Тяньчжэнь и Мэнъюпин

Сегодня У Се сорок восемь, и Ван Панцзы опять собирается что-то взорвать. Иногда это выходит красиво — как прошлогодний дракон. Иногда очень громко и нелепо, как позапрошлогодний вулкан. Но Панцзы обязательно что-нибудь взорвет, иначе и день рожденья не день рожденья. Се Юйчень дарит что-нибудь неожиданное и необходимое. Почти на грани неприличия по цене, но никогда ее не переходя. Их Цветочек — человек практичный. Он точно знает — а если еще не знает, то выяснит, — какой тип радиаторов идеален для их большого и не слишком утепленного дома в сезон слякоти и морозца. Большей частью бытового комфорта они обязаны усилиям Се Юйченя. Хэй Сяцзы, наверное, в каждой экспедиции заимствует какую-нибудь мелочевку, не ставя в известность нанимателя, а в начале марта выбирает из накопленного тяжким трудом что-нибудь самое редкое и интересное. Однажды он притащил небольшую, с ладонь, вазочку, расписанную фазанами. Понадобилось почти полгода и изрядное количество денег, чтобы подтвердить: перед ними искусная фальшивка, а не та самая утерянная четвертая ваза из комплекта времен династии Цин. Впрочем, в черный день эта вещица может очень выручить, заметил Ван Панцзы, бережно убирая вазочку в особый шкафчик. Сяоге непредсказуем. На сорокасемилетие он подарил У Се кроликов. От кого-то другого это выглядело бы странно; от Сяоге это выглядело мило. Кролики оказались парой, и теперь у них около двадцати милых созданий. На днях, кстати, станет больше. У Се искренне надеется, что сегодня Сяоге не подарит ему косматую тибетскую лошадь. Впрочем, он все равно будет рад. Остальные обходятся красными конвертами, и это прекрасно. Еще очень рано, почти темно и довольно холодно. Они сидят на скамейке в пуховиках и шарфах. Это У Се проснулся в такую рань. Он всегда немного нервничает в свой день рождения. Сяоге, конечно, поднялся следом. Он никогда не остается в постели дольше У Се. Говорит, что ему одиноко. У Се без него тоже одиноко. Сяоге держит его руку в ладонях, легко гладит пальцы — жесткие, местами сбитые, потому что в доме вечно нужно что-то чинить или строить. У самого Сяоге пальцы все те же — светлые и ровные, длинные. У Се нравится контраст. Он знает, что при желании Сяоге может видеть лучше обычных людей, способен разглядеть мельчайшие детали, как под сильной лупой. Когда-то давно, когда они еще не так хорошо понимали друг друга, он спрашивал — каким Сяоге его видит, каков У Се в его глазах, замечает ли тот изменения, происходящие с ним? Сяоге долго думал, потом сказал: "Я вижу У Се". С тех пор У Се ни разу не задумывался, насколько они различны внешне. — А-Се… — говорит Сяоге, все также касаясь его руки. Это значит "я рад, что ты родился", и "мне нравится с тобой жить", и еще — "ты очень красивый". Сяоге очень легко понимать. — А ведь мы родились почти в противоположные месяцы, — говорит У Се. — Даже если твой день рождения первого числа, и если не считать март, все равно остаются апрель и май, и три летних месяца, и еще сентябрь и октябрь… За годы отсутствия Сяоге он научился молчать — но только не в Дождливой деревне и не с людьми, которые его семья. Панцзы иногда называет его рисоваркой — говорит, что в голове У Се мыслей столько же, сколько распаренных рисинок, и иногда некоторые выскакивают из чаши под напором пара. У Се сказал, что Панцзы тогда — острый соус, которого порой чересчур много. Панцзы долго гордился. А Сяоге, на вкус У Се — это шаосинское вино, которое с годами все лучше и лучше. Панцзы свое мнение на этот счет оставил при себе. Сяоге качает головой. — Если я родился тридцатого, нас разделяют всего три месяца зимы. — Действительно. — У Се смеется над собственной глупостью. — Значит, нужно отменить зиму, чтобы нас ничто не разделяло. — Нас и так ничто не разделит, — говорит Сяоге. — Никогда. У него такие вещи звучат очень убедительно — может быть, потому, что он говорит об этом совсем просто, как о том, что надо наколоть дров для жаровни или съездить в город за приправой, которой не найдешь в деревне. Поэтому У Се ему верит. А любит — без причины.