заплетаясь в вечность

      Ангел чувствует, как его тело сдавливает незнакомая тяжесть, но конечности кажутся настолько затекшими и заледеневшими, что пошевелить ими попросту не получается. Демон даже крыльев не чувствует под собой. Зато чувствует влагу на лице и соленый вкус на губах. Вкус крови, смешанной с морской водой.        Каждая мышца истошно ноет, точно Денджи полосует своими пилами. Ангел не помнит, что произошло. Все его мысли, его сознание — густой комок непереваренного дерьма. Налипшие на черепушку ошметки. Он плывет в темноте, и его кожу медленно пожирает огонь. Отвратительно.       Ангел хрипит, ощущая, как от этого простого усилия дрожащие голосовые связки саднят горло, и пытается открыть глаза. Даже на это сил едва хватает. Он не уверен, что стоит продолжать попытки. В конце концов, они требуют слишком много усилий — он не привык столько прикладывать. Они причиняют слишком много боли. Ангел не любит боль.        Но он почему-то продолжает бороться с ресницами, заслоняющими обзор пушистым забором. Потому что что-то на краю его сознания вопит о том, что он должен открыть глаза.        Когда его трепещущие веки едва поднимаются, резкий солнечный свет режет зрачки и вонзается в мозг тупой болью. Демон почти закрывает их обратно, желая избавиться от мучений, когда замечает, что давит его к земле.        К песку, на котором он лежит, безнадежно замочив крылья. Губы щекочут мягкие черные пряди из растрепанного пучка. Песчаные гранулы саднят кожу на щеках. Ангел лежит, медленно привыкая к свету, терзающему глазные яблоки, и по крупицам вспоминает.       Кровь, заливающая его лицо, должна бы восстанавливать силы, но демон не чувствует себя сильным. Он чувствует себя измотанным. Сломанным. Бесконечно уставшим. Дьявол, он так устал. Он почти молится, чтобы как можно скорее умереть. Но ведь со смертью это не прекратится? Там, в аду, порочный круг запустится вновь. Он будет влачить свое существование, пока не возродится на Земле, а потом снова однажды умрет. Дерьмово.       Ангел пытается вздохнуть, но легкие едва шевелятся, вжатые в землю грузом навалившегося тела. Судорожно сглотнув, демон вдруг ощущает на своем лице еще кое-что. Ладонь. Теплую. Кожа к коже. Ангел почти вопит, но все еще не может пошевелиться. У него нет рук — он совсем забыл об этом. Демон хрипит, шипит и плюется кровью, бурлящим сгустком клокочущей в глотке.        — А… Аки…        Хаякава не реагирует. Ангел пытается стряхнуть со своего лица его ладонь, судорожно мотнув головой. Нет, нет, нет. Сколько они уже лежат так? Солнце ослепительно сияет в глазах, бликами играя на влажных волосах охотника. Ангелу всегда было интересно прикоснуться к ним. Ему всегда было интересно прикоснуться к Аки — к человеку, который сам не боялся прикоснуться к нему. К человеку, за которым Ангелу самому приходилось следить, чтобы не украсть жалкие крохи оставшегося отпущенного ему срока.       Теплая ладонь парня на лице обжигает гораздо горячее пламени адского демона, гораздо острее сотен гвоздей и лезвий клинков. Ангелу страшно. Он не хочет высасывать жизнь из Аки. Он не хочет, чтобы этот глупый суицидальный человечишко умирал. Демон кричит — безмолвно, потому что голосовые связки все еще не подчиняются. Крик застревает в горле, когда Ангелу все же удается взбрыкнуться. Едва ощутимо, практически бессильно, но этого хватает для того, чтобы рука Хаякавы соскользнула вниз и с тихим всплеском упала в воду.       Ангел замирает и сосредотачивается на внутренних ощущениях, подсчитывая, сколько дней он отнял у охотника. Он пытается найти в себе эту серебряную нить жизни, всегда оседающую где-то в желудке, почувствовать ее вкус на кончике языка. Он не может найти ни секунды.              Демон сглатывает и сильно жмурится, отворачивая голову. Из жизни Аки в нем — лишь те два месяца, которые парень отдал добровольно, не дав демону умереть от атаки Тайфуна.        Мне надоело смотреть, как люди умирают у меня на глазах.        Он спас его тогда, не задумавшись. Прекрасно осознавая последствия, хотя Ангел его об этом вовсе не просил. Демон не был впечатлен его самоотверженностью, храбростью, тупостью. Он просил отпустить. Он хотел умереть, был готов — как и долгие годы до этого.       Но он запомнил прикосновение. Запомнил тонкие и цепкие пальцы, сильную руку, обвившую его шею. Горячее дыхание, обжигающее ухо и щеку. Он запомнил, каково это — когда к тебе прикасаются. Когда тебя обнимают. И, возможно, впервые за долгое время испытал интерес. Желание умереть притупилось, потому что кое-что на Земле вдруг обрело смысл.        Аки был ему интересен. Он был головоломкой.        Он еще теплый.        Аки мертв.              Ангел открывает глаза и еще раз смотрит на макушку Хаякавы, впечатавшуюся в его подбородок. Теперь он это понимает. Он не забирал у охотника ни дня.        Это сделала Макима.       Демон сжимает зубы и переводит взгляд в небо. Оно — чистое и ясное. Пронзительно голубое, как глаза Аки. Ангел пытается вспомнить его радужку и узкие зрачки, но образ расплывается в сознании. Он больше никогда не увидит его глаз — он знает это. Их вырвали из его жизни с корнем и кровью, которая теперь размазана по лицу демона. Он глубоко вдыхает, ощущая, как легкие сдавливает телом Хаякавы.        Я тоже хочу сделать все возможное, чтобы ты выжил.        А сделал ли? Он сам привел его к Макиме. Он сделал все возможное, чтобы он умер.       Ангел слышит, как где-то перед ним демон Порабощения отдает приказ: «Использовать: пятьсот лет», и чувствует, как нимб над головой пульсирует, выполняя волю хозяйки. Демон подчиняется, выпуская силу, и лишь изо всех сил цепляется за два месяца жизни Аки, которые прячет в своем теле. Он отдаст их только тогда, когда больше ничего не останется.        В воздухе свистят пули. Треск от их полета смешивается с тихим плеском волн, затекающих в уши. Ангел не шевелится, наблюдая за ленивым полетом перистых облаков в голубом поднебесье. Каждая мышца истошно ноет, точно Денджи полосует своими пилами. Все его мысли, его сознание — густой комок непереваренного дерьма. Он плывет в темноте, и его кожу медленно пожирает огонь. Солнце ослепительно сияет в глазах, бликами играя на влажных волосах охотника. Ангел лежит, медленно привыкая к свету, терзающему глазные яблоки, и по крупицам вспоминает.       Возможно, сегодня мы видимся в последний раз. Прощай.        Растаявшее мороженое медленно стекает по его пальцам, но Хаякава словно нарочно не замечает этого, позволяя липким каплям оседать на запястьях. Они сидят на скамейке, отстраненно наблюдая за жизнью токийцев, которые проносятся мимо, и демон думает, что растянул бы это мгновение в бесконечность. Охотник сидит близко, ни на миг не выказывая страха перед опасностью возможной смерти. Ангел вспоминает тепло его руки на своей шее и представляет, какой мягкой она может быть. Это изматывает. Демону не положено испытывать таких желаний.       Ты не хотел, чтобы Аки пришлось убивать девчонку. А ты добрый. Ангел, в конце концов.        Хаякава дергает губами едва заметно, и демон задерживает дыхание, пытаясь разобрать, было ли это улыбкой. Определенно, то, как кривится уголок его рта, похоже на едва уловимую усмешку. Неглубокая ямочка на щеке становится заметна всего на мгновение — но Ангел успевает ее поймать. Он удивленно смотрит на парня, который спокойно перехватывает его взгляд, и прокручивает в голове свои последние слова. Демон не думал, что Аки умеет улыбаться. Всегда серьезный, собранный, опустошенный. Демону нравится его улыбка — пусть даже промелькнувшая всего на миг. Еще больше ему нравится, что он стал ее причиной — и от этого его сковывает какое-то странное и незнакомое чувство. Давно забытое. Волнующее. Настолько будоражащее, что даже появляется желание вскочить на ноги. Оно приводит его в движение. Аки приводит его в движение. И это демону тоже нравится.        Я удивлен, что ты подошел так близко. Я догадался, что через ткань проблем не будет.        Ангел всегда был демоном, дьяволом, порождением страхов. За свою долгую жизнь, за множество циклов вынужденного одиночества и пустоты он так привык погружаться в себя, что научился полностью отгораживаться от происходящего. Так было проще — влачить существование, отнимая жизни одним прикосновением, и не подпускать к себе никого, потому что никто и не пытается подойти. Он наблюдал за страданиями людей, впитывал в себя их страхи и просто… плесневел изнутри. Он устал — по-настоящему. Почти две тысячи лет перерождений — это немалый срок. Две тысячи лет одиночества — это может свести с ума. Но Ангел — демон, и его рассудок всегда остаётся ясен. Ангел — демон, и он помнит каждую из сотен своих жизней. Каждую из сотен отнятых им жизней: они всегда внутри, на дне желудка, смятые в ком тугих серебряных нитей.       Ангел не помнит, что такое любовь.        Но он помнит прикосновение. Тонкие и цепкие пальцы, сильную руку, обвившую его шею. Горячее дыхание, обжигающее ухо и щеку. Он помнит, каково это — когда к тебе прикасаются. Когда тебя обнимают.        Шум битвы где-то впереди медленно стихает. Осколки пуль градом падают в воду, разнося по воздуху звонкие всплески и запах пороха. Ангел почти молится, чтобы Макима убила его. Он знает, что она этого не сделает. Он знает, что слишком полезен для нее — на поводке. Знает, что прослужит ей еще тысячи лет, если ему не повезет — и кто-нибудь сердобольный не прикончит его. Потому что Макиму прикончить кому-то вряд ли удастся. Демон Порабощения, накопивший вокруг себя столько послушных псов, слишком могуществен.       Тело Аки шевелится, и на мгновение Ангел думает, что он все-таки жив. Он позволяет этой мысли овладеть его сознанием на долю секунды, и за это время сердце в груди успевает взорваться осколочной бомбой, оседая на ребрах болезненными ошметками.        Аки мертв.        Демон отводит взгляд от полосы облаков и наблюдает, как труп охотника безвольно зависает над ним неподвижным телом. Он весь изрешечен пулевыми отверстиями. Он закрыл его собой — в очередной раз спасая жизнь без необходимости, просьбы, желания. Каким-то непостижимым образом он смог встать на пути Огнестрела, загораживая собой Ангела. Или он пытался прикрыть Макиму? Безмозглый суицидник. Кровь покрывает Хаякаву с головы до ног.        Ангел вытягивает шею, пытаясь заглянуть в глаза охотника. Может быть, удастся увидеть их синеву в последний раз? Ему хочется их запомнить. Ему хочется, чтобы глаза Аки были последним, что он увидит. Чтобы они отпечатались у него на веках и вставали перед глазами каждый раз, когда он будет их закрывать. Ему хочется, чтобы Аки являлся ему в кошмарах.        У охотника их нет. Из его лба, перемесив верхнюю часть лица, торчит пушка. Вместо отрубленной руки из плеча у парня растет какая-то винтовка. Ангел не разбирается в огнестрельном оружии, но ему это и не надо. Он лишь с сожалением поджимает губы, пытаясь вспомнить, когда по-настоящему в последний раз смотрел в глаза Хаякавы. Кажется, это было целую вечность назад. Это было сегодня утром.        Глаза Аки были полны беспокойства, сожаления и страха — не за себя, а за Денджи, который должен был его убить. Что ж, по-крайней мере, этого тебе удалось избежать, чертов моралист. Теперь ты доволен?        Ангел ощущает на языке вкус крови охотника, и ему хочется блевать.       — Огнестрел, — раздается где-то впереди холодный и ровный голос Макимы. Сладкий, как карамель. Чересчур приторный. — Найди Человека-Бензопилу и убей его для меня.        Аки ведет головой в сторону и замирает на несколько мгновений, осмысляя приказ. Демона Порабощения нельзя ослушаться, когда она сковывает тебя своей цепью. Ей нельзя перечить. Ей нельзя противостоять.        Ангел чувствует, как его внутренности сворачиваются и туго пульсируют, болезненными толчками отзываясь где-то под ребрами. Он чувствует, как по щекам катятся слезы, оставляя после себя багровые дорожки.        — Немедленно.        Огнестрел, овладевший телом Хаякавы, безвольно кивает и опускается на ноги. Ангел вздыхает и закрывает глаза. Он не хочет этого видеть. Не хочет видеть ни ясного неба над головой, ни пушистых и мягких облаков, ни переливающегося ослепительными солнечными бликами моря. Он не хочет видеть ни этот мир, ни разрушений, которые принесёт ему Макима, используя его силу.        Он не хочет видеть труп Аки, удаляющийся от него неровными тяжелыми шагами.        Ангел чувствует, как жесткая цепь демона Порабощения прорезает его живот, острым крюком цепляясь ему под ребра, и натягивается, заставляя подняться. Он слышит ее звон, смешанный с шелестом прибоя. Он не открывает глаз. Ему это и не нужно.        Ангел стоит перед Макимой, окруженный призванными демоном телами. Он чувствует их наконец расправленными крыльями, но не шевелится без приказа. Отныне и до смерти он — цепной пес.        И Ангел молится, чтобы смерть пришла как можно быстрее.