Тяньчжэнь и Мэнъюпин

Такого Ван Панцзы У Се не знает. Панцзы, который не выдает полторы тысячи слов в минуту. Панцзы, который не жалуется на жару, жажду, голод, тяжелую работу, отсутствие результата, руководство А Нин и еще на сотню вещей. Панцзы, который ударяет киркой о камень с такой силой, будто собирается расколоть планету ко всем чертям. Панцзы, который потерял кого-то, кем действительно дорожил. У Се знает — это пройдет. Но он ненавидит ждать. Он хочет сделать для Панцзы что-то здесь и сейчас. Хотя бы отыскать чертов вход в гробницу. Гробницы, сокровища, загадки — что надежнее отвлечет Панцзы от скорби по девушке, запавшей в душу? Поиск древних трупов — лучшее средство вернуть интерес к жизни. (Может быть, они немного странные, думает У Се, но это не повод бросать все на полдороге.) (А бросать друга в горе — вообще не в его характере.) И когда Панцзы подходит ближе, заинтересовавшись обнаружившимся сходством двух деревень — надводной и затонувшей, У Се чувствует, как теплеет в груди. Панцзы — это Панцзы. Он справится. Он отойдет. В конце концов, с Юнь Цай они были знакомы не так долго, чтобы привязаться по-настоящему, намертво, до конца. (У Се не приходит в голову, что его первая встреча с Сяоге длилась еще меньше.) Зато ему приходит в голову сравнить очертания деревни с татуировкой Братца. И кажется, они действительно совпадают. Сопоставить бы, вдруг ответ кроется именно здесь, и не придется ждать оборудования, обещанного А Нин. Панцзы в первый раз за день проявляет интерес к разговору (в груди У Се все теплее), оглядывается и мгновенно сникает. Вокруг — ничего, что могло бы послужить катализатором для проступающего от тепла пигмента. (Даже того дружеского тепла, что сейчас греет сердце У Се, было бы явно недостаточно.) Панцзы тяжело произносит, что, пожалуй, пойдет искать дрова, чтобы развести костер, согреть воду и проявить рисунок на коже Сяоге. У Се чувствует в его голосе досаду и разочарование, словно Панцзы говорит это лишь по обязанности. Скорее всего, сейчас он снова утратит любопытство, снова уйдет — в работу и в себя. У Се не хочет видеть друга таким. Он просто хочет помочь. — Неужели нет другого способа вызвать твоего цилиня? — беспомощно спрашивает он не столько у Сяоге, сколько в пространство. Но тот — совершенно неожиданно — отвечает. — Есть. — Что? Какой? — У Се заинтригован — и самим ответом, и чуть заметным отсветом тепла на высоких скулах Сяоге. (Какой же он все-таки красивый — мелькает. Не в первый раз.) Тот расстегивает свободную худи, стягивает, следом — темный лонгслив (ох уж эта страсть к темным тонам — с нежностью мысленно фыркает У Се), берет его руку. Тянет. У Се не понимает, куда и зачем. Не понимает, пока Сяоге не прижимает его ладонь к груди. Прямо к сердцу. — Что? — снова спрашивает У Се. — Зачем? И уже видит, как из-под его ладони начинают разбегаться темные узоры рисунка. Приоткрывает рот. Распахивает глаза. Дышать становится трудно. Поднять взгляд на Сяоге — невозможно. — Ну вы даете, — говорит сбоку Панцзы. А У Се его не слышит. Слышит свое сердце — стук оглушает. Чувствует жар под ладонью. Чувствует жар в груди. Не то тепло, что было недавно, при взгляде на Панцзы. От этого жара горят щеки и сохнут губы. Посмотреть на Сяоге все еще страшно. — У Се, — ловит он едва слышное и вскидывает взгляд. И проваливается, так глубоко проваливается в темную ночь глаз Сяоге, в теплую темную ночь, где никогда не заблудится и не потеряется. И дышать уже не так необходимо, да и думать тоже незачем, лишь бы — стоять вот так. Смотреть. Слушать сердце: свое — ушами, а другое — ладонью. Кожей. Нервами. (Он как камертон сейчас, настроенный на сердце Сяоге. Сейчас. Всегда. До конца дней.) (Панцзы уже сказал, что он сопливый романтик?) Панцзы обзывает их бесчувственными сволочами и добавляет, что только они и поддерживают его веру в человечество. У Се не представляет, откуда взять силы, чтобы убрать ладонь с отчетливо проступившего рисунка. Но каким-то чудом отстраняется и отступает на шаг, предполагая, что по его лицу сейчас можно прочитать слишком многое. (Правда, ему, похоже, все равно.) — Вот и у нас с Юнь Цай могло быть также, — вздыхает Панцзы — но уже не так безнадежно. — Хотя вас, конечно, не переплюнешь. — И не надо в нас плевать, — говорит У Се (получается почти даже внятно), — лучше сравним татуировку Сяоге и карту деревни. Он знает, что "Сяоге" прозвучало у него как-то не так, и взгляд никак не хочет возвращаться к картам, к работе, к тайнам гробниц. У Се хочет тонуть в теплой ночи глаз Сяоге, хочет искать разгадки его тайн, хочет читать его душу, как древние знаки. Идти к нему, узнавать его шаг за шагом, наблюдать за каждым жестом, будто он и есть — ось и центр этого мира. Никакое божество рядом не стояло. Впрочем, главное У Се уже знает. Им всегда будет тепло вместе.