заплетаясь в вечность

      Ангел не знает, как долго он существует в этом состоянии. В пространстве между реальным миром и призрачным, куда Макима складирует всех своих рабов, время тянется, как дурацкая жвачка во рту Хаякавы. Демон просто есть, его силу периодически используют, его глаза закрыты. Ангел подчиняется.        Он не чувствует желания бороться. Если честно, он вообще ничего не чувствует, потому что его сердце — это сгнивший кусок дьявольской плоти, который, разлагаясь, запускает по телу пульсирующие круги боли. Тоски. Скорби.        Ангел чувствует.       Все, что ему остаётся — размышлять. Он заперт в клетке своего разума, на самом краю сознания, пока его тело принадлежит демону Порабощения. Почему ему больно? Может ли он сожалеть? А самое главное — о чем? Или о ком?        Ангел вспоминает. Очень редко на его веку встречались те, о ком он сожалел. Он не привязывался. Он существовал вечно, пока люди вокруг него рассыпались прахом. Он умирал и вновь перерождался, наполненный сотнями чужих жизней. Они клубились в его груди, не давая забыть ни прошлых циклов, ни себя самих. Они копились в нем, шипя и гудя, и возникали по ночам перед глазами, пока он спал.        Воистину, люди — удивительные создания. Они соткали его из своих страхов, но своей же верой наполнили его сочувствием и эмпатией. Ангел ненавидит их за это. Каждого проклятого человечишку, что хоть раз молился, что хоть раз в ужасе представлял кару божью и ангельский гнев.        Люди соткали его из страхов и одиночества, и он явился в этот мир уже уставшим от своего будущего.        Он пытался жить с другими демонами, но был слишком человечен для этого. Он не мог жить с людьми, потому что был дьяволом в их глазах.        Он лишь ждал смерти. Он нашел дом. Он потерял его, когда за ним пришла Макима.  Он существовал вне времени и пространства, пока не понадобился ей, и она забрала у него все крупицы воспоминаний о тепле и человеческой доброте.       Она заставила его встретиться с Аки.        Как много в нем было от него самого, а как много — от демона Порабощения? Было ли каждое действие охотника ее волей? Взял ли он его за руку лишь потому, что Макима так сказала? Или это было его желание — чистое, искреннее, безумное?       А сколько от нее было в самом Ангеле? Навязала ли она ему желание сидеть бок о бок с охотником, пока растаявший пломбир стекал по его пальцам, и пытаться запомнить синеву его глаз? Это из-за нее Ангел испытывал странное желание узнать, какой же он все-таки наощупь, когда пространство вокруг не разрывается от агонии?       Он не знает. Он пытается нащупать грань, распустить клубок чувств внутри, заботливо свернувшийся вокруг двух месяцев жизни Хаякавы, но, стоит лишь потянуться к ним, он чувствует, как сам же плотнее сжимает защитные нити.        Он привязался к человеку? К охотнику, который должен был бы его ненавидеть — но не ненавидел. Вместо этого он придерживал его за спину, помогая подняться, сидел рядом близко-близко, поедая мороженое, и не боялся. Безмозглый. Смертник. Аки Хаякава.               Что же ты со мной сделал?        Ангел продолжает молиться о смерти, когда Макима его призывает. Когда демон слышит знакомый «вр-ру-ум» бензопилы, он улыбается. Он практически преодолевает волю хозяйки, выступая навстречу Денджи — или это она приказывает, прикрываясь его телом?        Это чувствовал Аки, вставая на пути у Огнестрела?        Ангел не знает. Он ждёт, когда лезвия человека-демона запустят новый виток его перерождений и освободят от власти Макимы. Ведь все рано или поздно кончается.        Все рано или поздно начинается вновь.

***

      Ангел чувствует, как его сущность, разорванная на атомы, срастается, пульсируя и сгущаясь. Частица пристает к частице, создавая демона из пустоты — из страхов и одиночества. Из сотен жизней, украденных его прикосновением. Он чувствует, как под его телом шуршит трава, встревоженная шевелением его крыльев.        Он, наконец, открывает глаза — лишь за тем, чтобы увидеть бесконечную пустоту впереди. Темную и сосущую. Адскую.       Ангел приподнимается на локтях, с удивлением ощущая свои руки. Он узнает это место, в котором побывал во время битвы с демоном Тьмы, и одновременно что-то большее просачивается вместе с этим узнаванием. Исток мироздания. Колыбель его рождения.        Он почти не помнил на Земле дней, проведенных в аду, как теперь почти не помнит дней, проведенных на Земле. Все, что у него есть — бесконечность. Он знает, что воспоминания вернутся. Знает, что ноющие нити жизней в его теле заставят его вспомнить.       Он поднимается, чуть пошатываясь, и оглядывается. Во все стороны вокруг простирается мрачное ничто. Где-то там воют другие демоны, возрожденные из пепла и боли, из страхов и отчаяния, из ужаса и смерти. Где-то там, куда Ангелу не хочется идти.       Он делает неуверенный шаг, босой ступней чувствуя мягкие ворсинки травы, и замирает, привыкая к ощущению. В аду нет ветра, но демон почему-то все равно испытывает холод. Он смыкает вокруг себя крылья, зябко обхватив себя руками, и бредет вперед, позволяя клубку жизней внутри расплетаться.        Каждая нить — отдельная вспышка знаний. Тысячи лет циклов перерождений и вынужденного одиночества. Тысячи лет отвратительного ничего, без которого его жизнь не имела смысла.        Ангел бредет, и по его ощущениям проходят десятки лет. Пустота впереди и позади не заканчивается, пока демон не вспоминает, что, вообще-то, ему некуда идти. Да и незачем. Он вновь опускается на землю и ложится, уютно устраиваясь в коконе собственных крыльев.       Его наполняет гудящая тишина, пока воспоминания в голове расплетаются, проносясь в сознании туманными образами и болезненными эмоциями. Ангел ненавидит людей за то, кем они его создали.       Но он тянется к ним, словно утопающий к спасательному кругу, потому что без них его жизнь не имеет смысла.        Он лежит вечность, погружаясь в бесконечное знание, пока тьма вокруг, наполненная чуждыми демонами, смыкается, засасывая в себя и не оставляя после ни капли. Нити в груди беснуются, рвутся наружу — Ангел чувствует. Сотни жизней, упокоившихся в его теле, чувствуют близость душ владельцев.       Демон чуть раздвигает крылья, позволяя взгляду наткнуться на мириады дверей, испещряющих небеса. Двери и являются небесами. За каждой из них заперта чья-то душа, переживающая самые яркие свои эмоции. Это есть и рай, и ад. Люди запираются на засов, погруженные в свои страдания. Нет никаких пыток на костре, снимающих заживо кожу демонов и пасущихся бок о бок львов и овец. Нет ни Эдема, ни божественного милосердия. Все, что существует — это сами люди, их сознание, создающее им тюрьмы по образу и подобию их мышления, и сотканная страхами и верой паутина дверей, являющихся Небесами.        Ангел задумчиво разглядывает эти двери — каждая из них уникальна, — пока воспоминания прежних жизней рушатся на него, вдребезги разбивая сердце. У Ангела есть сердце? Это откровение.        Демон шевелит крыльями, наблюдая за подрагиванием перьев, и пытается вспомнить что-то важное, скрытое в самой глубине. Нитей в этот раз в нем гораздо меньше, чем прежде: Макима использовала слишком много лет в попытке добраться до Человека-Бензопилы. Они трепещут, расправляясь, и острыми иглами бьют в грудину, с осуждением извиваясь под ребрами. Сотни жизней истлели в прах, отданные демону Порабощения. Он помнит слишком мало о жизни на Земле — но этого достаточно, чтобы понять, насколько он от нее устал.        Когда клубок расплетается до последней, едва ощутимой, прозрачной и тонкой нити, Ангел задерживает дыхание. Эта нить скрыта в самой глубине, сердцевине, тайнике. Эта нить не рвется из тела. Она обвивается вокруг сердца, стягивая его острой леской, и замирает, словно ожидая, как демон поступит с ней. Она слишком тонка, чтобы использовать ее как оружие.        Она слишком ценна, чтобы вообще использовать ее.        Ангел резко садится, разгоняя вокруг себя тьму упругим взмахом крыльев, и чувствует потоки спертого воздуха вокруг своего лица. Он знает, чья это нить. Он знает, почему он берег ее до последнего.       Демон вновь поднимается на ноги, задумчиво разглядывая двери, уходящие прочь к горизонту. Он устал. Он не хочет ничего делать, не хочет двигаться и идти. Жить ему тоже не хочется. Идеальным вариантом было бы остаться лежать в траве, ожидая, пока какой-нибудь достаточно сильный демон убьет его, вернув на Землю. Этого Ангел тоже не хочет, но такова природа его существования: умирать, возрождаться, вновь умирать — и возрождаться вновь, пока этот мир не прекратит своего существования. Это до безумия утомляет. Этот мир — утомительный.        И все же Ангел делает шаг, продолжая задумчиво разглядывать двери — разноцветные, покореженные, целые, покрытые трещинами, ветхие и крепкие, собранные из всех эпох. Среди мириадов этих дверей есть одна — и нить, обвитая вокруг сердца демона, едва трепещет, указывая направление.        И Ангел идет вперед, подчиняясь, потому что этот мир — все еще полон надежды, восторга и чего-то такого удивительного и непередаваемого, что заслуживает жизни.        Что же ты сделал со мной, Аки Хаякава?       Демон шагает, ощущая босыми ступнями мягкий ворс травы, пока нить стягивается туже, указывая направление. Он идет сотни лет, разглядывая проклятые двери, но у него впереди целая бесконечность. Дьявольские твари вокруг не трогают его, потому что чувствую его силу, но Ангелу на это плевать. Впервые за долгое время он ощущает наличие цели, и это приводит его в движение.        Аки приводит его в движение — и Ангелу это нравится. Он думает, что исшагает весь ад, если это потребуется. А если ему не удастся найти нужную дверь до того, как его прикончат, он продолжит искать после очередного цикла. Бесконечность — не предел.        Ангел не знает, откуда в нем это желание. Это не приказ Макимы — это он сам, до последнего вздоха. Ему действительно интересно. Ему действительно это нужно.        Ему нужен Аки Хаякава. Охотник, что не побоялся приблизиться. Его протянутый платок, растаявшее мороженое и дыхание, обжигающее ухо. Близость его тела — первая за сотни лет. Тонкие цепкие пальцы в его ладони.        Мне надоело смотреть, как люди умирают у меня на глазах.        Я тоже хочу сделать все возможное, чтобы ты выжил.        Ангел идет вперед. Он будет идти сотни лет, если потребуется. Он не чувствует усталости. 

***

      Ангел не знает, сколько времени занял его путь, когда замирает перед черной лакированной дверью, покрытой тонкими трещинами, точно шрамами. Два месяца жизни Хаякавы в его теле практически не шевелятся, но одновременно с этим так мощно и безудержно пульсируют, что обжигают изнутри. Демон стоит в нерешительности, неожиданно засомневавшись, стоит ли открывать эту дверь. Чем это обернется для него? Он подчинялся какому-то первобытному желанию, пока шел сюда, но теперь не знает, для чего делал это.        И все-таки, ему это нужно. Ангел бьет крыльями, рассекая воздух, и поднимается выше, достигая заветной цели. Он толкает дверь, и она поддается послушно, без скрипа и сопротивления. Демон залетает в проход, слушая, как с глухим щелчком дверь запирается за его спиной, и оглядывается, опускаясь на землю.        Он стоит посреди заснеженного поля. Зимнее солнце сверкает над головой, отражаясь переливающимися огнями от замерзшей кристаллизованной воды. Прямо перед ним — небольшой дом, и на его крыльце, на покрытых снегом ступенях парадной лесенки, сидит Аки. Ангел не может пошевелиться.        Хаякава настоящий, такой, каким он его помнил, хоть и одет не в привычный костюм охотника. На парне растянутый безразмерный свитер, потертые джинсы и вязаный шерстяной шарф. Он поднимает голову и удивленно смотрит на застывшего перед ним демона, позади которого раскинуто бесконечное заснеженное поле. Аки улыбается как-то вымученно, но в то же время искренне и тепло.        — Какой же ты все-таки тощий, Ангел.       Демон вздрагивает и расправляет крылья, то ли с вызовом, то ли от неожиданности. Хаякава мог сказать что угодно, но этого Ангел от него не ожидал. Он делает несколько шагов, погружая босые ступни в колючий снег, и приближается к охотнику, разглядывая его и выискивая признаки… чего-то. Смерти? Знания о том, что он умер? Страданий?       Или, может быть, радости от встречи с ним?        Ангела бесят эти непонятные чувства, клубком ядовитых змей гремящие где-то под ложечкой. Он приближается к парню и опускается перед ним на корточки, поднимая в воздух крылья и заслоняя перьями от них весь этот выдуманный мир. Демон вытягивает шею, пытаясь разглядеть синеву глаз Хаякавы. В этот раз получается.        Аки смотрит открыто, немного лукаво. Его губы совсем чуть-чуть изогнуты в едва уловимой улыбке, но Ангел ее ловит. Странно, но здесь, в посмертии, парень выглядит достаточно живым.        Они сидят друг напротив друга целую вечность. Мороз рая-ада охотника обжигает обнаженную кожу демона, но он игнорирует колючие уколы, расползающиеся по телу.         — Ты пришел скрасить мое одиночество? — наконец разрывает тишину Аки. Ангел удивленно изгибает бровь и шепчет, едва шевеля губами.       — Разве ты не должен проживать здесь свои лучшие воспоминания?       Хаякава криво усмехается и откидывается назад, упираясь на целые руки. Он поднимает голову и некоторое время разглядывает белоснежные крылья, сомкнувшиеся коконом над его головой, а затем вновь переводит взгляд на Ангела, который все это время ловит каждое его движение. Сколько раз он делал так прежде? Наблюдал за охотником, пытаясь разгадать его головоломку, и от этого только больше цепляясь за ощущение его близости? Как давно попал в ловушку его глаз и почти неприметной ямочки на щеке?        Что же ты сделал со мной?       — Вот именно, воспоминания, — слова звучат горько. — Это все, что осталось. Воспоминания, воспоминания, воспоминания. Поначалу это было приятно. Это было раем, пока я не понял, что все вокруг — лишь созданный мной самим мир, в котором каждое дуновение ветра зависит лишь от меня. Это ненастоящее.       Аки смотрит на Ангела, и радужки его глаз темнеют. Демон вздыхает. Хаякава оказался слишком умен, чтобы не замечать. Или слишком глуп, потому что решился заметить. Это потому, что он был охотником? Он знал слишком много — и это знание обернулось против него. Глупый, глупый человечишко. Он превратил свой рай в ад.        — Аки, Аки, Аки, — качает головой Ангел, и губы парня вновь вздрагивают от улыбки.       — Но ты — не воспоминание, — говорит он и вдруг вытягивает руку, касаясь большим пальцем щеки демона. Ангел инстинктивно отшатывается, но Хаякава лишь тянется вперед, не позволяя демону отстраниться. — Я ведь уже мертв, правда? Теперь это безопасно.       Ангел сглатывает и замирает. Он не чувствует в себе ничего, кроме двух месяцев жизни, отданных ему охотником добровольно. Он чувствует его теплую ладонь на своем лице.               Взгляд Аки задумчивый и глубокий. Они сидят друг перед другом целую вечность, и Ангел впитывает ощущение пальцев, скользящих по его скуле. Он почти молится, чтобы это не заканчивалось.        Ему всегда было интересно, каково это — когда тебя касаются без страха быть поглощенным. Когда он сам мог не бояться, что высосет жизнь. Когда все было так просто: кожа к коже.       Ему всегда было интересно, какой Аки наощупь.       Хаякава улыбается шире, и Ангел позволяет его руке скользить по его щеке. Мороз рая-ада охотника обжигает обнаженную кожу демона, но он игнорирует колючие уколы, расползающиеся по телу. Синие глаза Аки точно такие, какими он их запомнил.       — Пойдем, — Хаякава поднимается на ноги, заставляя Ангела раздвинуть и опустить крылья, и протягивает ему руку. — Ты, наверное, замерз. Подыщем тебе одежду.       Демон задумчиво смотрит на парня, на протянутую ладонь, и сам не замечает, как делает шаг вперед.        Ты пришел скрасить мое одиночество?        — Да, — отвечает Ангел и берет Аки за руку, переплетая пальцы. Они уже держались так прежде, и демону всегда было интересно — каково это, держать Хаякаву за руку, когда пространство вокруг не разрывается от агонии?       Он отвечает на оба вопроса.       В конце концов, впереди — бесконечность, полная заснеженной пустоты. Они успеют подумать над всеми вопросами, которые могут возникнуть.       А пока они просто будут держаться за руки.