется, с Гарри что-то случилось. Ее парень не стал спорить и не бросился защищать друга — она лишь озвучила то, о чем они оба думали уже некоторое время. Он стоял в крошечной, до нелепого тесной кухоньке их малюсенькой квартирки с поварешкой в руке и уронил ее с лязгом в пустую кастрюлю. Ужин дымился на тарелках, но Гермиона не чувствовала голода. Рон все равно пододвинул к ней тарелку и не проронил ни слова, пока она не отправила в рот первый кусок. — Что сказал Риддл? — спросил он, склонив голову набок. — Он вообще хоть что-нибудь сказал? Гермиона взяла еще одну ложку. Вкусно, и это давало повод помедлить с ответом. — Нет, — сказала она наконец. — В том-то и дело. Риддл вернулся два месяца назад, а Гарри... он шлет нам письма, но они какие-то... Пергамент хрустнул в пальцах Рона, пока он пробегал его глазами. — Ну... написано вроде как Гарри, — протянул он. — Но... я раньше не придавал значения, только в одном из писем он упоминал девчонок, с которыми крутил, и назвал Чжоу. — Я думала, у них ничего не вышло, — нахмурилась Гермиона. — Он только жаловался на какие-то мокрые поцелуи. — Вот именно, — кивнул Рон. — И еще кое-что — про комнаты в «Норе», а Гарри-то прекрасно знает, что половина из нас делит спальни с кем-то еще. — Ты хочешь сказать, это не Гарри? — спросила Гермиона, отпивая воды. — Я хочу сказать, что что-то нечисто. А если замешан Риддл... — Я думаю, Риддл убил его, — сказала Гермиона, и Рон дернулся так, что его собственная порция плеснулась ему на руки. Он поморщился, когда горячее рагу обожгло кожу, и поспешно поставил тарелку. — Доказательств нет, но... послушай. Гарри всегда подозревал Риддла. Говорил, что с Тайной Комнатой что-то неладно, но после того, как все разрешилось и они вроде как подружились, я решила, что разногласия остались позади. А что, если... что, если Гарри был прав? Что, если он убийца? — Гарри не стал бы дружить с убийцей, — покачал головой Рон. — Ты не можешь назвать их дружбу обычной, — осторожно заметила Гермиона. — Я просто думал, у них там... ну, то самое, — пожал плечами Рон. — А Риддл — он странный, жутковатый и друга у меня увел, но... убить Гарри? Риддл всегда был таким... — Странно собственническим? — нахмурилась Гермиона. — Да, я бы тоже так не подумала, только вот сегодня видела Риддла в Министерстве. Он получил там должность, и... — она запнулась, подбирая слова. — Я видела его палочку. Она ведь раньше была белой, верно? — Я не Гарри, я не пялился на этого типа настолько, чтобы запомнить, как выглядит его палочка. — Я тоже не пялилась, просто... мы знали Гарри очень хорошо, он был нашим лучшим другом, и я помню, как выглядела его палочка. И я почти на сто процентов уверена, что Том Риддл ходит с палочкой Гарри. Я... по-моему, я уже целую вечность не видела, чтобы он пользовался своей. Либо я, как последняя дура, просто не замечала, но это точно палочка Гарри. Рон уставился на нее. — Какой идиот убивает человека, а потом пользуется палочкой жертвы? — Может, думал, что никто не заметит? Может, его собственная потерялась? С этого ведь и началась одержимость Гарри палочками, разве нет? Их палочки были как-то связаны, что-то вроде того. — Тогда Риддл — убийца. Если это палочка Гарри... Гарри ни за что не отдал бы свою палочку просто так. Гарри был прав — это он стоял за Тайной Комнатой. И почему-то Гарри... этот придурок доверился ему настолько, что поехал с ним путешествовать, а Риддл... — Рон поперхнулся словами. — Он не может быть мертв, Миона, не может. Он... он должен был просто съездить на год, попутешествовать, а потом вернуться и пойти в авроры вместе со мной, он должен был быть здесь, Гермиона, а теперь... — он осекся, слова путались. — Мы выясним, что с ним случилось, — пообещал он. — Даже если для этого придется похитить Риддла. Улыбка Гермионы вышла бледной и слабой, грудь вздымалась от праведного гнева. — А что, если он и правда мертв? — прошептала она, и в глазах Рона увидела тот же самый вопрос. Он заправил ей за ухо выбившуюся прядь, ласково коснувшись щеки ладонью. — Тогда мы отомстим. За Гарри. Ну, или, знаешь... упечем Риддла в Азкабан, потому что Гарри не хотел бы, чтобы мы становились убийцами. Она улыбнулась, и он поцелуями осушил ее слезы. Она подалась к нему, прильнула вся — яростная, пылкая, готовая биться до конца, и Рон будет биться вместе с ней, преданный и упрямый до безрассудства. В дверь постучали, и оба отпрянули друг от друга с почти виноватым видом, словно их застукали целующимися в чулане для метел, как в тот раз на седьмом курсе, когда нагрянула профессор МакГонагалл. Гермиона одернула блузку и замерла, глядя на часы. — Поздновато для гостей, — заметила она. Никто не двинулся открывать. Стук повторился — в нем слышалась странная, лихорадочная настойчивость. — Ну что еще? — проворчал Рон, вытягивая шею в сторону двери. Гермиона направилась к входу их крошечной квартирки, отодвинула засов и палочкой сняла несколько защитных чар. Дверь заскрипела, открываясь, и не успела она отворить ее и наполовину, как застыла на месте. Рон шагнул в сторону, чтобы заглянуть за плечо девушки, и тоже оцепенел, осознав, кто стоит на пороге. — Привет, ребята, — произнес Гарри Поттер, опираясь о дверной косяк, и по его лицу зигзагом молнии рассекла кривая, рваная ухмылка. — Ну что, теперь я могу сказать: «Я же вам говорил»?