And God help anyone who disrespected the queen

      Колёса монотонно хрустят по щебёнке. Чёрная Bugatti Veyron плавно движется по специально отсыпанной дороге, пересекающей ярко-зелёное поле. С одной стороны горы, покрытые лесом, с другой – бескрайние южнокорейские цветущие просторы. Солнце медленно опускается к горизонту, но всё ещё приятно светит.       Хёнджин притормаживает у ворот, параллельно роясь в бардачке в поисках ключ-пульта, и спустя несколько секунд въезжает на территорию резиденции. Он нетерпеливо стучит по рулю длинными пальцами, чувствуя, как все его внутренности сладко поджимаются, и сканирует взглядом улицу, пока паркует машину.       Резиденция выглядит по истине величественно. Возможно, во всей Южной Корее не найдётся ещё одной такой. Вдоль основной дороги и маленьких аллей по всей территории рассажены кустовые розы. Прогулочные дорожки сводятся к лаундж-зоне с мягкими диванами вокруг кострища. Недалеко от двухэтажного дома в современно-японском стиле стоит небольшая конюшня с загоном, а за домом – средних размеров бассейн и барбекю-зона. Чуть в стороне также располагается ещё одно небольшое здание для проживания прислуги.       Хёнджин вытаскивает из багажника крафт-пакет и запирает машину. Он внимательно оглядывается по сторонам, пока идёт по направлению к каменным ступеням, ведущим к дому. Внутри ещё тише, чем на улице, и звук каблуков кожаных туфлей о мрамор эхом разбивается о стены. Мужчина заносит пакет на кухню, вытаскивает из него небольшие картонные коробочки с роллами, суши и сашими и расставляет их на столе, после чего вновь направляется наружу.       Хван выходит на крыльцо, ещё раз обводит взглядом территорию, теперь уже сверху, и замирает.       Феликс стоит к нему спиной на одной из дорожек рядом с розами и аккуратно работает секатором, периодически останавливаясь и, вероятно, оценивая результат. На нём домашнее чёрное кимоно с красными драконами на глубоких рукавах и летящими лепестками сакуры, рассекающими спину. Белоснежные волосы, водопадом ниспадающие с плеч, завораживающе контрастируют с тёмной шёлковой тканью.       Хёнджин глубоко вздыхает, прикладывая кулак к губам и ощущая кожей тонкий металлический ободок обручального кольца, после чего убирает руки в карманы строгих брюк. Он с минуту стоит и не сводит глаз с парня.       Совершенство.       Феликс его не замечает, пока мужчина не оказывается в непосредственной близости к его затылку, но даже после этого не пугается. Ли опускает руки вдоль тела, и его губы сами по себе разъезжаются в улыбке. Он чувствует, как мужчина за его спиной несколько раз прикладывается губами к его затылку, оставляя тёплые щекочущие поцелуи, а после кладёт подбородок на его макушку.       - Хозяйничаешь? – спрашивает Хёнджин, рассматривая закатное небо вдалеке.       - Я специально просил прислугу не трогать этот куст. Мне нравится за ним ухаживать, – расслабленно отвечает Феликс, прикрывая глаза и прижимаясь спиной к тёплой груди.       - Я скучал.       - Я тоже, – улыбка не сходит с его губ. – Тебя не было больше суток.       - Если бы мог, уехал бы оттуда намного раньше, – с нотками раздражения отвечает Хван. – Сборище стариканов, волнующихся только о своём капитале.       Феликс беззвучно смеётся.       - Но ведь всё прошло успешно?       - О, да! – посмеивается Хёнджин. – Наш с тобой капитал только растёт! Я непревзойдённый переговорщик и дипломат.       Теперь Феликс хихикает в голос, наконец, разворачиваясь к возлюбленному лицом. Хван обвивает руками чужую талию, в ответ Феликс свободной рукой обхватывает плечи мужчины. Хёнджин отбирает у него секатор, отбрасывая его в траву под розами, и кладёт вторую освободившуюся руку себе на шею.       - Мне нравится это кимоно, – Хван водит руками по тонкой спине, обличённой в ткань. – Красивое. Тебе очень идёт.       - Из Китая подарок прислали. Один из твоих инвесторов, кстати, – Ли ухмыляется, наблюдая за чужой реакцией.       - О, так ты тоже, значит, хороший переговорщик? – мужчина вскидывает брови, пытаясь подавить улыбку.       - Нет, я всего лишь муж переговорщика, – его ухмылка становится шире, и он, наконец, накрывает губы напротив своими, приподнимаясь на носочки.       Хёнджин вкладывает в поцелуй всю тоску, которую успел накопить в себе за сутки, и в ответ чувствует то же. Губы Феликса мягкие и сладкие, с привкусом малиновой гигиенической помады, они податливо раскрываются для него, когда он нежно проводит кончиком языка по нижней, ныряет внутрь и теперь ведёт по верхнему ряду зубов. Феликс блаженно выстанывает, жмурясь от удовольствия, и крепче обхватывает широкие плечи, и всё его тело наполняет ощущение, будто он находится чуть выше земли, всего на три сантиметра, хотя всё ещё твёрдо стоит на белом гравии в домашних мягких тапочках. Руки Хёнджина сдавливают парня так сильно и отчаянно, словно он пытается заставить тело Феликса врасти в его собственное.       Хван бы никогда не подумал, что это произойдёт, но в определённый момент он вновь стал бояться, как ребёнок. Бояться чужой смерти и своей собственной. Каждый раз под куполом опасности, угрожающей его жизни, он молится о том, чтобы выжить. Чтобы провести с Феликсом как можно больше времени в этом мире прежде, чем они встретятся в другом.       Эти сутки, что он провёл вдали от своего возлюбленного, были для него угнетающими. Он каждую минуту думал о Феликсе и даже не имел возможности позвонить ему по видеосвязи, чтобы пожелать спокойной ночи. Мужчина питался одним чёрным кофе, заедая его сладкими ттоками, пончиками и хоттоками, чтобы повысить уровень глюкозы в организме и не заснуть на рабочем столе головой на бумагах. Он любит свою работу, но Феликс не идёт ни в какое сравнение с ней.       Они разрывают поцелуй и прижимаются друг к другу в тёплых объятиях, внушающих ощущение дома.       - Ты выходил куда-нибудь? – тихо спрашивает Хёнджин, подставляя закрытые веки под лучи солнца, ласкающие кожу.       - Да, я ездил за продуктами, – и прежде, чем его муж успевает задать очевидный вопрос, добавляет, – мне было скучно, поэтому я не стал поручать это прислуге и поехал сам, – Хёнджин понимающе мычит. – Знаешь, мы с тобой давно не выбирались в супермаркет вместе. Мне нравилось, когда мы проводили за выбором продуктов часа два, просто слоняясь меж стеллажей.       - Не буду тебе врать и скажу, что понятия не имею, когда у меня вновь появится время для подобных развлечений. Сейчас у нас напряжённая ситуация с Тайванем. Как видишь, я даже ночую в офисе, – устало объясняет мужчина, намекая на его суточное отсутствие дома.       Феликс крепче сжимает его в объятиях и запускает пальцы в чужие волосы, как бы говоря: «Всё хорошо. Я всё понимаю».       - Я купил много ягод, – игриво говорит Ли куда-то в пиджак мужчины. – Мне кажется, так много ягод и фруктов ещё никогда не было в нашем доме. Клубника, ежевика, малина, голубика, виноград, манго, дыня, мангостаны…       - Там ещё долго перечислять? – посмеиваясь, спрашивает Хван.       - О, да! – Феликс смеётся в ответ. – Кстати, на ужин у нас сегодня удон. Для него я тоже всё купил.       - Оу, – Хёнджин задумчиво замирает. – Я вообще-то привёз японскую кухню.       - Отлично. Тогда мне не придётся готовить.       Феликс любит японскую кухню. На самом деле, у него нет каких-то определённых предпочтений в еде, хотя европейская ему ближе всего.       - Значит, нам надо нагулять аппетит? – парень вдруг отодвигается и с прищуром оглядывает вытянувшееся лицо Хвана.       - Я нагуливал аппетит больше суток, детка, – оскорблённо отвечает тот, хоть его губы и дёргаются в улыбке. – Может, сжалишься надо мной?       - Но для ещё одной прогулки у тебя, определённо, найдутся силы, – Феликс игнорирует последний вопрос и плавно высвобождается из рук мужчины, медленно шагая назад.       Хёнджин успевает лишь непонимающе нахмуриться, и в следующую секунду Феликс разворачивается и срывается с места. Он бежит вниз по дорожкам настолько быстро, насколько ему позволяют тапочки и завязанное кимоно. Хван удивлённо широко улыбается, поражённо раскрыв глаза, и идёт быстрым шагом за парнем, не имея сил на бег. К тому времени, как мужчина спускается в самый низ, Феликс уже скрывается в конюшне, и Хёнджин останавливается на месте, убеждая себя, что это не то, о чём он думает. Но это оказывается именно то, потому что через пару минут Феликс выезжает из конюшни уже верхом на Фризской лошади в жокейских сапогах. В принципе, снаряжена была только лошадь – на парне были лишь сапоги и шпоры.       - Когда ты упомянул прогулку, я ожидал чего угодно, но… не это, – Хван шокировано рассматривает парня, который удерживает топчущегося коня на месте с помощью повода. Обнажённые ноги Феликса выглядывают из-под полы кимоно, и мужчина невольно засматривается на то, каким уверенным выглядит его возлюбленный в этот момент.       - Шевелись, – довольно ухмыляется Ли, дёргая подбородком. – Мы оба знаем, что мой Раф быстрее твоей Эльзы.       Хёнджин качает головой и всё же срывается на бег по направлению к конюшне. Феликс прав: его конь действительно быстрее лошади Хвана, несмотря на то что они одной породы. Эльза дожидается его в загоне уже в полном снаряжении, и Хёнджин наспех скидывает начищенные офисные туфли, чтобы натянуть жокейские сапоги, заправив в них брюки, и выводит лошадь за удила, закрывая калитку.       - Привет, красотка, – Хван ласково гладит животное по широкому носу и угощает её одним из яблок, лежащих в корзинке у стены. – Давно не виделись.       Эльза громко фыркает, приветствуя хозяина, и мужчина запрыгивает в седло.       Как только Хёнджин показывается на улице, выезжая из конюшни, Ли тут же срывается с места по направлению к открытым воротам.       - Йя! Йя! – кричит Феликс, пришпоривая коня, и тот сразу переходит на рысь.       Хёнджин успевает увидеть лишь шальную улыбку на губах парня и взметнувшееся в воздухе кимоно.       - Да, и этого я тоже не ожидал, – бормочет себе под нос мужчина. – Хэй! Хэй! – он бьёт лошадь хлыстом, и та, громко заржав, тоже срывается рысью с места.       Когда они только познакомились, Ли несколько раз упоминал о своей любви к лошадям и был искренне счастлив конным прогулкам, устраиваемым Хёнджином в качестве свиданий, а также конным скачкам в Арабских Эмиратах, на которых они присутствовали, когда отдыхали там. И уже будучи в браке, Хвану потребовалось лишь раз заикнуться о покупке их личных лошадей, чтобы для Феликса это стало чуть ли не навязчивой идеей. В конце концов, им двоим пришлось брать частные уроки по конному спорту, чтобы в будущем свободно управлять лошадью без помощи инструктора.       Феликс держится верхом изящно. Хёнджин всё ещё находится позади него, не в силах догнать без использования хлыста (его он бросил на землю ещё на территории резиденции), и наблюдает за тем, как его муж одними шпорами и криками переводит коня в следующий аллюр – галоп. В последнее время они выбираются на конные прогулки не так часто, как хотелось бы, но достаточно часто, чтобы Хван понял, что до Феликса ему ещё далеко.       Они сворачивают с широкой дороги на тропинку, протоптанную в поле, и несутся вверх в сторону холма, покрытого полевыми цветами. Волосы Феликса волнами плывут по потокам ветра, ударяясь о спину, а кимоно парашютом раскрывается над лошадью; его руки крепко обхватывают поводья, а телом он почти лежит на теле животного, синхронизируя их движения. В его глазах нет страха, несмотря на то что на нём ни каски, ни спецодежды, – лишь бесконечный восторг и жизнь.       Хёнджин нагоняет его уже почти на вершине холма, когда Ли сбавляет скорость и в итоге останавливается. Феликс гладит тяжело дышащего коня, жалея, что у него с собой нет угощения, чтобы отблагодарить Рафа за такой превосходный заезд.       - Я надеюсь, ты доволен, потому что мой аппетит разыгрался дальше некуда, и я уже готов съесть даже тебя, – без задней мысли заявляет Хван, поглядывая на парня слева от себя.       - Что, вид меня верхом настолько возбуждающий? – Ли ухмыляется, сверкая глазами.       - Вообще-то, я… – Хёнджин осекается, замечая, как его муж показательно вскидывает бровь. – Вид тебя всегда выглядит возбуждающе. Особенно сегодня, – Феликс довольно хмыкает и вновь отворачивается, устремляя завороженный взгляд на краснеющий горизонт. – Но дома на кухне нас дожидаются суши, а в погребе стареет вино, так что… – на распев произносит мужчина и нетерпеливо цыкает.       - Ммм… – довольно тянет Феликс, прикрывая веки. – Ты меня почти подкупил.       - И, если ты, наконец, накормишь меня, то, кто знает… Может, у меня хватит сил и на вечернюю программу прежде, чем я отключусь на ближайшие двенадцать часов, – Хёнджин делает вид, что не замечает боковым зрением, как зубы Феликса предвкушающе обнажаются в широкой улыбке.       - Ладно, я купился, – признаётся Ли, вздёрнув подбородок.       - Продажный, – беззлобно выдыхает Хван, победно ухмыляясь.       Они ещё несколько минут любуются закатом в тишине природы, наполненной щебетанием птиц и шелестом трав, и разворачивают лошадей, чтобы успеть вернуться в резиденцию неспешным аллюром по-светлу.       Раф и Эльза идут в ногу, негромко стуча копытами по щебёнке. У них сегодня выдался насыщенный вечер, но дома их ждёт такой же сытный ужин, как и у хозяев.       - Я в Париж улетаю. На неделю, – вдруг сообщает Феликс, кидая взгляд на мужа.       - Когда? – Хёнджин поворачивает голову на парня. Весь его настрой тут же пропадает, и он чувствует себя расстроенным.       Хван только вернулся домой после суток, проведённых на работе, а до этого на протяжении двух недель приходил поздно вечером, уставший и выжатый, и уходил с утра, иногда даже не дожидаясь пробуждения возлюбленного. И сейчас им снова предстоит расстаться.       - Послезавтра. Вечером, – Ли поджимает губы. – У меня две съёмки запланировано. Менеджеру удалось договориться поставить их на одной неделе, чтобы мне не пришлось мотаться туда-сюда несколько раз.       - Я могу полететь с тобой, – тут же выдаёт Хёнджин, ни о чём не думая.       - Ты не можешь полететь со мной, Джинни, – Феликс подбадривающе улыбается.       - Я не могу полететь с тобой, – виновато подтверждает он тихим голосом, вспомнив о своей работе.       - Это всего неделя. Ладно, возможно, чуть больше, но… – Ли нервно втягивает воздух сквозь зубы. – Как раз посвятишь всё свободное время работе. Можешь хоть ночевать в офисе!       Хёнджин невесело усмехается, наблюдая за их тенями на земле.       - Кто бы мог подумать, а! Великий и ужасный Хван Хёнджин будет скучать по своему мужу, пока тот покоряет Париж! – Ли играет бровями, пытаясь разбавить обстановку.       - Я не ужасный, – наконец, улыбается мужчина.       - Ты не ужасный, – тихо соглашается Феликс, обводя нежным взглядом лицо мужа.       Мгновение они общаются без слов, выражая свои чувства в трепетных взглядах, и возвращают глаза на дорогу.       - Я пригласил к нам Чана и Чонина, – воодушевлённо сообщает Ли. – Завтра к вечеру должны приехать.       Феликс познакомился с Чонином на работе, когда они прошли кастинг в модный дом Pierre Cardin. Это стало большой заслугой – стать корейской моделью под предводительством столь известного модельера. И, когда Ли перебирался в Корею к Хёнджину, он не думал, что Айен решится поехать с ним. У Чонина не было того, за что бы он мог зацепиться в Корее, но потом Хёнджин познакомил его с Бан Чаном, и всё встало на свои места.       - А твоя мама? – Хван вопросительно смотрит на парня. – Ты говорил, она прилетит в ближайшее время.       - Сказала, что я должен был предупредить её раньше о своей командировке. Сейчас она не может там всё бросить и махнуть к нам, – Феликс поджимает губы.       - Я уже миллион раз говорил ей уйти с работы и перебраться к нам, – устало выдыхает Хёнджин. – Ездила бы на отдыхи, выращивала цветы в своём личном саду и приезжала в гости хоть каждые выходные…       - Хёнджин, – терпеливо начинает Феликс, – она знает, что мы можем обеспечить её всем, что её душа пожелает, но никогда не попросит об этом. Мы и так присылаем ей деньги каждый месяц, а потом я ругаюсь с ней целый час по телефону, потому что «Ликси, зачем так много?! Это космические деньги, я за две зарплаты столько не получаю!» – Феликс забавно копирует свою мать, округляя глаза. – Понимаешь?       - Нет, я всё-таки попытаюсь ещё раз с ней поговорить в следующий раз, когда она приедет, – хмурится мужчина.       Ли улыбается непосредственности Хёнджина.       - Она и так считает тебя лучшим зятем на свете и слушается тебя почти во всём, но никогда не оставит Австралию ради безоблачной жизни здесь с нами, – Феликс усмехается, наблюдая за тем, как смущённо вытягивается лицо его мужа.       - Я её не понимаю.       - Согласен.       Когда огненно-красный солнечный диск касается горизонта, супруги уже заводят лошадей в конюшню. Территория резиденции мягко подсвечивается софитами, установленными по периметру дорожек. Феликс скрывается в ванной, чтобы принять душ, а Хёнджин спускается на минус-первый этаж в погреба найти подходящее их сегодняшнему ужину вино…

***

      Хёнджин всегда искренне верил в судьбу. Несмотря на образ чёрствого, непоколебимого и принципиального человека, в душе у него всегда теплилась надежда на тот самый зелёный огонёчек из «Великого Гэтсби».       Великий Гэтсби. Хёнджин очень любил это произведение, но превращаться в Гэтсби боялся. Хотя их истории удивительно похожи: армия, поиск себя, попытка отвоевать потом и кровью место под солнцем и, наконец, несметные богатства. Лишь одно отличало их друг от друга – Хёнджин делал это не ради признания, а ради себя.       И в эту суку-судьбу он верил с самого детства. Даже когда его родители сгорели при пожаре в собственном доме, а он узнал об этом лишь через две недели, потому что был на фронте; даже когда люди, с которыми он сражался бок о бок предавали его, и он оказывался на самом дне, снова и снова; даже когда его невеста за месяц до свадьбы изменила ему и предпочла стилиста, которого Хёнджин оплачивал ей каждый божий день, не считая денег.       Так надо.       Всё, что ни делается, – всё к лучшему.       Он повторял это из раза в раз, и, если честно, его терпение держалось на божьем слове к тридцати годам. Он второе лицо Южной Кореи после президента, с ним здороваются на улице и пишут в американских газетах и журналах, его заводы по производству оружия входят в десятку лучших по всему миру, а ради чего всё это, он до сих пор не нашёл. Он благодарен всем, кто помогал ему добраться до нынешней вершины, но смотреть с неё на горизонт в одиночестве ему совсем не хочется.       Поездка во Францию была не судьбоносной, а вполне себе запланированной. Уже второй год Южная Корея стремится заключить с Францией договор и принять конвенцию, но та боится идти на столь серьёзные шаги, поэтому было принято решение надавить на французов через население. Как только народ Франции признает в корейцах союзников, властям ничего не останется, кроме как согласиться, не опасаясь протестов и восстаний. Хёнджин знал, как вести себя с современным обществом – сам себя же он продвигал подобным образом несколько лет назад.       Кинуть весточку о визите, дать парочку интервью нужным журналистам и посетить ближайшее известное мероприятие, чтобы о нём знало всё население любых возрастов, включая молодёжь. И дело в шляпе, как говорится. Он летел во Францию с чувством, будто отправляется в отпуск, а не в командировку, честное слово!       С Пьером Карданом ему удалось встретиться лично за пару дней до показа. К тому моменту он уже успел пообщаться с журналистами, поэтому оставшиеся дни здесь собирался полностью посвятить отдыху. Модельер, конечно же, предоставил ему место в первом ряду, почтительно пожимая руку. Хватило часа, чтобы почти вся Европа знала, что Хван будет присутствовать на долгожданном показе модного дома. Более того, Кардан настоял на том, чтобы Хёнджин появился на мероприятии в их брендовом костюме, пошитом буквально за сутки и доставленном прямиком на проспект Монтень в «Hotel Plaza Athenee».

Put your hand on my Shoulder – Paul Anka

      Сидя в первом ряду и переговариваясь с известной актрисой, Хёнджин расслабленно покачивает правой ногой, закинутой на левую, рассыпается в улыбках и комплиментах. Девушка очень красивая, Хван не раз видел её лицо на рекламных щитах, но, что намного важнее, с ней действительно интересно общаться, поэтому время до начала показа пролетает незаметно.       А за кулисами его дожидалась судьба.       Феликс заранее посмотрел, где сидит Хёнджин, чтобы при возможности смотреть только на него. Впервые он шёл по подиуму едва ли не с подкашивающимися коленями, хотя был босиком. В свою очередь, Хван тоже смотрел только на Феликса: другие модели были для него на одно лицо. Одежда была красивой, сшита очень качественно. Было видно, что на каждую вещь было потрачено немало времени и чужого ручного труда. Но Хёнджин восхищался всеми этими нарядами только на Феликсе.       Они оба с придыханием ждали банкета по окончании показа, надеясь встретить там друг друга. Хван ещё даже не знал имени юноши, но почему-то ему казалось, будто они знакомы едва ли не всю жизнь.       Пьер Феликса обожал почти как собственного сына. Он всегда, с первой минуты, восхищался его ангельской внешностью, которую считал идеальной, согласно собственным стандартам. Благодаря Кардану, Феликс посетил почти все страны Европы и даже Россию, поэтому всегда очень почтенно и вежливо относился к модельеру, как к своему наставнику. И банкеты Ли не пропускал никогда. Даже когда он хотел незаметно уйти домой, валясь с ног, Пьер вылавливал его в гримёрной и настаивал остаться.       А сегодняшний банкет он посетить обязан. Не только по просьбе модельера, но и по собственному желанию.       В банкетном зале пахнет благовониями, ароматическими свечами, расставленными на маленьких столиках, и смесью дорогих парфюмов, шлейфом тянущимися за гостями. Хёнджин потягивает второй бокал шампанского, и его тело расслабленно, а левая рука покоится в кармане брюк. Кардан знакомит его со своими дизайнерами и художниками, и они ведут непринуждённую беседу, но боковым зрением Хван высматривает в толпе то изящество, которое он увидел на подиуме.       Когда мужчина остаётся один и ставит бокал на поднос к официанту, он вновь внимательно осматривает зал и…       Увидев его, Хёнджин обомлел: Феликс выглядел совсем иначе. Макияж был полностью смыт с лица, обличая россыпь очаровательных веснушек; на губы нанесён лёгкий коралловый тинт, волосы были распущены и ниспадали водопадом по плечам и ключицам. И образ Феликса не имел ничего общего с той одеждой, которую он представлял во время показа. Несмотря на усталость (а Хёнджин уверен, что юноша валится с ног от переутомления), на ногах Феликса изящные ботильоны на среднем каблуке и тёмно-синие брюки-клёш на высокой посадке, подчёркивающие его тонкую талию и длинные ноги. Образ дополняли полупрозрачная чёрная кофта из ткани в мелкую сетку со вставками переплетения толстых лент, прикрывающих соски и частично живот, и свободный укороченный пиджак того же цвета, что и брюки. Руки юноши были обтянуты тонкими полупрозрачными чёрными перчатками и незаметно подрагивали. Однако Хёнджин заметил – он смотрел на Феликса неотрывно и отвлёкся лишь раз, чтобы взять два бокала у официанта.       - Вы устали? – Хван появляется незаметно сбоку от Феликса, и тот слегка вздрагивает от неожиданности.       - Вовсе нет, – Ли застенчиво улыбается уголками губ, двумя руками вцепляясь в свой клатч и прижимая его к телу.       - Выпьете со мной? – Хёнджин ждёт пару секунд, Феликс наконец кивает, и лишь после этого протягивает парню шампанское.       Руки юноши всё ещё ощутимо трясутся, это особенно заметно, когда он держит бокал и аккуратно чокается с Хваном. Феликс смущён – это видно невооружённым глазом. Он так сильно хотел познакомиться с Хёнджином, а теперь не знает, что делать.       - Здесь очень вкусное шампанское, – замечает Хван, оценивающе оглядывая жидкость, плещущуюся в бокале.       - Брют. Шардоне. Прямиком из провинции Шампань, – Феликс ухмыляется. – Мсье Кардан предпочитает настоящее шампанское, а не игристые вина.       - Никогда не пробовал, – честно признаётся Хёнджин полушёпотом.       Феликс широко улыбается, обнажая зубы и прикрывая рот ладошкой. Хван зависает на несколько секунд, впитывая в себя эту завораживающую, сверкающую улыбку. У Феликса ровные белые зубы и пухлые губы в виде бантика, глаза с пышными ресницами. Хёнджин задумывается, не пьян ли он, не показалось ли ему, потому что такого совершенства он не встречал за всю жизнь ни в одной точке мира.       - У вас очень красивая улыбка, – мягко произносит Хван, внимательно смотря на парня и с удовольствием наблюдая за стремительно краснеющими щеками, покрытыми веснушками. Ли несколько раз моргает, не зная, как отреагировать на столь открытый комплимент.       - Спасибо, – едва ли не заикаясь, шепчет он.       - Хван Хёнджин, – мужчина протягивает свободную ладонь.       - Феликс, – юноша отвечает на рукопожатие. – Ли Феликс.       Хёнджин аккуратно сжимает чужую руку и с непередаваемым трепетом осознаёт, что ладонь Феликса почти полностью пропадает под его пальцами, настолько она миниатюрная.       - Феликс, вы сами из Кореи? – с интересом спрашивает мужчина.       - Я бывал там в детстве, но нет, я из Австралии, – отвечает ему по-корейски Ли и смущённо улыбается, замечая вытянувшееся лицо Хвана.       - Но язык всё же знаете, – Хёнджин прищуривает глаза.       - Ну… Я ездил к бабушке каждое лето в Пусан и неплохо начал говорить на нём, но потом мы перебрались в Канаду, и больше я в Корее не бывал, – юноша поджимает губы.       - О, так вы и в Канаде успели пожить?       - Да, можно и так сказать, – Феликс приподнимает уголки губ.       Они проводят вместе весь вечер до окончания банкета, разговаривая обо всём, что приходит в голову, и стараясь избегать личных тем, хотя из раза в раз всё скатывается именно к ним. Почему-то обоим очень хочется открыть всю свою душу сразу, ничего не утаивая, но парни понимают, что делать этого пока не стоит хотя бы из-за правил приличия.       Когда они допивают по второму бокалу, Феликс становится ещё более разговорчивым.       - Кажется, я пьян, – сконфуженно бормочет юноша, прикладывая холодную ладонь к своей горячей щеке. – Думаю, мне пора ехать домой. Мне было очень приятно встретиться с вами, Хёнджин, – Ли в который раз за вечер лучезарно улыбается.       - Позвольте мне подвезти вас, – с надеждой произносит Хван. – Не хочу с вами расставаться, – уже тише прибавляет он.       Возможно, он тоже пьян. Возможно, они оба.       - Хёнджин, я… – в глазах у Феликса внезапно появляется растерянность и даже страх.       - Я просто хочу подвезти вас, ничего такого, – мужчина приподнимает руки ладонями наружу.       Неужели Феликс подумал, что…       - Хорошо. Благодарю, – юноша расслабляется и кивает.       Они покидают банкет и выезжают на оживлённые ночные улицы Парижа. Хёнджин садится рядом с Феликсом на заднем сидении, и Ли неожиданно называет название отеля, в который ему нужно.       - Вы живёте в отеле? – Хван удивлённо округляет глаза.       - Как ни странно, но да, – парень застенчиво улыбается. – На самом деле, я сейчас ищу новую квартиру, поэтому пока что моё временное жильё – это отель.       Феликс на тот момент ещё не знал, что в новую квартиру в Париже он так и не переберётся.       Проезжая мимо Эйфелевой башни, Ли вдруг поворачивает голову к мужчине.       - Хёнджин, а вы до этого были во Франции?       - Был. Но всегда по работе, – Хван досадно поджимает губы.       - А в этот раз? Тоже по работе?       - В какой-то степени, – мужчина усмехается. – Никогда не поднимался на Эйфелеву башню, кстати. Видел её только из окон автомобиля, когда мимо проезжал, – он с интересом наблюдает за реакцией парня.       - Вы серьёзно? – Ли старается подавить собственную улыбку, забавно нахмурив брови.       - Абсолютно, – Хван уверенно кивает. И, пока Феликс придумывает, как выразить своё негодование, Хёнджину в голову внезапно приходит странная мысль, и он краснеет. – Феликс, а вы… Вы бы согласились прогуляться со мной завтра с утра? – лицо Феликса вытягивается в искреннем удивлении. – Я был бы не против подняться на Эйфелеву башню. С вами. И отведать местной кухни. Что у вас там едят? Круассаны? – Хёнджин улыбается, избегая внимательного взгляда парня. – Если вы, конечно, не заняты.       - Я бы согласился, – тихо отвечает Ли, и его глаза ангельски сверкают в полумраке машины.       - Хорошо.       - Хорошо.       Они растерянно отворачиваются в разные стороны и с глупыми улыбками разглядывают пейзаж за окном.       Их тихие «Доброй ночи, Феликс» и «Доброй ночи, Хёнджин» звучат немного приглушённо, когда швейцар при отеле открывает дверь со стороны Ли. Хван до последнего смотрит юноше вслед, слыша его стук каблуков, и запрещает своему личному водителю отъехать, хотя за ними поток других машин, которые так же высаживают посетителей отеля. Феликс толкает огромную массивную дверь и вдруг оборачивается, кидая взгляд на тонированное стекло автомобиля, за которым, он знает, сидит Хёнджин и неотрывно наблюдает за ним.       Ли проходит по широкому холлу, освещённому огромной люстрой в стиле барокко и несколькими торшерами, в какой-то прострации и дружелюбно кивает администратору за ресепшном, который уже хорошо его запомнил. В номере парень с блаженным стоном скидывает с себя ботильоны и опускает стопы на ровную поверхность ковролина, мечтая сейчас только об одном – о горячей ванне с пеной. Он звонит на ресепшн и по-французски коротко просит принести ему два дополнительных геля для душа.       Пока Феликс дожидается стука в дверь, он в полумраке комнаты стоит у окон и разглядывает улицу с десятого этажа. Алкоголь уже почти выветрился из его организма, и мысли постепенно приходят в норму, позволяя размышлять более детально.       Феликс был очарован. Он не чувствовал себя подобным образом уже несколько лет. Его мозг полностью отказывался принять тот факт, что за ним сегодня весь вечер ухаживали так, словно он попал в сказку. По правде, Хёнджин не делал ничего показушного и экстраординарного. Он просто был… джентльменом.       Юноша мечтательно улыбнулся, наливая себе в кружку кипяток и забрасывая туда пакетик чая «English breakfast».       У него, конечно, были отношения. Самые первые случились в пятнадцать до переезда в Канаду, в которых он осознал, что девушки его в романтическом ключе не интересуют. Потом в двадцать лет он познакомился с парнем, будучи в Штатах, куда перебрался почти сразу после совершеннолетия. На тот момент Феликс уже заключал какие-то мелкие контракты с рекламными агентствами и таким образом держался на плаву. Парень был его фотографом, и притяжение между ними заискрило после первого щелчка камеры. Впоследствии, он затащил Феликса в Париж и отправил на кастинг в Pierre Cardin. Их отношения сложно было назвать серьёзными: они не признавались друг другу в чувствах, не ходили в кино или что там обычно делают на стандартных свиданиях. В конце концов, тот парень вернулся в Америку, и они больше не общались.       После него Феликс перешёл на одноразовые связи, коих в мире большой моды было до чёрта много. Его хотели многие, и он этим бессовестно пользовался. Но со временем, поумерив свой пыл, он стал разочаровываться в том, что все те богатые мужчины, дарившие ему любовь всю ночь, утром становились холодными и безразличными, надевая обратно обручальное кольцо и светя экраном блокировки телефона, на которой находилась огромная фотография его с женой и тремя детьми.       Это перестало приносить Ли должное удовольствие. Никто не видел в нём живого человека – лишь ангельскую внешность и превосходные навыки в постели. В определённый момент он достиг того возраста, когда прошлое стало по-настоящему прошлым: пожелтевшим, пыльным и бесконечно далёким. Юноша понял, что уже прожил безвозвратную часть своей жизни, и в ней не было безграничной и всепоглощающей любви, о которой он так молился в подростковом возрасте. Феликс вновь стал искать серьёзные долгосрочные отношения, но все они заканчивались, так и не начавшись.       А сегодня вот случился Хёнджин.       Феликс блаженно прикрыл глаза, ощущая, как горячая вода обволакивает его напряжённое тело, а кончик носа касается пены.       Он примерно знал, кем является Хван: новости парень смотрел регулярно. Государственный деятель, политик, бизнесмен, бывший военный. У Хёнджина богатое прошлое даже в Википедии, что уж говорить о личной жизни. Но в реальности он оказался совсем не таким, каким Феликс его представлял первоначально. Он оказался… человечным. Феликсу не приходилось до этого общаться с чиновниками или ещё какими-то людьми с верхушки, но он представлял их у себя в голове, как тех, кто заведён думать лишь о работе. За весь вечер Хван ни разу не затронул тему своей работы. Но дело, конечно, было не в этом. Просто Хёнджин с искренним интересом слушал то, что рассказывал ему Феликс о мире моды, о том, как попал в Pierre Cardin, о том, какие достопримечательности есть в Австралии и Канаде. Он слушал, задавал вполне уместные уточняющие вопросы, а потом комментировал то, что услышал. Феликсом интересовались, как личностью. И для него это многое значило.       Утром Ли проснулся, когда стрелка часов почти перевалила за десять. Его разбудил стационарный телефон, расположенный на прикроватной тумбочке. Не открывая глаз, юноша протягивает руку и прикладывает трубку к уху.       - Oui? – сонно хрипит Феликс.       - Bonjour, monsieur Lee! Un message vous a été laisse! – дружелюбно оповещает девушка на том конце.       - Qui?       - C’est monsieur Hwang, – Феликс распахивает глаза и прижимает трубку ближе, приподнимаясь на свободном локте и опираясь им в мягкий матрас.       - C’est à quel sujet?       - Il vous a dit de prendre votre petit-déjeuner, – юноша удивлённо вскидывает брови. – Il arrivera à deux heures précises, – Ли тут же вспоминает о вчерашней договорённости пойти на свидание.       Свидание? Теперь он называет это свиданием, хорошо.       Феликс дёргается, когда вдруг слышит стук в дверь, резко поворачивая голову в сторону звука.       - Je suis désolé, je dois y aller. Merci beaucoup! – быстро проговаривает юноша и, не дожидаясь ответа девушки, вешает трубку.       Он неуклюже выпутывается из огромного одеяла, спрыгивает на пол и быстро семенит босиком по ковру, на ходу поправляя задравшуюся шёлковую рубашку и такие же шорты. Открыв дверь, Феликс сперва пугается, а потом вытягивается ближе, пытаясь рассмотреть человека перед собой, спрятавшегося за огромным букетом.       - Мсье Ли? – парень в форменной одежде отеля поворачивается боком, чтобы видеть Феликса. – На ваше имя была оставлена посылка сегодня утром. Мне поставить букет в номере?       Только сейчас юноша замечает наполненную водой вазу, стоящую рядом с его ногами. Он раскрывает дверь шире и отходит в сторону.       - Да, пожалуйста.       Консьерж перекладывает букет в одну руку, в другую берёт вазу и проходит в комнату по направлению к большому комоду с зеркалом напротив кровати. Он желает Феликсу хорошего дня, получает в ответ рассеянный кивок и уходит.       Ли будто бы неуверенно подходит к цветам и внимательно их разглядывает. Это был огромный… нет, громадный букет голубых пионов, выглядящий настолько роскошно, что юноша боялся к нему прикоснуться. Лишь через минуту любования он нерешительно протягивает пальцы к маленькой открытке с посланием, на которую всё это время опасался посмотреть. Он не знал в тот момент, чем именно руководствовался, но почему-то смущённо прижал эту маленькую записку к носу и глубоко вдохнул.       О, Всевышний, этот кусочек картона пахнет вчерашним парфюмом Хёнджина!       Феликс неосознанно закатывает глаза и, испугавшись, одёргивает себя, пытаясь вернуться на землю. Он прерывисто вздыхает и, наконец, раскрывает открытку.       «Я не сказал этого вчера, поэтому не придумал ничего лучше, чем прислать вам цветы. Спасибо за вчерашний вечер, Феликс. У вас очень красивая улыбка.»       Юноша краснеет пуще прежнего и откладывает открытку в сторону, вновь переводя взгляд на пионы. Да что ж это такое!       Феликс примерно понимал, что из себя будет представлять их предстоящая прогулка, поэтому подобрал образ наподобие вчерашнего. В его гардеробе было ну очень много роскошной одежды. При этом по магазинам он практически не ходил: вся она была либо с фотоссесий, либо в подарок от воздыхателей. Ли недолго выбирал, что надеть, и, в конце концов, выбор пал на брючный чёрный костюм с огромным треугольным вырезом на спине и лоферы на толстой грубой подошве. Волосы парень собрал в объёмный небрежный пучок, оставив пряди от чёлки обрамлять его лицо.       Ровно в два Феликс выходит из лифта на первом этаже отеля, нервно сжимая пальцами ремешок сумки от Coach.       Хёнджин стоит к нему спиной и общается с каким-то парнем примерно своего возраста. Он в неизменно строгом брючном костюме, и Феликс замедляет шаг, давая себе возможность полюбоваться длинными ногами, широкой ровной спиной, аккуратно зачёсанными волосами. Видимо, Хван чувствует чужой взгляд, потому что, когда Ли оказывается в паре метрах от него, резко поворачивает голову.       - Добрый день, – тихо здоровается Феликс, переводя взгляд с Хёнджина на парня рядом с ним и обратно.       - Я подожду вас в машине, – незнакомец вдруг дружелюбно смотрит на Феликса, кланяется и уходит.       Хёнджин без стеснения очерчивает силуэт юноши глазами, выражающими полное восхищение и завороженность. Феликс чувствует себя обнажённым под этим взглядом и стремительно краснеет.       - Сегодня вы выглядите так же прекрасно, как и вчера, – тихо подмечает Хван, убирая руки в карманы. Словно хочет прикоснуться, но сдерживает себя любыми способами. Он освобождает юношу от нужды отвечать и тут же продолжает. – Я долго думал, куда вас пригласить, но пришёл к выводу, что в Париже всё-таки живёте вы, а не я. Может, подскажете, где здесь подают вкусный кофе со столиками на улице? – он приподнимает уголки губ и прищуривает глаза. – Погода просто чудесная, можно посидеть снаружи.       Феликс улыбается и сразу накидывает несколько вариантов, куда именно они могут отправиться, и вскоре оба решают, что лучше доехать до восьмого округа. В машине Хёнджин говорит о том, что хотел бы всё-таки подняться на Эйфелеву башню и побывать в Лувре, а вечером сходить в ресторан, который выберет Феликс. На высказывание Ли о том, что в Лувр так легко не попасть без очереди, Хван лишь улыбается и отвечает: «Это легко решаемо».       Машину с водителем они оставляют на одной из платных стоянок и около пятнадцати минут просто идут по улице в поиске пекарни. Люди и автомобили здесь классом выше. Феликс рассказывает, что в восьмом округе живут преимущественно состоятельные горожане и постоянно гуляют туристы. В какой-то момент юноша вдруг вскидывает руку и показывает пальцем куда-то между домами, широко улыбаясь: «А вон Елисейский дворец!» Хёнджину жаль, что сейчас глаза юноши скрыты солнцезащитными очками от Versace с толстыми дужками сделанными под золото и он не может видеть того восторга, который наверняка отражается в его взгляде. Пекарня, как ни странно, самая обычная. Ну, насколько она, по крайней мере, может быть обычной в районе Елисейских полей… В общем, выглядит так же, как и любая другая классическая пекарня с огромным ассортиментом выпечки и горячих напитков.       Они заказывают, конечно же, круассаны, потому что Хван без остановки твердит, что обязан попробовать настоящие французские круассаны в французской пекарне в центре Франции. Возможно, круассаны на самом деле были особенными, а возможно, Хёнджин был преисполнен мыслью, что он ест их именно здесь, но выпечка ему показалось невероятно вкусной. Возможно, он был очарован Феликсом, поэтому, даже если бы ему принесли сырое тесто, он бы съел всё до последней крошки и попросил ещё.       - Феликс, расскажите поподробнее, как вы оказались во Франции, вообще, – с интересом спрашивает Хёнджин, делая глоток горячего кофе. Булочки уже съедены, и пара просто наслаждается палящим солнцем, лёгким майским ветерком и запахом пекарни и кофе.       - Ну… – Феликс снимает очки, складывая дужки и откладывая их на стол перед собой. – Когда мне было шестнадцать, родители сказали, что мы в срочном порядке перебираемся в Канаду. Отца приглашали на новую должность там. Обещали платить почти в два раза больше. Он съездил в командировку на пару месяцев, вернулся и… сказал, что мы переезжаем, – юноша хмурит брови, опуская задумчивый взгляд в скрещенные колени под столом. Хёнджин неосознанно подаётся вперёд, стараясь считать непонятные эмоции, отражающиеся на чужом лице. – Мы прожили там весь август. Мне нужно было переходить в десятый класс, но… родители внезапно отдали меня в воскресную католическую школу-интернат, – незаметно для Хёнджина, Феликс изо всех сил сжимает ладони, сложенные на бёдрах, в кулаки, впиваясь в кожу ногтями. – Через два года я выпустился, и мама сильно заболела. Мне нужно было искать работу, а я почти ничего не умел. Поэтому практически на мели отправился в США на поиски хоть каких-то денег, забрав маму с собой. Остаться в Канаде я просто… не мог, – Ли поднимает голову и растягивает губы в самой фальшивой улыбке. – Ну, а там я чудом попал в модельный бизнес и через пару лет перебрался во Францию. Конец.       Феликс с глазами, полными страха, ожидает реакции мужчины, прижимая кулаки к бёдрам сильнее.       - Католическая школа? – в замешательстве спрашивает Хван. – Почему не обычная?       - Это не самая приятная история. Не думаю, что вам будет интересно, – отмахивается Феликс, отводя взгляд в сторону.       - Мне интересно, – тихо, но твёрдо произносит Хёнджин, снова устанавливая зрительный контакт с парнем. – Правда.       Ли тяжело вздыхает, со свистом втягивая воздух через нос.       Не понятно, что двигало ими в тот момент. Что двигало Феликсом. Но он почему-то доверял Хёнджину, как никому ещё за всю жизнь. Поэтому рассказал.       - В Австралии родители совершенно случайно узнали о том, что я гей, – начинает юноша. – Реакция их была… неоднозначной.       Феликс ставит свою сумку себе на колени и начинает в ней рыться, а через несколько секунд внезапно достаёт оттуда сигареты «Parliament». Хороший выбор.       - Вы курите? – в лёгком удивлении приподнимает брови Хван.       - Сказать вам процент курящих во Франции? – с усмешкой спрашивает Ли, зажимая сигарету меж губ и параллельно ища зажигалку в недрах сумки. Хёнджин поджимает губы, склонив голову, и показывает, что в ответе не нуждается. – Знаю, что у вас в Корее непринято, да, – кивает несколько раз Феликс и, наконец, подкуривает сигарету.       Хёнджина это не отталкивает. Он даже с восхищением наблюдает за тем, как юноша делает первую затяжку, отрывает сигарету от губ, зажав её между средним и указательным пальцами, пододвигает ближе к себе хрустальную пепельницу, после чего делает глоток кофе из своей чашки.       - Так вот, родители узнали, – продолжает свой рассказ Феликс. – Почти ничего мне не сказали. Не было каких-то поучительных бесед, особых разговоров. Ну, знаете… – Феликс делает ещё одну глубокую затяжку, немного морщась. – Когда сын в детстве увлекается не футболом и машинками, а танцами и мягкими игрушками, родители должны как-то… насторожиться, наверное.       Хёнджин не знал. Он в детстве увлекался оружием и боевыми искусствами, а его младший брат – природой. В итоге, кстати, стал зоологом. А Хёнджин – военным.       - Мои этому значения не придавали. А потом вот в шестнадцать всё узнали, – Феликс устремляет тяжёлый взгляд в сторону тротуара вдоль дороги. – Зря я тогда принял это за их смирение, – юноша затягивается и аккуратно сбрасывает пепел. – Отец мой был с детства под большим влиянием своей матери, моей бабушки. А она набожная до чёрта. И вот, когда обо мне узнали, отец сразу поделился этим с моей бабушкой. И она внушила ему, что меня надо лечить, – Феликс нервно улыбается. – Не знаю, что хуже: попасть в психбольницу или в воскресную школу, – Хёнджин в замешательстве хмурится, внимательно наблюдая за Феликсом и вслушиваясь в каждое слово. – Мы переехали в Канаду, и меня упекли в этот католический интернат. Мама была несогласна с отцом с самого начала. Ей эта идея не нравилась так же, как и мне. Но сделать она ничего не могла из-за отца и бабушки. После нескольких месяцев моей... учёбы в той школе у мамы начались проблемы с давлением на почве нервов. Она хотела развестись с отцом, чтобы забрать меня, но тот сказал, что развода ей не даст, как и денег на лечение, если она уйдёт. И она осталась. Лечение плодов особых не давало, потому что видеться она стала со мной реже и сильно переживала из-за этого. Отец и вовсе не приходил, – Феликс равнодушно пожимает плечами, выбрасывая окурок в пепельницу и доставая новую сигарету. – После совершеннолетия я выпустился оттуда, заверил маму, что смогу сам найти деньги, и добился её развода с отцом. Через некоторое время смог отправить её на лечение в Швейцарию.       - И как вы учились в том… интернате? – неуверенно спрашивает Хёнджин.       У Феликса кровь в венах холодеет. Он трясущимися руками подкуривает сигарету лишь с третьей попытки и затягивается так сильно, что глаза слезятся.       - Феликс? – откуда-то издалека. В ушах белый шум.       Удар.       Феликс вздрагивает, поднимая испуганный взгляд на Хёнджина. Мужчина пугается этого мёртвого взгляда.       - Не очень хочется это вспоминать, – улыбается Ли, отмахиваясь. – Мне не нравилось там учиться, – Хван недоверчиво прищуривается, но кивает. – Думаю, можно уже идти. Пройдёмся до Лувра? – Феликс улыбается.       Хёнджин заторможенно улыбается в ответ, и они уходят, оставляя щедрые чаевые.

***

      Феликс тихо заходит в класс, здоровается с учителем и садится за парту, превозмогая боль. Солнечные лучи льются сквозь резные высокие окна и струятся по каменному полу. «Закон Божий» лежит на столе огромным кирпичом, и юноша чувствует себя этим самым столом, который придавили.       Он не знает, сможет ли дожить до конца урока, не потеряв сознание от боли. Перед глазами чёрные пятна, в ушах белый шум, голова кружится, а покрытое испариной тело холодное, словно кусок льда. Он ненавидит этот жёсткий деревянный стул, этот деревянный стол, эту чёрную сутану на учителе, выглядящем как грозовая туча в этом наполненном светом кабинете.       Учитель просит встать со своих мест для чтения молитвы (третьей за этот чёртов день), а Феликс в мыслях молится лишь о том, чтобы это здание сгорело к дьяволу. Он может прочесть эту молитву с закрытыми глазами, даже если его разбудить посреди ночи, но сейчас задыхается через каждые два слова и напрягает голосовые связки, чтобы его слышали в гуле других голосов.       Ли на трясущихся коленях садится обратно за парту, прикрывая глаза и стискивая зубы до скрипа.       Нужно продержаться.       Бёдра и ягодицы Феликса исполосованы в кровь, и, когда он увидел свою кожу вчера в зеркале, ему вновь стало плохо лишь от вида. Юноша не помнит, за что он провинился. Его так долго били, что в процессе он и забыл, что стало причиной. Лишь вновь и вновь повторяли такое ненавистное «Покайся, Феликс». Эти слова он слышал сквозь туман и собственные крики. Они будто выползали из-за углов тёмной комнаты, медленно текли по полу и забирались на кушетку, обволакивая слух завораживающим, вселяющим страх шёпотом, словно змея.       Ли выходит из класса бледный, как белый лист, и удивляется, что не отключился в процессе занятия. Одноклассники вскользь спрашивают, всё ли у него хорошо, но делают это тихо и незаметно для учителей и других церковных служителей, чтобы не навлечь на себя ту же учесть, что и Феликс вчера. Может, они помнят, за что его наказали?       Феликс держится из последних сил под конец дня, потому что знает, что в спальне лежит его друг, которому намного хуже, чем ему. Детям, которые не выходят на службу с утра, особо никто не помогает, пищу на подносе не приносит. Поэтому Ли нужно чудесным образом стащить с ужина дополнительную порцию и накормить того бедного парня, который провёл в постели весь день в бессознательном состоянии. В их школе это грех. И если Феликс попадётся… Юноша с трудом проглатывает кусок варёной курицы. Об этом лучше не думать.       Ему удаётся остаться незамеченным, сливаясь с потоком других учеников, когда он покидает столовую, и мальчик быстрым шагом направляется в спальню. Шестнадцать кроватей, стоящие в несколько рядов, покрытые жёлто-белыми выцветшими одеялами выглядят немного жутко, хотя за несколько месяцев можно привыкнуть. Феликс не привык. Он всё ещё в ужасе смотрит на парней, которые называют это здание своим домом, обосновывая это тем, что их место рядом с Богом. Это место не похоже на Божье пристанище – оно похоже на дьявольскую обитель. Окна причудливых форм, стремящиеся ввысь, холодные каменные стены и такой же пол; иконы, висящие над кроватями на стенах. Здесь страшно.       - Джисон, – тихо зовёт парня Феликс, легонько толкая в плечо.       Друг не с первого раза отзывается на своё имя и приходит в себя лишь через минуту. Он мутным взглядом наблюдает за Ли и не сразу воспринимает фразу «Я принёс тебе поесть». Феликс подмечает, что за день мальчику стало только хуже. Он опускает глаза на жестяной таз с водой около кровати с плавающим в нём льняным полотенцем, служащим компрессом. Джисон наверняка был не в состоянии, чтобы менять себе компрессы. Феликс вымачивает тряпку, складывает в несколько слоёв и заботливо кладёт её на лоб парня. Он пугается чрезмерно высокой температуре тела и испарине, которая покрывает каждый сантиметр чужой кожи. Только сейчас он замечает, что мальчика мелко трясёт. У него началась лихорадка.       - Джисон, тебе нужно поесть, – жалобно тянет Ли, понимая, что аппетита у парня совсем нет, но его организм сильно ослаблен, и ночью всё может стать только хуже.       Джисон мычит что-то неразборчивое, приоткрывая синеватые губы. Феликс помогает другу принять какое-никакое сидячее положение и подносит к его губам кружку с молоком. Мальчик глотает жидкость через раз, часть проливается мимо, но это уже что-то. С курицей и кашей выходит чуть сложнее: Ли удаётся скормить парню лишь несколько ложек, после чего тот устало вновь ложится на спину, морщась от боли, и через пару секунд отключается. Феликс меняет нагревшийся компресс, берёт мальчика за мокрую ладонь и садится рядом. Он прикрывает глаза и мысленно молится. В бесчисленный раз за день.       Джисон ненамного младше Ли: ему пятнадцать, а Феликсу скоро семнадцать. Феликс не понимает, почему наказания в этой школе нельзя распределить по возрасту. Джисон подвергся самому худшему – порке всего тела. Особенно спины. Ли пока что только однажды испытал на себе этот вид наказания и всё ещё боится вспоминать тот день. Все, кому оно уготовлено, идут в заветную комнату карательной меры, прощаясь с жизнью. Некоторых даже загоняют туда силой в несколько рук, когда мальчики в надежде хватаются ногтями и пальцами за углы стен, пока их тащат на расправу. Ли знал, что лучше не сопротивляться, иначе наказание будет длиться дольше положенного. Хотя никто в этой школе не знает, когда именно заканчивается это положенное и начинается дополнительное. В процессе всем становится всё равно.       Феликс, к счастью (или к сожалению), не знал, что его ждёт. Это были первые недели его пребывания в воскресной школе, и всё, что он испытал за это время, было несколько ударов розгами по шее, рукам или ногам. В общем, некритично. Лишь потом он понял, что, каким бы послушным и верным ты ни был, служители всё равно найдут вескую причину, чтобы отвести тебя в заветную комнату. Через это должен пройти каждый, и чем раньше, тем лучше.       Когда он впервые зашёл в комнату, то особо ничего не понял и какое-то время даже размышлял, чего все так в ней боятся: комната как комната. Ничего в ней особенного не было: широкое окно под потолком на одной из стен, четыре несущие колонны, висящая икона и кушетка у стены. Когда с высокого потолка спустили потрёпанную верёвку, он немного напрягся, а, когда сказали раздеваться, начал паниковать. Страх появился, когда Феликсу перевязали руки этой самой верёвкой и подняли на уровне его глаз. Служитель стоял за спиной мальчика с кнутом в руках и неожиданно спросил, за что его наказывают. Феликс со страху растерялся и замолк, не зная, что ответить.       Удар.       Первый удар пришёлся прямо по пояснице, вызвав у Ли громкий испуганный вскрик. Его спросили ещё раз, и он снова испугался, судорожно пытаясь собрать слова в предложения у себя в мыслях, чтобы второго удара не последовало. Он тогда ещё не знал, что, какой бы ответ он ни выдал, удар всё равно будет. Второй раз его полоснули по его лопаткам, где кожа тоньше и нежнее. Мальчик взвизгнул, оборачиваясь на мужчину, и тот в отместку ударил его ещё раз. В этот раз удар пришёлся ровно по позвоночнику, чётко пересчитывая кнутом позвонки друг за другом.       Феликсу так и не дали ответить на вопрос и приказали вслух молиться. Покайся, Феликс. Снова и снова он слышал одно и то же. Исповедуйся в своих грехах, Феликс. У Феликса пусто в голове, лишь одна мысль: больно, больно, больно. Искупи свою вину перед Богом, попроси прощения за свои грехи. Юноша судорожно перебирал в голове все выученные за это недолгое время молитвы, надеясь, что тогда его отпустят.       - Царице моя Преблагая, Надеждо моя, Богородице, Приятелище сирых и странных Предстательнице, скорбящих Радосте, обидимых Покровительнице! – и снова удар, только теперь по бёдрам, где больнее всего. У Феликса слёзы наворачиваются от обиды и боли. – Зриши мою беду, зриши мою скорбь; помози ми, яко немощну, окорми мя, яко странна! Обиду мою веси, разреши ту, – удар. Ли всхлипывает, – …разреши ту, яко волиши: яко не имам иныя помощи, разве Тебе, ни иныя Предстательницы, ни благия Утешительнице, токмо Тебе, о Богомати! – удар. Феликс воет, когда кнут проходится по месту, которое уже до этого было истерзано. И вдруг удары начинают сыпаться с большей силой и скоростью повсюду: по плечам и спине, по бёдрам и ягодицам, под коленками и по тонким щиколоткам. – Яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков, – из последних сил кричит юноша, обливаясь слезами. – Аминь, – он опускается на колени, вздёргивая связанные руки над головой и повесив голову. Удары прекращаются.       Феликс ошибочно полагал, что на этом всё закончится, но его вновь привели в чувство новым ударом по открывшимся ступням и пяткам и фразой «Молись, Феликс». И Феликс, поднявшись с колен, вновь стал молиться, уже не задаваясь вопросами «Почему не прекращают? Я же делаю, как мне велят, так почему продолжают бить?» Он вновь и вновь обращался к Богу, просил прощения и каялся в своих грехах, о которых не знал.       В конце концов, он очнулся лишь через несколько часов, полностью обнажённым на холодном каменном полу, лежа на боку. На запястьях были красные следы от верёвок, на ладонях – стёртая кожа об эти верёвки и полумесяцы от коротких ногтей. В комнате уже темнело и было непривычно тихо: не было слышно его криков и стонов и ударов кнута. Феликс с трудом пошевелился и заскулил от боли. Истерзанное тело ныло, на коже спины и ног не было живого места. По каждому участку били специально несколько раз, чтобы разорвать кожу в кровь в итоге.       Джисон был не таким послушным, как Феликс. Точнее недостаточно послушным для режима этой воскресной школы. Возможно, в силу своего возраста он ещё не мог спокойно реагировать на несправедливость по отношению к нему. Но он учился здесь со смирением и старанием во всём. Ли заботился о нём и всячески поддерживал, являясь по натуре мягким и добрым человеком. Джисон был благодарен и отдавал такую же теплоту взамен. И сейчас, сидя на скрипучей кровати и держа друга за руку, Феликс боится. Сильнее, чем перед ударом. С другими мальчиками он общался хорошо, но не так близко, поэтому за Джисона он искренне переживает.       Утром в спальне тихо и холодно. Вылезать из-под шерстяного тяжёлого одеяла не хочется, но Феликс, открыв глаза, тут же опускает голые ступни на пол и встаёт с постели, морщась от боли еле-еле заживающих бёдер и ягодиц. Он шлёпает босыми ногами к кровати Джисона и тихо зовёт друга, оповещая, что скоро начнётся утренняя молитва, запоздало понимая, что парень скорее всего опять не пойдёт на неё, находясь в таком состоянии.       Ли замечает, что за ночь компресс сполз на глаза, и аккуратно снимает сухое полотенце с кожи, тут же роняя его на пол. Феликс в испуге отшатывается, чувствуя, как кровь стынет в жилах, и смотрит в пустые глаза друга, направленные в сторону иконы на противоположной стене.       - Джисон? – неуверенно зовёт мальчика Феликс, но не получает никакой реакции.       Юноша неуверенно прикасается к чужому плечу и, даже будучи мёрзнущим, ощущает, какое оно холодное. Ли вновь зовёт парня, слегка тряся его за предплечье, пока паника накрывает Феликса, подобно цунами. Он судорожно прикладывает ладонь к щекам парня, трясущимися пальцами пытается нащупать пульс на яремной вене и запястье, подносит ухо к губам парня и его груди, в надежде услышать хоть какие-то звуки о признаке жизни. Взгляд парня безжизненный и отсутствующий. Феликса тошнит от страха и запаха смерти. Он в прострации садится на край чужой кровати, складывая руки на коленях и упирается пустыми глазами в стену напротив. Через несколько минут приходят служители и просят Ли отойти в сторону. Юноша приходят в себя, когда один из мужчин пальцами закрывает веки Джисона, а другой накрывает его тело белой простынёй.       - Почему вы ничего не сделали?! – вскрикивает Феликс, подрываясь с места. – Его сначала избили, а потом он простудился и несколько дней лежал и…       - Юноша, у вас сейчас утренняя молитва. Оденьтесь и явитесь в зал службы, – спокойно оповещает его мужчина.       - Он мёртв, потому что вы ничего не сделали! Даже не попытались! Он ни в чём не виноват, почему вы не помогли ему?! – глаза Ли начинают застилать слёзы.       - Так было угодно Богу. Всевышний не помог ему, значит, ваш друг нужен там, – служитель вознёс глаза к потолку.       - Всевышний ошибся, – сквозь слёзы выдавливает юноша. – Потому что мой друг должен был жить.       Глаза мужчины темнеют.       - Одевайтесь и идите на службу, – рычит он.       Конечно же, за брошенные Феликсом слова последовало наказание – его лишили завтрака и после службы приказали остаться в зале. Юношу подвели к алтарю и заставили встать голыми коленями на высушенную измельчённую крупу, смешанную с горохом. В связи с тёплым сезоном, мальчики носили бриджи, и список наказаний автоматически увеличивался. Феликсу приказали стоять так до самого обеда. После того, как его высекли пару дней назад розгами, данный вид наказания казался почти подарком.       Феликс думал о Джисоне. Он вспоминал те истории и переживания, которыми с ним делился его друг, и тихо ронял слёзы в тишине огромного зала с высокими потолками. Родители не любили Джисона. Мальчик чувствовал себя ненужным в семье, атмосфера дома всегда была угнетающей для него. Поэтому он находил спокойствие и принятие в Боге. Отдалённо слыша громкие ссоры родителей за пределами его комнаты, Джисон обращался к Всевышнему с просьбами о помощи и счастье своей семье. Он особо не задумывался о том, чтобы уйти в монастырь, но эта идея имела смысл в случае мальчика. Он ошибочно полагал, что католический интернат привнесёт успокоение в его душу. Когда его наказали, Джисон понял, что служители этой церкви вовсе не стремятся к тому, чтобы обучающиеся сблизились с Богом. Или, по крайней мере, преподносят это не лучшим способом.       Он знал, что умирает, когда Феликс принёс ему поесть в последний вечер. Даже моргать было тяжело. Но в сердце было спокойно. Рядом сидел такой тёплый и светлый Феликс, заботящийся о нём в разы лучше, чем родители за всю его недолгую жизнь. Ночью ожидаемо стало в разы хуже. Джисон никак не мог унять боль во всём теле и сопротивляющийся организм. Он из последних сил шевелил губами, читая молитву, и по крупицам запоминал каждую деталь иконы Богоматери, висящей на противоположной стене.       Феликс не обращает внимания на затёкшие колени и впивающуюся в кожу крупу. Он думает о том, почему Бог так несправедлив к Джисону. Мальчик не получал любви дома, не получил её и здесь. Умер, так и не познав человеческой ласки.       Феликс возносит сверкающие от слёз глаза ввысь, и вдруг яркий солнечный свет пробивается сквозь окно-розу, расположенное на потолке, и падает прямо на него. Ли чувствует, как струящийся свет обволакивает его тело и пересчитывает веснушки на щеках. Феликс впервые молится во имя любви. Молится, чтобы это чувство не обошло его стороной, какое бы оно ни было: взаимное, одностороннее, мимолётное или долгосрочное. Он молится о человеке, которого в будущем полюбит всем сердцем и который полюбит его в ответ. Впервые за долгое время его сердце наполняет покой. Юноше кажется, что он нашёл выход.       И пусть его будут наказывать ещё не один раз, снова и снова, и с каждым разом будет больнее. Ли надеется, что он мучается не зря, что все его страдания окупятся однажды.       Молись во имя любви, Феликс.       Молись во имя любви.