заплетаясь в вечность

      Ангел смотрит вперед, разглядывая бесконечную и невероятно спокойную морскую гладь. Вода практически не движется, лишь изредка слабо разбиваясь о берег. Песок, на котором они сидят, теплый. Аки подбирает мелкие камешки вокруг себя и прицельно бросает, запуская тугие круги, которые расходятся все шире с каждым взмахом руки охотника. Ангел наблюдает за ним украдкой.       Они проводят так много часов — в тишине и закатном тепле, вдыхая соленый воздух и слушая тихий плеск воды. Пляж больше не принадлежит Макиме. Пляж больше не является их могилой. Пляж спокоен и чист — как и все, созданное Аки в этой бесконечной комнате за черной лакированной дверью.       Демон вздыхает и переводит взгляд на небо: оно такое же ясное и голубое, как и в тот день. Пушистые белоснежные облака, похожие на сугробы у дома Хаякавы, манят своей мягкостью и плавностью. Они, как и ангельские крылья, обещают уют и покой.       — Почему ты пришел сюда? — тихо спрашивает Аки, когда в пределах досягаемости руки не остаётся подходящих камней. Парень откидывается на спину и ложится, погружая острые локти в песок. В этом месте он носит футболку, и его карамельная кожа сверкает на солнце.       Ангел ложится рядом и поворачивается на бок, вытягивая крылья. Задумчиво намотав прядь мягких волос на палец, он изгибает бровь.        — Потому что ты привел меня сюда, человек.       Хаякава закатывает глаза и немного улыбается. Демону нравится его улыбка. Охотник теперь часто улыбается рядом с ним. Легко, едва ощутимо, словно перышко, выпавшее из собственного крыла. И в каждом изгибе — изломе — губы читается невысказанная тоска. Ангел не понимает ее причин, и это заставляет его хмурить брови в очередной попытке разгадать загадку Аки. Даже после смерти он остаётся головоломкой.       — Я имею в виду, почему ты пришел сюда? — он вскидывает руки, очерчивая ими широкую дугу вдоль небосвода, и опускает их в песок. Правая ладонь Хаякавы ложится на плечо демона. Ангел скашивает глаза, разглядывая тонкие пальцы на обнаженной коже — он вообще не обременяет себя футболкой в такой теплый и ясный день. Охотник не убирает руки. — В мой ад. Зачем искал меня?       Ангел некоторое время молчит, наблюдая, как тонкие морщинки собираются и распускаются в уголках глаз парня. Солнце отражается в его глазах, но он не жмурится. Он сияет. «Потому что ты привел меня сюда», — это правдивый ответ.       — Думаю, чтобы узнать, какой ты наощупь, — шепчет Ангел зачем-то честно, и это заставляет Хаякаву застыть. Он удивленно вскидывает брови и медленно поворачивается, впериваясь взглядом в лицо демона в немой просьбе раскрыть подробности. Ангел видит синеву его глаз. Они гораздо темнее неба, но такие же ясные, чистые и спокойные. — Ты ведь знаешь, что после перерождений демоны обычно не помнят своих прошлых жизней?        Аки кивает.        — Я отличаюсь от них. Жизни, которые я забираю прикосновением, остаются во мне. Они наполнены памятью, чувствами, впечатлениями. Они бурлят и дышат вместе со мной. Когда я перерождаюсь и начинаю новый цикл, они собираются в моей голове и создают образы. Я помню моменты, когда впитывал их. Помню эмоции существ, у которых забирал их. Помню свое лицо, которое они видели последним перед смертью. Все люди — они живут во мне до тех пор, пока я не трачу их годы, создавая оружие. Поэтому оно получается таким сильным: чем больше лет я трачу, тем больше чужих судеб в нем переплетается. Поэтому я не люблю создавать оружие: чем больше лет я трачу, тем больше жизней уходят из меня и перестают существовать, и больше никто не помнит, чем они были наполнены.        Ангел замолкает и дает несколько мгновений охотнику на осмысление произнесенных слов. Он наблюдает за его лицом, на котором медленно сменяются эмоции, но демону не удается их прочесть. Он никогда не объяснял Хаякаве своих чувств, но тот никогда об этом и не спрашивал. Честно говоря, демон не знает, объяснял ли он их когда-нибудь хоть кому-то.        — Я не помню точных событий каждого дня своего бытия, но накопленного опыта хватает для создания четкой картины, — продолжает Ангел, когда Аки проводит ладонью вдоль по его руке. Это странное ощущение. Незнакомое. Приятное. Это ощущение, ради которого стоило существовать две тысячи лет в одиночестве. — Каждая жизнь, отнятая мной, обычно отдавалась недобровольно. Это были либо случайные касания, либо смерть из милосердия, либо война, — демон прикрывает глаза, впитывая в себя тепло пальцев Хаякавы, и вспоминает индийскую деревушку и девушку, которую когда-то любил. Девушку, которая любила его. Девушку, которой он коснулся лишь однажды, впитав ее жизнь до последней капли — вместе с жизнями всех поселенцев. Деревушку и девушку, которых он не помнил по приказу Макимы, — либо убийство. Обычно люди боялись меня. Я был чужд, инороден, отличался внешне и пробуждал в них первородные инстинкты. Христиане, создавшие меня из своих страхов, сначала поклонялись мне, а затем пытались убить. Но каждый раз, стоило нам сойтись в бою, они умирали. Я часто убивал, когда был молод. Я забрал десятки сотен жизней. И чем больше я их собирал, тем прочнее они въедались в мое нутро, наполняя состраданием и отчаянием. Однажды я понял, что не хочу забирать их годы. Однажды я понял, что слишком привязался к созданиям, рядом с которыми не могу находиться.        Ангел выдыхает и закрывает рот, перебирая внутри серебряные нити, растянутые по всему его естеству дрожащими прядями. Нити, наполненные жизнью и страхом. Нити, наполненные памятью о боли, смерти и одиночестве.       — Должно быть, тебе было очень одиноко, — шепчет Аки, и Ангел удивленно открывает глаза. Во взгляде охотника нет ни презрения, ни неприязни. Он удивительно теплый и понимающий. Он словно читает его мысли.        — Я не знаю, был ли рядом со мной кто-то, кто не боялся меня, — демон сглатывает, вспоминая теплые карие глаза. — Точнее, не знал, потому что Макима заставила меня забыть об этом. Но даже если были люди, которые не боялись, они все равно были достаточно далеки, — демон сглатывает, вспоминая, как их всегда разделяли расстояния. — Потом я встретил тебя. Ты оказался достаточно глуп, чтобы приблизиться. На тот момент я не помнил, чтобы хоть кто-то мог бы даже захотеть рискнуть коснуться меня. Ты взял меня за руку, добровольно жертвуя крохами отпущенного срока, — демон улыбается, наблюдая, как брови охотника сползаются к переносице. — Безмозглый, суицидальный смертник-охотник, растративший все свои годы в бесполезной борьбе с демонами, которые никогда не перестанут существовать.       Аки вскидывает брови, и его рот неожиданно раскрывается. Из его глотки вылетают переливающиеся бубенчики смеха, и охотник хватается за живот, сотрясаясь от хохота. Ангел наблюдает за ним, пытаясь разгадать, что же в его словах было настолько смешным. Ему нравится смех Хаякавы — он слышит его впервые. Удивительно, что это происходит уже после смерти.       — Ты только что обесценил всю мою жизнь, демон, — хрипит парень, когда, наконец, успокаивается. Ангел пожимает плечами. — Но ты абсолютно прав. Я действительно, не задумываясь, растратил всю жизнь на месть, которой не суждено было свершиться. Я, как и все охотники, — безмозглый смертник.               Ангел вздыхает.        — Люди очень глупы, но ими руководят очень сложные эмоции. Ты стал головоломкой. Я не мог понять, почему бесценная жизнь для тебя не имела никакой ценности. Я не мог понять, почему ты коснулся меня.       Аки снова поворачивается на спину и подставляет лицо солнцу, которое в этом мире не обжигает и не палит. Солнце приятно греет кожу и растекается расплавленным золотом.       — Я не знаю, честно говоря, — отвечает парень. — Я ведь говорил: я устал видеть, как люди вокруг меня умирают. Не хотел смотреть, как ты пополняешь число тех, кого я не смог спасти.        — Но я ведь даже не человек, — Ангел подпирает голову кулаком и поднимается на локте, заглядывая в лицо Хаякавы. Оно — спокойное и умиротворенное, каким никогда не бывало при жизни.        — Я как-то не подумал об этом, — улыбается охотник. — Это было эгоистичное желание.       — Великий Аки Хаякава, поставивший целью своей жизни истребление демонов, спас демона, который этого не желал, забыв о том, что он демон, — усмехается Ангел. — Ты загнал меня в тупик. Ты заинтересовал меня. За все время своего существования, которое я помнил, еще никто не вызывал во мне такого интереса.        — Интереса узнать, какой я наощупь? — в глазах парня загораются искорки. Он веселится. Демон просто кивает, и Аки поднимает руку, скользя большим пальцем по его щеке, как при их первой встрече в этом месте. Ангел подается вперед, впитывая это прикосновение. Ему нравится, что он ощущает чужую кожу. Нравится, что через нее в него не перетекает чужая жизнь. Нравится ощущение чистого ощущения, без примесей страха, сожаления и смерти. — Это удовлетворяет твое любопытство?       — В какой-то мере, — соглашается Ангел. Он поднимает свободную руку и опускает ее на лицо Хаякавы — точно так же, как делает он. Парень замирает, позволяя демону исследовать пальцами скулы, нос, глаза, губы. Его рот чуть приоткрывается, когда Ангел осторожно скользит подушечками. Аки наощупь мягкий и теплый. Он гладкий, нежный, сияющий, спокойный и чистый. Он точно такой, каким Ангел его представлял.       Охотник выдыхает и прикрывает глаза, пока демон трогает его лицо, запускает пальцы в волосы, распускает неизменный хвостик и перебирает шелковистые пряди. Ангел наслаждается. Он не помнит, чтобы когда-нибудь делал что-то подобное.       — Ты тогда спросил, чем мне нравится Макима, — шепчет Аки. Демон не сбивается, продолжая вычерчивать узоры на его лице, но чувствует, как сердце неприятно сжимается. Макима принесла с собой смерть и разрушения. Она не стоит того, чтобы вспоминать о ней в этом месте. — У меня тогда не было времени обдумать ответ. Время тогда вообще утекло сквозь пальцы, — Хаякава открывает глаза и смотрит на демона. Демон смотрит в ответ. В их глазах — бездна, и из пустоты навстречу друг к другу тянутся руки, жаждущие прикосновений. — Но у меня было достаточно времени здесь. Целая вечность, по ощущениям. Пока я вспомнил, что произошло, пока осознал, где нахожусь, пока не растоптал собственный рай, прошло достаточно времени. Макима никогда мне не нравилась. Мои чувства были волей демона Порабощения, но ты, наверное, и сам до этого догадался.       Ангел кивает. Не то, чтобы он об этом задумывался, но слышать эти слова от Аки приятно. Ему не нравится мысль, что Хаякава может принадлежать Макиме и после смерти.        — И какие чувства остались у тебя сейчас?        Охотник молчит. Ангел вздыхает и опускает голову ему на грудь, туда, где должно биться сердце. Стука не слышно, оно и понятно — все-таки, Аки мертв. Но демон чувствует тепло, которое исходит от всего парня. На данный момент кажется, что этого достаточно. Это не удовлетворяет любопытства, но заглушает непонятную тоску.              Хаякава опускает руки на плечи Ангела, и он вздрагивает. Пальцы парня скользят по загривку, и следом под ними остаются дорожки электрических импульсов. Ангел не знает, что прикосновения могут быть такими приятными. Ему кажется, что он существовал две тысячи лет ради этого момента.        — Мне нравится, что ты хочешь узнать, какой я наощупь, — шепчет Аки. Демон выдыхает и вытягивает крыло, накрывая охотника пушистыми перьями.        Солнце сверкает над головой ослепительно и тепло. Оно отражается бликами на воде, разбивается сотней вспышек над их головами. Ангел вспоминает, что в последний раз такое же спокойствие он чувствовал в индийской деревушке, рядом с девушкой, которую он любил, и которая любила его. Теперь ее жизнь обернута серебристой нитью вокруг двух месяцев жизни Хаякавы у демона под сердцем. Ее жизнь — единственное, что осталось у Ангела после Индии — остальных уже забрала Макима. Он не вспомнит ее после перерождения, ведь он убил ее своим прикосновением. От нее в нем останутся только страх, смерть и сожаление.       Он не вспомнит часов, недель и столетий, проведенных в этой комнате за черной лакированной дверью, когда вновь возродится на Земле, потому что он не забирает здесь ничьей жизни.        Но у него останется Аки. Тонкие и цепкие пальцы, сильная рука, обвившая его шею. Горячее дыхание, обжигающее ухо и щеку.       Мне надоело смотреть, как люди умирают у меня на глазах.