Ты мой kissлород

Микаса решила поселиться в домике в лесу неподалеку от холма. Как она и мечтала. Почти. В ее мечтах еще был Эрен. Но не суждено им было сбежать в такой же домик вместе, далеко-далеко от всех. Возглавлять клан Азумабито она не стала, просто потому что у нее совершенно не было рвения этим заниматься. У нее были совсем иные, свои желания. И хоть Аккерман и было немного одиноко в этой хижине, она пыталась воссоздать хоть толику атмосферы детства, когда она еще жила со своими родителями. Времени на раздумья и воспоминания у нее было много, ведь с исчезновением сил титанов наступил на неопределенное время относительный мир, позволивший наконец всем выдохнуть. Теперь можно было никуда не спешить, никуда не гнаться, никого не убивать... Микаса плохо спала. Иногда до утра сидела на кровати и с беспокойством ждала возвращения Эрена и только потом вспоминала, что не дождется его. Из-за этого она могла проплакать в подушку какое-то время, а потом шла умывать опухшее от рыданий лицо и брела освежиться на улицу, обнаруживая, что прошла очередная бессонная длинная ночь без него. Для нее все дни, в общем-то, слились в одну бесконечную тягучую патоку с проблесками светлых, совсем еще свежих воспоминаний из прошлого. Окончательно не сойти с ума помогало осознание, что если она замучает себя, то замучает и дорогого сердцу дитя - их с Эреном сокровище, как воплощение их бессмертной любви. Так что приходилось регулярно что-то есть, даже если совершенно не хотелось; регулярно выходить на прогулки - в основном до могилки; пытаться спать по ночам и отвлекаться от гнетущих мыслей на что-то. Иногда девушка погружалась в вязание или вышивание, помня как рукодельничала еще в детстве. Она заранее вязала своему малышу теплые вещицы. Это занятие позволяло ей на какое-то время отключиться от реальности и сосредоточиться на петельках и крючке, сплетениях получающихся узорах. — Вот и готов носочек. На твою маленькую ножку, — улыбнувшись, обратилась та к эмбриону в своем животе. — Сейчас мама немного передохнет и примется за второй. Микаса отложила на время спицы в сторону, решив немного размяться, поскольку тело, не привыкшее к отсутствию физической активности, начинало понемногу затекать. Она прошлась вдоль комнаты, остановившись у шкафа с книгами. Делать ей особо все равно было нечего, поэтому отчего бы и не взяться наконец за литературу? С интересом брюнетка достала первую попавшуюся книгу, пролистала несколько страниц, пробегаясь взглядом по содержимому строк, и вдруг остановилась на одном стихотворении. Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки. Я на правую руку надела Перчатку с левой руки. Показалось, что много ступеней, А я знала — их только три! Между кленов шепот осенний Попросил: «Со мною умри! Я обманут моей унылой Переменчивой, злой судьбой». Я ответила: «Милый, милый — И я тоже. Умру с тобой!» Это песня последней встречи. Я взглянула на темный дом. Только в спальне горели свечи Равнодушно-желтым огнем. А. Ахматова. Внутри что-то оборвалось, сердце ухнуло вниз. Микаса никогда не замечала за собой, чтобы ее цепляли подобные банальности, но это случайно обнаруженное ею произведение откликнулось ей. Я на правую руку надела Перчатку с левой руки. Она представила себя же, волнующуюся до глубины души перед их последней встречей (а она ведь в их последнюю встречу и не подозревала, что она последняя). В переживаниях и растрепанных чувствах надеть одну перчатку поверх другой - такое наверняка могло с ней случиться, мчись она впопыхах к Эрену. Показалось, что много ступеней, А я знала — их только три!. Ярко представляется в воображении, как она лихорадочно спускается вниз, как каждая секунда кажется вечностью, а каждая ступенька, которую нужно преодолеть - трамплином, вытягивающим из нее все нервы - медленно, жилку за жилкой. Между кленов шепот осенний Попросил: «Со мною умри!. Девушка выскочила с книгой на улицу, вглядываясь в шелестящие деревья чуть поодаль. — Нет, ты бы не просил с тобой умереть... — задумчиво проговорила та. Я ответила: «Милый, милый — И я тоже. Умру с тобой!». — А я умерла бы с тобой без раздумий, — с клокочущим в груди сердцем призналась та шелестящим деревьям. — Если бы меня ничего не держало, милый... Это песня последней встречи. Я взглянула на темный дом. Только в спальне горели свечи Равнодушно-желтым огнем. Микаса оборачивается на пустой дом, тоскливо вздыхая. В нем и правда темно без него. И даже свечи не способны разогнать поселившийся в нем мрак после смерти Эрена. В той хижине, где они встретились последний раз, огонь был куда приветственнее, просто потому что он еще был тогда с ней... А сейчас только тусклый свет, который лишь пробуждает воспоминания, причиняющие одновременно и радость, и боль, от того, что ничего подобного больше никогда не повторится. — Надеюсь, что скоро этот пустующий дом озарится улыбкой и наполнится смехом нашего дитя. Тогда нам будет не так тоскливо без тебя. Микаса закрыла книгу и вернулась в дом, к вязанию. Правда, теперь мысли путались, как и нитки, сконцентрироваться не удавалось, а в голове все крутились строчки из стихотворения. Бросив это дело, та стала в раздумьях сновать по хижине из стороны в сторону. В какой-то момент она остановилась напротив коробки, в которой хранила шляпку, купленную ей когда-то Эреном. Эта шляпка очень идет вашей девушке, — с улыбкой заметил старичок. — Вы очень внимательны к ней. Думаю, вам с ним повезло, — обратился он уже к Микасе. Аккерман улыбнулась краешком губ, вспоминая этот момент. Он и вправду был внимателен к ней. Несмотря на груз на своих плечах, все равно думал о ней, заботился, оберегал. Действительно, разве не повезло? Она с замирающим сердцем открыла коробку, вздохнув с мучительным видом от того, сколько эмоций в ней вызывала эта оставшаяся от него вещь. А рядом еще лежала ракушка. — Не надо новый! Я зашью этот, и он будет как новенький. — Она вцепилась в шарф так, будто у нее его сейчас насильно отберут. — Хорошо. — Не стал возражать изумленный Эрен. Микаса, прижав лоскуты к груди, побрела к берегу и аккуратно положила свою дорогую вещь на камушек. А Эрен отошел ближе к водоему, заприметив издалека симпатичную перламутровую ракушку. — Вот, возьми ее и не грусти, — протягивает он Аккерман ракушку, которую та с благодарностью забирает и так же аккуратно кладет возле шарфа. — Наивно хранить эту самую обыкновенную ракушку? — с горечью усмехнулась она. — Но тот день для нас с тобой был особенным. Я бы ни за какую цену не отдала эти воспоминания и не выкинула бы ракушку, которую ты мне дал... — тихо сказала она, поглаживая завитушки морской раковины. — Мы же тогда впервые увидели море... И разделили этот момент с тобой... Тогда они еще пошли на особенное сближение, ощутив друг к другу непреодолимую не только душевную тягу, но и физическую. Микаса помнит все в мельчайших подробностях: где и как касался, как смотрел, что говорил, где целовал. Абсолютно все. До мелочей. Отпрянув от коробки воспоминаний, девушка отошла к шкафу с вещами, вспомнив еще кое о чем, что должно было у нее от него остаться. Порывшись среди вешалок, она выудила то самое белое платье, в котором она танцевала свой первый вальс с Эреном. Мамочки, какая же ты... — Ханджи прикрыла рот руками, еще раз пробегая по девушке внимательным взглядом. — Ты же в этом платье на невесту похожа! — внезапно осознает та. — Только фаты и не хватает. Сердце Аккерман делает кульбит, а платье выскальзывает из ослабших рук. В глазах начало щипать. Только сейчас вспомнилась эта ее фраза. Ведь она никогда не наденет это платье на свадьбу с ним. А хотела бы. Несомненно, хотела бы больше всего на свете стать его невестой! Микаса дрожащими руками стянула с себя одежду и надела белоснежное платье. На одной из полок шкафа также отыскала ободок, который был в ее волосах в тот день. — Микаса... — Запыханный от чего-то парень резко остановился, как вкопанный, оглядывая девушку с головы до ног. Как же ей невероятно шло это платье, этот ободочек с жемчужинками, надетый на шелковые черные волосы. Все белоснежное на фоне ее темных волос и глаз создавало гармоничный контраст. А то, как она скромно переминалась с ноги на ногу, явно не осознавая всей своей привлекательности - сплошное загляденье. — Ты... ты просто потрясающе выглядишь. — Потрясающе... Даже не представляешь, как я счастлива была тогда услышать это, Эрен, — с грустью шепчет та, приглаживая складки платья и чувствуя, что все-таки не может сдержать слез. В груди закололо, перед глазами все расплылось, а ноги подкосились, и Микаса опустилась прямо на пол, выплескивая всю свою горечь. Она и тот день помнит настолько точно, что может воссоздать все свои испытанные тогда ощущения, почти физически переместившись туда. Танец с ним был чем-то совершенно незабываемым. То, как держал за талию; как нежно смотрел в ее глаза; как кружил ее... Она возле него порхала воодушевленной птицей, да настолько воодушевленной, что в своей рассеянности не смогла уследить, когда сломала каблук, полетев прямо в руки Эрену. А он не просто поймал, а потом отнес ее в штаб и поцеловал в щечку на прощание. Тогда она влюбилась в него просто по уши. Окончательно и бесповоротно. Сердце выпрыгивало из груди что тогда, что сейчас. На платье появились пятнышки от слез. Аккерман стала вытирать глаза руками, но в итоге продолжала плакать, и это ничем не помогало, и она только размазывала влагу по раскрасневшемуся лицу. — Я бы так хотела пойти с тобой в этом платье к алтарю... — Она взглянула на себя зареванную в зеркале и криво усмехнулась, приложив к стеклу ладонь. — Если бы я могла... переродиться - я бы вышла за тебя. Я бы сказала: "Да". Снова была бы твоей и только твоей. Моя душа и мое тело навсегда с тобой связаны твоим шарфом, который я никогда не сниму. Несмотря на то, как абсурдно могли звучать ее озвученные вслух мысли о перерождении, Микаса говорила горячо и искренне, с пылающим сердцем. Если в следующей жизни не будет титанов, войн - она сделает все, чтобы быть с ним, чтобы все-таки надеть свадебное платье и фату и обмолвиться с ним.

***

Было нелегко вынашивать дитя, еще и при том обстоятельстве, что любимого человека, который позаботился бы о ней в этот период, не было рядом. Но Микаса справлялась. Каждый раз заходилась счастливым писком, ощущая, как внутри нее ее малыш толкается своими ножками, просясь наружу или же просто давая своей маме понять, что с ним все хорошо: он жив и здоров. Нередко, конечно, к ней приходили друзья, а в особенности Армин, чтобы узнать, как у нее дела и поддержать, либо же с чем-то помочь. Перед скорыми родами Аккерман пришлось перебраться из своего домика поближе к врачам и лечь под присмотр медиков в марлийский госпиталь, чтобы все прошло гладко. И день икс однажды наступил. Микасе было очень страшно, но в то же время и волнительно: она совсем скоро должна была увидеть того маленького человечка, который станет ей дороже всех на свете. И миг, когда она отмучилась и смогла подарить новорожденному жизнь, и вправду стал незабываемым. "Ты так похож на него...", — подумалось ей сразу, когда она, растроганная, в слезах, прижала маленькое хрупкое тельце к своей груди, чтобы накормить дитя. Ее израненное сердце наполнилось целительной любовью к этому прекрасному малышу, и она точно знала: "Теперь он для нее - все". Она готова была любить его так же бескорыстно и так же пылко, как и Эрена. Это не просто лучик в ее тусклой жизни, а целое солнце, способное осветить все затемненные уголки ее души. Младенец, наевшись материнского молока, шумно выдохнул и, мило засопев, погрузился в дрему, чувствуя себя в руках самого близкого человека более чем защищенно. — Я почему-то на все сто уверена, что ты будешь характером в своего любящего погорлопанить папу, — улыбнулась уставшая, но счастливая Микаса, погладив ручку новорожденного. — Особенно в подростковом возрасте... он был катастрофой, — издала та смешок, а потом вдруг выпалила: — Будешь у меня Юичи. Означает "храбрый". Тебе точно подойдет. Довольная, Аккерман уставилась в потолок, бережно прижимая к себе Юичи руками. — С тобой мы это не успели обсудить, Эрен... Но, я думаю, тебе бы имя тоже понравилось.

***

Микаса всю себя посвящала своему малышу, изо дня в день и из месяца в месяц проникаясь к нему любовью все больше. Забота о нем воскрешала ее после долгой изнурительной войны, она действительно нашла свое успокоение в этой крохе, которая хоть иногда и истошно и оглушительно кричала, будя вымотанную Аккерман среди ночи, но в то же время возникало желание поскорее сделать все, чтобы ему стало комфортно и хорошо, чтобы у него не было причин продолжать плакать. Она всегда тихо и ласково шептала: " Я рядом" и укачивала Юичи на руках, пока тот не успокаивался. Когда ей было тоскливо или одиноко, она просто смотрела на это маленькое чудо, отражавшее любимые черты, и становилась во много раз счастливее. Бывало, что когда Юичи спал, Микаса просто сидела и глядела на него: на маленькие мягкие ручки, изредка подрагивающие во сне; на такие же миниатюрные и нежные пяточки, которые девушка с любовью поглаживала; на время от времени сморщенный от чего-то носик; на подбородочек, по которому мило текли слюнки из приоткрытого рта. Микаса вся светилась, глядя на это сокровище. Юичи получил частичку от мамы, а частичку - от отца, став живым воплощением их любви друг к другу. Аккерман на все была готова, чтобы их любовь сберечь, защитить, сохранить всю ее трепетность и нежность.

***

В один из дней, когда Юичи уже чуть подрос, Микаса решилась на прогулку до холма с ним. Надо же было наконец рассказать Эрену, что их дитя в добром здравии. Ее друзья как раз затеяли совместный визит к их другу, и Микаса присоединилась к ним. Придя, она уже слышала рассказы Армина о жизни, который делился своими впечатлениями с Эреном, повествуя об их отношениях с Энни, о наладившейся обстановке в мире. Тот благодарил его за спасение, которое он им принес, много раз повторял, какой их "чертов смертник" прекрасный друг и даже начал плакать, пока Энни, мягко взяв его за руку, не увела его с могилки. Микаса дождалась, пока уйдут все, и только после этого подошла с крохой к надгробию поближе, чтобы излить все, что накопилось у нее в душе, свободно переговорить с Эреном без лишних ушей. Где-то в сторонке остался только Жан, но Аккерман не обратила на него внимания, потому что и так долго ждала возможности остаться наедине с Йегером. — Привет, любимый. У нас уже родился наш малыш, представляешь? — с радостной улыбкой сообщает она. — Он прекрасный. Я люблю его больше всего на свете. Так же, как люблю и тебя. Спасибо, что ты подарил мне это маленькое чудо, Эрен. Крепко держа на руках Юичи, она присела на траву, погладив кроху по чуть отросшим каштановым волосам, на что тот улюлюкнул что-то невнятное на своем детском. — Он очень похож на тебя. Даже характером. Уже с пеленок проявляет невиданую настойчивость, когда не может дотянуться до погремушки или еще чего-то хочет. Орет точно так же по поводу и без, — тихо прыснула она, прижав сынишку поближе к себе. —Знаешь, нередко я представляю себе, как бы все было, если бы ты все-таки был рядом с нами... — с грустью призналась Микаса. — Мне тебя по-прежнему не хватает. А он, к сожалению, даже не увидит своего отца, будет знать о нем только по рассказам... А я расскажу все о тебе! О том, каким ты был смелым, храбрым, целеустремленным! О том, как спас нас всех! — с жаром залепетала та, но быстро сникла. — Несмотря на все, я все равно счастлива тому, что имею. У меня есть такой распрекрасный малыш, и я не знаю, чего я еще вообще могу желать. Жан хоть и наблюдал за ней со стороны на достаточном расстоянии, чтобы не слышать, о чем она говорит, но он прекрасно читал ее эмоции. Он и подумать не мог, что у них с Йегером все настолько серьезно. Нет, он предполагал, что она какое-то время будет ходить к нему на могилу, даже носить этот шарф... Но сердце болезненно сжималось. Его она наверняка никогда так же не полюбит. Поэтому он без всякого намека, когда Микаса закончила рассказывать Эрену об их ребенке, в поддерживающем жесте положил руку ей на плечо, увидев, что она немного дрожит и едва сдерживает слезы. — Микаса, может, тебя до хижины проводить? — отчего-то с надеждой не понять на что спрашивает Кирштейн, замечая, что девушке совсем худо. — Нет... нет, спасибо, я справлюсь, — отмахнулась она. — Да разве ты справляешься, Микаса?! Ты что до рождения ребенка, что сейчас опять возобновила это - чуть ли не ночуешь на могиле! Ты понимаешь, что нельзя так?! Ты... ты достойна лучшего! — вдруг вспылил тот и выложил все, как на духу, не сумев сдержать возмущения. — И ты достоин лучшего, нежели все еще думать о той, которая ночует на могиле другого и воспитывает от него ребенка, — удрученно говорит Микаса. — Ты все еще что-то чувствуешь ко мне? Жан вздрогнул и отвел взгляд. — Мне жаль. Я никогда не смогу ответить тебе взаимностью. И любовь твою не смогу принять. Извини. Микаса уже собралась уходить, но парень остановил ее коротким: "Стой!". — Ты хочешь всю жизнь быть в одиночестве? Даже не попробуешь принять мои чувства? — отчаявшись, спросил Жан. — Не в одиночестве. У меня есть Юичи, — поправила его та. — Но ребенок не будет с тобой до самой старости! — И ты не сможешь быть со мной до самой старости! — внезапно повысила голос и Микаса. — Скажи мне, ты хочешь, чтобы я просыпалась среди ночи и, забывшись, обнимала тебя, называя Эреном?! — она пристально смотрела на него, метая искры одним взглядом. — Ты выдержишь это?! А сможешь ли все время видеть дитя - его копию?! Аккерман резала его без ножа. Внутри неприятно закололо. Жан не ответил. А сладко задремавший на руках Микасы младенец, напуганный криками, пробудился, начав визжать и цепляться за мамино платьице, чтобы удостовериться, что она рядом. — Ну вот, Юичи разбудили. Прости меня, Жан, но я не хочу для тебя той жизни, какая она у тебя будет со мной. Как ты сказал мне: "Ты достоин большего". А меня все устраивает. И она ушла, не оборачиваясь, шепча что-то утешительное своему ребенку. Жан, недолго думая, тоже, разочарованный, ушел в свою сторону. Она права: он навряд ли сможет вынести вечно нависающий над ними с Микасой призрак Эрена.

***

— Мам, смотри какие я цветы на холме нашел! — ураганом залетел в хижину шумный мальчуган, перепугав помешивающую что-то бурлящее на плите Микасу. — Вот, это тебе, мам! — торжественно вручил он наконец букетик полевых цветов, который прятал за спиной. И снова излюбленные незабудки с того холма. Воистину самые лучшие, самые любимые цветы. Девушка, глядя на своего непоседу с двумя горящими изумрудами, отчетливо видела в нем Эрена, который тоже еще мелким вручил ей букетик. А она тогда, кажется, и не заметила, как вручила ему в ответ свое сердце. И вот в Юичи сейчас все напоминает его: взъерошенные от бесконечной беготни волосы; перепачканные штаны, которые черт знает, в какой передряге побывали. Наверное, букетом за свои грешки откупиться хочет, хитрый засранец, заслуживающий выговора за свои проделки. Но перед его широкой, такой чистой и знакомой улыбкой Аккерман не может устоять и тает. Это та самая улыбка, которая раньше заставляла ее сердце биться чаще. И сейчас она отражалась на губах дорогого сына, вызывая смешанные чувства. — Прекрасные цветы, — произносит та с улыбкой, закрывая глаза на грязную одежду Юичи. — Люблю тебя, мой мелкий шкодник. Ну иди сюда, обниму, — Микаса радушно раскрывает руки для теплых объятий, и веселый мальчишка летит в них на всех порах, крепко-крепко прижимаясь к своей доброй матери. — И я люблю тебя, мамуль, — отвечает Юичи. — Ты у меня лучшая. Эти крепкие объятья - и больше ничего не надо. Это ее счастье. Ее веселое, шумное, сносящее вихрем все на своем пути к приключениям счастье. И кроме этого: "Я тебя люблю" больше ничего не нужно.