Снег скроет все следы

Снова проснулся. Снова выключил будильник. Снова пришлось раздирать глаза. Когда уже каникулы?.. я медленно сажусь в кровати, проверяя, на месте ли голова. Да, на месте. Значит, отговорка, что я заболел, не сработает, потому что простое «у меня болит горло» на мою маму не действует. В таком случае будет еще хуже: она опять даст этот пертусин, замотает меня шарфом и отправит в школу. Вот наконец, просидев эти заветные пять минут в кровати, пытаясь привыкнуть к ноябрьскому холоду, я встаю и, шатаясь, иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало и вижу непонятное чучело. Хотел бы я посмеяться, но это всего лишь мое отражение, а тогда я буду смеяться над собой. Лежащие, как воронье гнездо, каштановые волосы, отпечаток от подушки на щеке, единственное, что никогда не менялось, — это темно-карие глаза. Они будто проедали всё и вся. Из-за них меня шугаются многие одноклассники. Поэтому же меня не приняли в пионеры, сказав, что такой, как я, никогда не сделает ничего полезного для нашего общества. Ну, мама, конечно, ругала меня за это, но не могла ничего поделать. Такой взгляд исподлобья и глубокие, даже почти черные, глаза достались мне от отца, но я его не знал. Он ушел добровольцем на фронт, когда мне было 2 года. И не вернулся. Он больше никогда не вернётся. И снова я чуть не расплакался. Но мама позвала меня завтракать, поэтому я поднял голову к верху, чтобы не показывать слабости, для нее я должен был быть сильным, как папа. — Да, мам! Иду! — я последний раз посмотрел на себя в отражение и, вытерев лицо от воды и слез, пошел на кухню. На кухне стоял запах. Вкусный. Мама готовила кашу. Я любил, когда она вот так вот утром готовила мне. Я подошел и обнял ее сзади. — Мамочка, я люблю тебя. От неожиданности мама немного вздрогнула, но не подала виду. Она выглядела усталой, но давила из себя улыбку, и я это знал. Мама развернулась и сказала, глядя прямо мне в глаза. — Коля, пообещай мне, что не будешь обижаться на меня за то, что я сейчас тебе скажу. Я смотрел в ее голубые, так непохожие на мои, глаза. Я не понимал, говорит ли она серьезно. Но ответил совершенно «по-взрослому», ведь именно таким она хотела меня видеть. — Зачем мне обижаться на свою маму? Если ты что-то предпринимаешь, значит так надо. Мама снова устало улыбнулась и опустилась за стол. Она задумчиво провела по кухне глазами, начиная обычной газовой плитой, заканчивая лампочкой, одиноко висевшей под потолком. — Жалко будет уезжать отсюда. Коля. Я снова выхожу замуж. Сначала мне показалось, что мама смеётся надо мной. Но, похоже, она была совершенно серьезна. — Я правда рад за тебя, — сказал я, пытаясь доказать самому себе, что и на самом деле так, поэтому еще шире улыбнулся. Но я внутри меня сжирала оскорбленность. Я не понимал. Почему? Зачем? А как же папа? Он умер, когда ему было только 22, а маме 21, теперь же она хочет забыть отца и войти в новую жизнь. Я был уже не маленьким, 8 класс, месяц назад исполнилось 14. Мама, увидев такую реакцию, похоже, была удовлетворена. Поэтому она встала из-за стола и, потрепав меня по голове, пошла в прихожую. — Не забудь выключить свет на кухне, — прокричала она мне из соседней комнаты и ушла на работу. Щелкнул замок, и я остался стоять в тишине на кухне. Не выдержав, я упал на колени и разрыдался. Минутная слабость. Да, она была мне так необходима. Я устал притворяться сильным для кого-то. На столе лежала свежая газета за 14 ноября 1954 года. Свет на кухне погас. Замок щелкнул второй раз за утро. И квартира опустела. Лишь свет восходящего солнца бил в окно, создавая ощущение наполненности квартиры. Снег только начинал хозяйничать на улице, поднимаемый ветром, бил в лицо недовольным прохожим, задирал полы их пальто, заносил недавно очищенные от него тротуары и дороги. Я шёл в школу. Молча. Мимо спешили люди на работу, тоже в школу. Всю дорогу я просто смотрел на свои ноги. Я так часто смотрю вниз, что, наверное, могу в мельчайших подробностях описать свои ботинки. Они были потёртые, ведь их отдал нам сосед из-за «невозможности более в них ходить», - в общем, он не дал нормального объяснения своей внезапной щедрости, но и мы не стали его расспрашивать, так как у нас и так не было дома лишних денег, - подошва отклеивалась, казалось, что еще чуть-чуть и они растворятся, оставив меня совсем босым на морозе, коричневая замша вечно промокала, но я уже привык, а шнурки еле держали эти на 3 размера больше, чем мне надо, башмаки. Ай! Я стукнулся обо что-то твердое и черное. Впервые я поднял глаза. На меня, обернувшись, смотрел мужчина на вид лет 40-45, смуглый, что для Москвы середины 50-х годов, еще и в преддверие зимы, было просто невообразимо, с грубой щетиной, в темном пальто и козырьке. Я сразу стал извиняться, так, будто сделал что-то совершенна из ряда вон. Мужчина лишь посмотрел на меня сверху, как на бедное животное, загнанное в угол перед смертью, развернулся обратно и, ничего не объяснив, ушел в противоположную от меня сторону. И вдруг снова наступила тишина. Это было слишком удивительно для центра северной столицы в самый час пик. Я оглянулся по сторонам, чтобы сориентироваться после такого внезапного отключения от реальности. Было так тихо, что казалось, что я умираю, не могу дышать… - Ыхахыхха, - я пытаюсь побольше набрать воздуха в легкие, словно петля, так долго щекотавшая мою шею и соблазняющая меня своим исходом, наконец начала резко сжимать мое горло. Снова подступила тошнота, я упал на холодный асфальт, больно уперевшись руками во что-то острое. Щелчок в ушах, и я снова вернулся к реальности: снова слышу транспорт и гул голосов людей, бегущих куда-то рано утром, снова могу видеть всё вокруг и ориентироваться, а главное, снова могу дышать… Я посмотрел на свою руку. Резкая боль вдруг пронзила мою ладонь. Осколок грязного стекла от бутылки вонзился прямо в кожу. Кровь засочилась из ранки. Чего я больше всего испугался? Нет, не того, что получу заражение крови, что мне могут даже ампутировать руку. Нет, вы что. Я испугался запачкать свое пальтишко, которое и так на половину состояло из заплаток. Не хотел доставлять маме проблем. Я побежал к ближайшему сугробу, высунул осколок и вымыл руку от крови прямо в снегу. Достал из кармана носовой платок и замотал вокруг ладошки в надежде, что все само пройдёт. Звонок. Я слышу его ещё с улицы. Да. Похоже, я опоздал. Вхожу в класс. Как же я не люблю опаздывать, ведь тогда всё внимание и учеников, и учителя, будет приковано только ко мне, ко мне одному. Эти и без того осуждающие меня глаза будут ещё пристальнее наблюдать за мной. Именно. Так и случилось. И снова шум в ушах. Ничего не слышу, не вижу. Меня качает… и только темнота. Проснулся я в школьном медпункте. Рядом с медсестрой стояла Мария Николаевна, у нее должен был быть мой первый урок - русский язык. - Ох… Коля. Что случилось? У тебя что-нибудь болит? Я так перепугалась, когда ты вдруг упал, - сказала она, как будто и правда волновалась за меня. На деле же её заботила только её репутация. Ах да, упал. После этих слов мою голову начала разрывать дикая боль… Я схватился за неё, почувствовал марлевый бинт. Кровь. Я чувствовал ее на своих пальцах, но я не хотел ее видеть, поэтому я просто выдохнул и сказал: - Мария Николаевна, нет конечно. Всё хорошо. Не знаю, что произошло, но у меня точно всё хорошо, - я пытался улыбаться, как мог. А потом чуть тише выдавил, - только, пожалуйста, не говорите моей маме. Ей и так сейчас очень тяжело. Я могу вернуться к урокам. Всё в порядке! Снова эти взгляды только на меня одного. В такие моменты мне приходят мысли о Владимире Владимировиче. О, как бы я хотел быть похожим на него. Но единственное, что в нас может быть схоже, - это возможный уход из жизни. Но мне негде достать пистолет, поэтому я продолжаю проживать эту никчёмную повесть, в которой я являюсь лишь персонажем заднего плана. - Коль… Понимаешь ли, тебе лучше пойти домой, а ещё лучше пойти в больницу. У тебя пониженное давление, нужно сдать анализы, - сказала медсестра с жалостью глядя мне прямо в душу. Я опустил глаза и сказал: - Хорошо. Я пойду домой… Снова ботинки. Мог бы я изобразить их в стихах, как мой кумир? Нет. Даже при том, что я знаю каждую их царапинку, каждый изгиб, поэзия никогда не откроется мне. Я пытался писать, но всегда выходило что-то несуразное. Я выдохнул, посмотрел на образовавшееся от холода облачко. Слёз нет. Поэтому боль просто разрывает меня изнутри. Я зашёл в квартиру. Пахло сыростью. Тонкие стены пропускали все звуки, но сейчас все были на работе, и я слышал лишь тиканье часов и свист ветра в подъезде. Я аккуратно опустил портфель на пол, разулся, повесил одежду и прошёл в свою комнату. Одинокая кровать, стол и стул. Ничего лишнего. Все четко, без изысканностей. Плюхнулся на кровать и снова погрузился в темноту, в темноту сновидений… Мне снилась мама, она улыбалась. Рядом с ней стоял какой-то мужчина. Не знаю как, но я понял, что это мой отец. Он подошел и обнял её. Теперь они улыбались уже вдвоем. Невольно мне стало тепло, но силуэт моего отца начал медленно испаряться, и я услышал внезапный взрыв, будто взорвалась бомба. Я знаю такой звук с детства, помню, как мы с мамой бежали от разваливавшегося нашего дома, помню, как ехали по Ладоге и молились Богу, чтобы мы выжили, чтобы доехали. Проснулся. Я обливался холодным потом и кровью. Кровью? Похоже, повязка протекла. Надо сменить. Я зашёл на кухню, открыл дверцу шкафчика и достал бинт. Сделав всё я повернулся к часам. Семь вечера. Через час придет мама. Надо приготовить ей еды. Я любил монотонную работу. Любил, когда всё понятно, когда не нужно объяснять кому-то свои действия, оправдываться. Поэтому я любил готовить. Но сегодня я был очень уставшим. Поставил воду на плиту, зажег спичку. Её огонь так манил меня, такой теплый, такой завораживающий, иногда так хотелось поднести её к одежде и сгореть заживо, чтоб все забыли про моё существование. Но я поднёс её к конфорке и включил газ. Яркие синенькие язычки заиграли в уже темной комнате. Я услышал щелчок дверного замка. Мама вернулась. В запах только что приготовленной гречневой каши вмешался мамин. Такой родной и приятный. Стало тепло. Я вышел в прихожую, чтобы встретить её и увидел холодный взгляд. Тот самый мужчина, которого я встретил сегодня утром. Теперь он стоял у нас в квартире, приобняв мою маму за талию. - Коль, привет! Знакомься. Это твой будущий отец и мой муж, Олег.