Эскапизм

Бульварные романы с эротикой вызывали мелочное торжество. Понимание, что ты отличаешь такую литературу от действительно стоящей, щекочет эго прозрачной рукой. И все-таки что-то всегда, в глубине души, на самой сентиментальной грани сознания искренне цепляло Аль-Хайтама в этих книжках с незамысловатыми сюжетами. Может быть, как раз это странное и довольно подростковое ощущение читательского мастерства, может быть, тот факт, что в самой плохой книге иногда может найтись строчка, которая оказалась там чудом, ведь мысль в ней стоящая, глубокая, остроумная. Или.. дело было в.. третьесортной эротике, которая была неотъемлемой частью сумерского бульварного романчика. Эротика, в которой томные женщины и мужчины "скользили влажными и жаркими телами по атласным красным простыням, сплетаясь и соединяясь, пылая чреслами, блестя губами и одаривая друг друга мягкостью шершавой, - или нежной, - кожи." Глупо было обманывать себя, Аль-Хайтам глупцом не был и не стыдился перед собой того, что любил читать.. всякое. Однажды он рискнул прочесть книгу, которую, по его опыту наблюдения, покупали, как правило, только женщины в возрасте. Что же.. Сюжет, объемность героев и героинь заменила красочная эротика. Аль-Хайтам не нашелся, как оценить подобное произведение, он не так уж часто встречал откровенное порно. И он стал брать другие книги, чтобы познавать разницу плохой и хорошей литературы и в этом специфическом жанре. Иногда попадались объективно.. неоценимые произведения взрослой литературы, как правило - не местные. Созданные исключительно для искушенного ума, нуждающегося в изящно описанной грязи. Интригующие практики, о которых сложно было даже просто помыслить, не то что воплотить. Безобразные пороки нередко заставляли Аль-Хайтама ощущать мурашки, легко прячущиеся под слоями одежды. Но пробирающих своей безнаказанной аморальной эротикой книг было не так много. В основном всякая пикантность потреблялась Аль-Хайтамом как параллельная ветка сюжета в бульварном детективе, которые он почитывал для шутки. Затянувшейся, но все еще шутки. В конце концов, даже если объявить самому себе свой глухой и тусклый голод по сношению шуткой, то ничего не поменяется, формулировка оправданий может быть какой угодно, соответственно, это совсем не важно, по какой причине Аль-Хайтам тратит дни и ночи на прочтение иностранной книги с запредельно аморальным сексом. Он, не замечая, стал привязываться к скабрезностям и пошлостям. Множество бытовых, совершенно асексуальных слов стали цеплять его внимание, хотя раньше он бы не придал им значения. Различные паттерны чужого поведения, которые Аль-Хайтам не счел бы как.. заманивающие, которые Аль-Хайтам вообще бы не счел, из личного безразличия, обращались в загорающийся в голове красный маячок. Эти книги научили его говорить на этом языке. В академии многие люди, мягко говоря, не были сладострастниками, это не была среда, в которой человеку, ставящему плоть на одно из первых мест, - нормальному человеку, - было бы комфортно, легко и интересно. Аль-Хайтам вписывался отлично - неизвестное и непонятное, не существующее на слуху, а разве что на страничках физиологических энциклопедий, никак не могло привлечь Аль-Хайтама настолько, чтобы тот решился хотя бы на один эксперимент. Даже мастурбация была механической и, как и весь Аль-Хайтам, стерильной и асексуальной. Хотя нашлись бы те, кто могли поспорить и с этим... Так или иначе, Аль-Хайтам проникался культурой секса. Интенсивно. Разные текстуры и формы - острые лопатки, точеные мышцы ног, податливые соски, упругие ягодицы, складки влажного ануса, нежная головка, шершавый язык. Разные позы. Разные условия, разные изощрения. Разные способы флирта... Все это, метафизически постигнутое, медленно обретало значение. Содержание книг никогда не отпечатывалось на его лице, он давно привык не позволять эмоциям проступать, они глухо запирались внутри. При консервации все пропитывается бульоном консервируемого, настаивается в собственном соку и становится вкусней - так рассуждал Аль-Хайтам о чувствах. Дело, разумеется, не было в восприятии его другими людьми, это было последним, что беспокоило перманентно оторванного от реальности Аль-Хайтама. Когда в книге "гибкий, твердый и изнеженный руками любовника пенис сочился пряной росой страсти" Аль-Хайтам не менялся в лице. Он мог читать такое за завтраком, отправляя пищу в рот - вилка тогда особой тяжестью ложилась на язык, а жевание замедлялось. Будто еда каким-то образом впитывала чувственность прочитанного. Не смущало его и то, что часто приходилось завтракать напротив Кавеха, иждивенца навязчивого ровно настолько, чтобы не позволить закрытому Аль-Хайтаму сойти с ума в своем отшельничестве. Человеку необходима хотя бы какая-то компания - это, как умник, Аль-Хайтам понимал, но далеко не каждый был согласен сосуществовать с таким немногословным, загадочным и довольно педантичным соседом, у которого периодически возникало особое настроение, жертвой которого был Кавех. Кавех вот был согласен. Он вообще на многое был согласен. Вспыльчивый, эмоциональный, яркий и броский как самая дешевая, но не менее приглядная пара сережек у загадочной бродячей торговки, пахнущей старостью и немного разложением. Он знал, какое приятное впечатление может оставлять у людей. Он знал о своем шарме, об атлетически сложенном теле, о крепких руках, которые из-за объемных позолоченных украшений казались обманчиво аккуратными, даже изящными. На деле он постоянно ломал карандаши, не рассчитывая силы давления на несчастный и ни в чем невиноватый канцелярский прибор, рушил ножки бокалов... Это были сильные руки. С длинными ладонями, на краях пальцев которых были очень маленькие, по-рабочему маленькие ногти. А сами руки были совсем неизящно покрыты мозолями, нещадно сохли и болели, вызывая у хозяина красноречивые жалобы. Кавех не стеснялся выражать себя, он всегда заполнял собой пространство, не задумываясь, комфортно ли это для окружающих, но казалось, что никто никогда не был против, настолько это был красивый во всех планах человек, естественный в своей уверенной манере держаться. И, конечно, такая красота часто была немножко ядовитой, хитрой и расчетливой. И закономерно пакостной. Пакостная красота... "Бедра Синана прекрасно облегались светлой тканью, изгибы напрашивались на горячие грубые прикосновения, упругость молодого тела влекла, внушая первобытные, ненежные желания - обладать, рычать и кусать. Синан мог бы справедливо называть себя волшебником, ведь никогда еще Каир не испытывал такого звериного голода. Все лицо Каира выражало сплошное усилие, внутри глухо стучалась страсть. Первая неудача в слишком уж загадочном деле забылась также легко, как легко Синан был одет - полупрозрачные одежды со звенящими цепочками. Как же эти теплые, сочные ягодицы цепляли и отяжеляли его, Каира, взгляд. И как невинен был их нежный обладатель… Его фруктовый Синан... Грубо. Грубо, прямо здесь и прямо сейчас... Грубо." Аль Хайтам бесшумно глубоко вздохнул, оторвался от книги и лениво мазнул взглядом по нагнувшемуся Кавеху. Тот с усердием занимался уборкой, сегодня была его очередь. Существует особая закономерность между тем, насколько добросовестно, усердно и согласно установленному графику выполняется уборка, и тем, может ли Кавех благополучно и вовремя попадать домой. Поэтому он очень и очень старается, зная, что вслед за его моральным преступлением последует аморальное наказание. Кавех хорошо усвоил, что лень в этом доме не прощается. Эта усердная уборка длилась уже какое-то время, так что Кавех, так и не привыкший проводить время ползая на коленях и нагибаясь, уже покрылся испариной. - Под столом протри получше, - бросил Аль-Хайтам, вновь прячась в книгу. Кавех растерянно оглянулся на кофейный столик перед креслами, на одном из которых сидел Аль-Хайтам. Восприняв этот мерзкий, дурацкий и едкий, - как посчитал Кавех, - комментарий как злую насмешку над собственным трудом, он недовольно прокряхтел и с раздражением спросил: - Еще чего тебе сделать? Ботинки не протереть? - Не стоит, о своей обуви я позабочусь сам, тебе достаточно просто усерднее протереть пол под столом. Я замечаю, что ты там не в первый раз игнорируешь существования пола, лентяй. Кавех вскинулся. - Лентяй?.., - тихо прорычал он. Аль-Хайтам перебил бурный поток строгим замечанием: - Меньше слов и больше дела, если не согласен с моей оценкой. Кавех одарил Аль-Хайтама злобным, острым взглядом, но послушался - подполз к столику. Одной лишь крепкой ладонью Кавех толкнул его, и он, выпиленный из тяжелого цельного дерева, поддался и со скрипом прокатился дальше. Кавех нарочито до скрипа тер полы. Справедливости ради, он действительно всегда игнорировал те места, до которых возможно было добраться только при дополнительном усилии... Сфокусированным на книге, и расфокусированным на всем остальном, зрением Аль-Хайтам замечает ползающего на четвереньках Кавеха, демонстративно недовольно кряхтящего. Вернее, он замечает его задницу. И невольно оглаживает ее взглядом. Легкая и мягкая ткань штанов в этом положении просто прекрасно очерчивает ягодицы. При очередном кряхтении и движении в ложбинку впадает белье и эти штаны из легкой ткани. Прекрасные формы идеально повторены одеждой. Аль-Хайтам с усилием отрывает взгляд, возвращая его тексту книги. "Его тело не прогнуло постели, он был легким и плавным, как табачный дым. Граф коснулся его горячего бедра, он глубоко вздохнул -Я ваш, мой граф, - и шире расставил ноги, отверстие было влажным и просящим." Аль-Хайтам снова невольно взглянул на Кавеха, заметив как тот поправляет штаны. "-Ты будешь послушным? - Граф холодной рукой сжал его мягкое бедро, огладил круглую ягодицу. -Только для вас. Граф подарил юноше крепкий, звонкий удар. Красный, налитый кровью отпечаток жаждал влаги, граф оставил на нем мокрый поцелуй. Он замерцал под светом луны." Аль-Хайтам жмурится в приливе раздражения, который странным тугим импульсом проходится по телу, и захлопывает книгу. Что-то не так. - Правильно. Нечего тут показательно расслабляться, пока я работаю в поте лица, - прокомментировал это Кавех. - Ты не умеешь работать в поте лица, - со странным раздражением ответил Аль-Хайтам. И перекинул одну ногу через другую. Аль-Хайтам не хотел верить, что внутри что-то приятно тянет. Настолько приятно, что хочется ребячливо ерзать. Кавех тихо выругался. Он сжал полусухую тряпку настолько, что из нее с чавкающим звуком вышла последняя влага, а костяшки пальцев на его руках побелели. Аль-Хайтам сглотнул и незаметно подавился слюной. - Волосы свои из слива хоть раз убери, тогда поговорим, - проговорил Кавех и звонко, с силой ударил Аль-Хайтама по широкой мускулистой голени. Поднялся на ноги и отправился полоскать тряпку. Аль-Хайтам, нахмурившись, провел по своей голени рукой. Все тело пропустило волну этого удара. И эта волна еще долго, мучительно долго резонировала с тугой струной внутри. "Масло оливы ощущалось прекрасным проводником чувственности меж пальцами и бедрами этой ночью. Пальцы в собственном девственном нутре скользили так правильно, так хорошо, что ощущение порочности происходящего не огорчало, но горчило по-сладкому." - Выглядишь неважно, - прокомментировал внешний вид соседа Кавех. Был воскресный вечер. И пока Кавех был вынужден справляться с дедлайном, погружаясь на весь выходной в чертежи, Аль-Хайтам... мастурбировал. Целую ночь. И целый день. Не щадя сил, изводил себя, оттягивал оргазмы, пряча шумное дыхание в подушку, покрываясь красными пятнами от жара и долгой-долгой истомы. Никогда еще такого не происходило с Аль-Хайтамом. Он проклинал то мгновение, в которое решился втолкнуть в себя пальцы - развязно выгнувшийся, отставивший зад, широко разведший ноги... Теперь он выглядел крайне невыспавшимся, почти больным. Анус саднил не так, будто мужчина его немилосердно себе терзал этой бессонной ночью, но так, будто требовал еще больше внимания. Либидо в последние дни все чаще брало его в свой немилосердный плен, совсем не так, как это было раньше - мастурбация по расписанию, чтобы вместе с семенем выплеснуть гормоны и забыть о том, что либидо вообще шло в наборе со всем остальным, - этой ночью было совсем не так, этой ночью никакого расчета, желание взяло верх, томление и одинокая, неприспособленная к жизни в этом крепком теле, страсть мечтала заставить Аль-Хайтама захотеть стать желанным, заставить его позволить себе желать, делать все это в реальности, за пределами книг. Этой ночью Аль-Хайтам полностью капитулировал - помахал белым флажком вражеским войскам своего либидо. И если бы флажок действительно существовал, о, его можно было бы выжимать. Сильными руками Кавеха, например. Аль-Хайтам смотрел на Кавеха из-под бровей. Строгим, цепким взглядом. - Здоров? Кавех никогда не был аккуратен, не аккуратен он и сейчас, когда его губы блестят маслом оливы, добавленным в салат из свежих овощей. Ничего критичного, но Аль Хайтам, возвращаясь от чтения в реальность, мог цепляться за мелочи так умело, будто ему действительно было что-то дорого и важно. Может быть, он тоже был красив по-пакостному… Так или иначе, губы Кавеха, пухлые, никогда - обветренные, вечно - ухоженные и по оттенку напоминающие бледную переспелую ягоду, эти самые губы были покрыты блестящим маслом, сверкали под светом лампы. Кавех не ждал ответа, он лишь вскинул брови, мол, понятно, зачем я вообще спросил. Аль-Хайтам научил этого человека, что разговор с ним будет происходить только тогда, когда он захочет в нем участвовать. Впрочем, Кавех всегда рассказывал что-то, вне зависимости от того, насколько Аль-Хайтам выглядел готовым его выслушать. Но Аль-Хайтам всегда слушал. Иногда специально кашлял или отворачивался, чтобы рассказчик чувствовал себя в тонусе и не начинал слишком радоваться случайно проскользнувшей эмоции внимательного слушанья Аль-Хайтама. Иначе говоря, Кавех привык, что вопросы могут игнорироваться. Но в этот раз Аль-Хайтам ответил: - Думаю, я.. устал. Аль-Хайтам не врал. Кавех немного удивленно оглядел Аль-Хайтама – блестящие губы поджались. Он не особо ждал, что ему ответят. - Что ты вообще сегодня делал? – насмешливо спросил Кавех, пережевывая пищу во время фразы. Аль-Хайтам поморщился этой раздражающей привычке. Кавех, заметив это, с абсолютно довольным видом пару раз демонстративно прочавкал с влажным густым звуком. И тут, уже без всякого отвращения, Аль-Хайтам прикипел взглядом к его лоснящемуся рту - на губы, на натягивающуюся едой щеку, на белые-белые ровные зубы. - Полагаю, морально устал, - нехотя ответил Аль-Хайтам, скрещивая под столом ноги. И замечая, как внутри начинает закипать знакомое напряжение. - Морально устал? Значит, аморально отдохни, - ляпнул Кавех. - Что? - раздраженно спросил Аль-Хайтам, плотнее прижимая ноги друг к другу. Казалось, Кавех просто умел чувствовать, что и в какой момент не стоит говорить. И всегда именно это и именно в такой момент и говорил. Кавех посмотрел на него недовольно. - Говорят так. Морально устал - аморально отдохни, - пояснил он. Тоже с раздражением. Оборонительным. Словесные баталии были для них чем-то привычным. Стоило одному проговорить что-то хотя бы с небольшим нажимом, как другой живо отвечал тем же, градус беседы накалялся, и вот уже не за горами переход на личности. Обычное дело. В этот раз Аль-Хайтам почувствовал какое-то.. новое раздражение. Обычно, он раздражается лишь с виду, чтобы подогреть гнев Кавеха, чтобы тот раскраснелся, заблестел глазами, может, покричал, чтобы довести его до того, что он начнет стучать своим крепким кулаком по столу, чтобы вибрация удара медленно дошла по нему до его рук, а если прислониться прессом, то и до него... В этом было особое удовольствие Аль-Хайтама. Но, видимо, мысль об аморальном отдыхе как-то вывела его из равновесия. - И что же мне сделать аморального? - едко спросил Аль-Хайтам, нанизывая на вилку овощи. - Отрезать тебе голову, выжать из тела кровь, искупаться в ней, что, к слову, действительно может быть полезным для кожи... Кавех поморщился и перебил с мрачным видом: - Я ем! Это еще поразмышлять нужно, кто, кому и что отрежет! - Аморальный отдых... Что, недостаточно аморально? - все с той же едкостью спросил Аль-Хайтам. - Достаточно. Заткнись. Просто закрой рот, - в лице Кавеха отражалось то небольшое количество капель терпения, которые в нем оставались. Они безвозвратно утекали с каждой репликой Аль-Хайтама. - Столько ненужной ядовитой прыти. И это за ужином!.. - Будь настолько же лексически подкован, насколько безрассуден, когда решаешься давать советы.. - Это не был совет! Это поговорка... Выйди на улицу и потрогай траву, архонты! Как же ты невыносим, - Кавех закатил глаза, отправляя пищу в рот. Аль-Хайтам безрадостно усмехнулся. Кавех, услышав это, принялся жевать усерднее. Так, будто перемалывал в зубах самого Аль-Хайтама. И снова этот рот. "Вишневый, спелый и просящийся на искушение ротик..." Аль-Хайтам сквозь сжатые зубы с искренней, но глухой злобой проговорил: - За каждой поговоркой стоит нечто существенное, эмпирическое. Если ты открываешь свой рот и произносишь слова, с которыми тебя ничего не связывает, смысл которых ты не в состоянии понять и объяснить, разве что жидко обделавшись оправданием, что это - поговорка... - Замолкни уже, - Кавех бьет по столу кулаком. - Или я ударю тебя этой тряпкой прямо по твоей роже. - Кавех махнул рукой в сторону кухонной тряпки. Он нервно облизнулся, чувствуя кусочек еды на губе. - Я знаю, что значит отдыхать. И знаю, что значит аморальность. И знаю, что значит "аморально отдыхать". Тебе бы, кстати, не мешало, потому что я прямо учуять могу твою вонь девственника! Сколько лет уже у тебя песок в уретре, что ты такой злой, такой придирчивый, сучара!? "Сладкий крик планировал застрять в ее горле, но тишина ловко достала его оттуда, комната пропиталась сладостью ее звонкого и повлажневшего голоса." - Песок в уретре?.. - не понял Аль-Хайтам. Смысл сказанного, а не форма, вдруг медленно начали доходить до Аль-Хайтама. Кавех умел аморально отдыхать. Он умел. И отдыхал... Как часто? И в общем.. как? Как это было. Вопросы возникали в голове Аль-Хайтама бурным потоком, воображение подсказывало ответы. Аль-Хайтам нервно поменял верхнюю ногу на левую, снова скрестив их. И плотно сжав. И, кажется, почувствовав, как к члену приливает кровь, что случалось с Аль-Хайтамом относительно нормы не так уж и часто, не считая последних дней отступившей искусственной дереализации. - Отвяжись. - раздраженно бросил Кавех. - Ты часто с кем-то?.. "Что нравится Кавеху. Как он чувствует это. Как себя ведет. Что говорит. Стонет ли. Может ли заплакать. Давится ли. Может ли принять два члена. Любит ли вообще Кавех члены?.." Аль-Хайтам был бы благодарен, если бы хотя бы одно из этих знаний могло открыться для него в какой-нибудь книге. - Отвяжись... - Ты.. - Что! - взметнулся Кавех снова, недовольный тем, что Аль-Хайтам сегодня особенно его драконит и отвлекает от еды. - Что еще тебе надо!? - Секс, - тихо сказал Аль-Хайтам, поникнув головой и глядя на Кавеха исподлобья. Кавех не изменился в лице, но по нему определенно пробежала тень какой-то странной эмоции, которую он умело, чудом сдержал. Аль-Хайтам не без стеснительной спешки уточнил, - Я имею в виду, ты часто с кем-то, - Аль-Хайтам помялся. В глазах Кавеха быстро зрела искра веселья, а его лицо становилось и неверящим происходящему, и немного хитрым, - спишь? Кавех долго рассматривал не изменившееся, серьезное, сосредоточенное лицо Аль-Хайтама. Затем звонко рассмеялся. - Я люблю удовольствие, Аль-Хайтам, - весело вскинув брови и улыбнувшись сказал Кавех так, будто не знал всего этого раздражения, охватывавшего его всего минуту назад. - Как и все здоровые люди. - Ты думаешь, я не здоров? - серьезно спросил Аль-Хайтам. Усердно меняя вектор своего внимания с путей, которые усердно протаптывало либидо через его воображение. - Да. Определенно, - живо кивнул Кавех. Его пшеничные, легкие волосы качнулись. Мягкие. "Мадлен охрипшим от жарких стонов голосом попросила его схватить ее за волосы. Он покорно, без всякой уверенности, послушался. И она выгнулась, будто змея, теплое влагалище крепко сжало член. Мужчина намотал ее волосы на руку как крепкую веревку, натянул их крепче. И она сама задвигалась, завертелась, скуля и умоляя быть жестче." - Со мной все в полном порядке, - увел взгляд Аль-Хайтам. - Вряд ли, - отрицательно покачал головой Кавех. Он с вежливым участием добавил, - Без шуток, я очень и очень сомневаюсь. - Почему? Уже долгое время еда Аль-Хайтама стояла нетронутой. Он все смотрел, слушал, участвовал в этом странном и немного пугающем разговоре. Внутренности Аль-Хайтама вдруг обожгло небывалым стыдом, чего он никогда еще не испытывал. Он стиснул зубы. Зачем вообще было разговаривать с этим легкомысленным полудурком. Конечно, его досугом являются выпивка и секс, как он может не считать, что жить без этого - нездорово. Для конченого идиота охрана кукурузы или кидание камней может быть тем, без чего нормальный человек обойтись не может. Зачем вообще у них интересоваться о себе... Сколько прошло времени за этим столом, пока он, как полный кретин, позволял себе, и так изрядно застрявшему в паутине каких-то странных желаний, которую уже долго-долго ткало вожделение, откровенничать рядом с этим.. Кавехом... Аль-Хайтам принялся за пищу. Они долго молчали. Через какое-то время Аль-Хайтам почувствовал на себе прямой взгляд. Кавех с самым серьезным, сосредоточенным выражением лица на него немигающе смотрел. - Потому что я все еще тебя не трахнул, - изрек, наконец, он. Тихо и низко. Аль-Хайтам незаметно подавился. Почти автоматически крепче сжав скрещенные ноги. Кавех не рассмеялся. Он все также сверлил взглядом Аль-Хайтама. - Ни разу. Никакой неловкости, никакого напряжения. Я думал, я уже на второй месяц смогу к тебе подступиться и мы объездим друг друга. А ты... и в самом деле оказался какой-то странный тип. - Ты всегда такой языкастый, а тут умолчал о своих несбывшихся мечтах? - недоверчиво уточнил Аль-Хайтам. - А зачем о них говорить? Зачем? Мы живем вместе три года, а я тебя даже за дрочкой ни разу не застал. Я уже молчу о том, что ты никого не водишь и покидаешь дом только для своих целомудренных библиотечных или рабоче-библиотечных путешествий... Или тебе.. интересно? Аль-Хайтам просто молча пытался угадать в Кавехе что-то свое. Тот понял это как вполне конкретный и ожидаемый ответ. - Вот и весь разговор, - пожал он плечами. Какое-то время они сидели молча. Было слышно только то, как по тарелкам скользили столовые приборы. Кавех изредка поглядывал на Аль-Хайтама, держащегося невозмутимо, но внутри испытывающего что-то невероятно противоречивое. И стояк этому не помогал. Одного взгляда на лежащую рядом книгу, в которой были три безвкусные постельные сцены, которые Аль-Хайтам помнил слишком хорошо, стало достаточно, чтобы тому потребовалось сделать глубокий вздох. Но вместо него Аль-Хайтам выпустил самым невозмутимым тоном: - Что бы мы делали? Кавех нахмурился, но понял, о чем речь, почти сразу: - Трахались, Аль-Хайтам, - пожал он плечами. - Как нормальные, здоровые мужчины. Они снова замолчали. Трахались. Аль-Хайтам столькими шрифтами, на стольких языках читал это слово... Кавех невозмутимо жевал салат. Просто создал этот странный мост между книжным полусном и явью и продолжил жевать салат. - И как бы это было? - Что? - переспросил Кавех, действительно не расслышав. Или сделав вид, что не расслышал. Вся его деловитость была напускной, но для Аль-Хайтама сейчас все, кроме вороха собственных мыслей и чувств, было недоступно для распознавания. - Как... Как бы ты хотел... чтобы это было, - Аль-Хайтам мялся, сохраняя строгость в тоне и не подавая вида, что трепещет. Не надо было быть гением, чтобы понять, что разговор становится все деликатнее. Но Кавех в глазах Аль-Хайтама никогда не претендовал на звание гения или на звание человека со способностью к аналитике. Или Аль-Хайтам в своем мировосприятии усердно берег Кавеха от такого статуса, чтобы случайно не задуматься о чем-нибудь.. ненужном. - С тобой? - как-то невпопад спросил Кавех. - Этот разговор с самого начала включал только тебя и меня. Кавех, не выдержав, рассмеялся. Но смех его был поглощен черной тишиной чужих зрачков, которые пристально, без тени насмешки или безразличия, внимательно смотрели на него. Тишина, густая и вязкая, снова повисла в воздухе. У Аль-Хайтама блестели глаза. Кавех - это человеческое воплощение бульварного романа. Нелепая драма, уморительная экспрессия и.. - Ты не любишь физику, не любишь архитектуру, не любишь материальные, реальные вещи. Но любишь сказки. - догадливо тянет Кавех. - Но иногда сказок маловато, да? Что ж... Мы уже довольно близки и мне не будет неловко... - Кавех откладывает вилку. - У меня большой член. Губы Аль-Хайтама едва заметно дрогнули. Почти поджались. Кавех оперся подбородком на сложенные руки, внимательно рассматривая Аль-Хайтама. Лицо которого оставалось невозмутимым. Но они знакомы ровно столько, сколько позволяет Кавеху безошибочно замечать призраки маленьких эмоций в лице соседа по жилищу и трапезе. - Я думал, может быть, у тебя слишком маленький, и ты до смерти боишься связываться с чужой, хотя, может, даже и со своей, сексуальностью, опасаясь насмешки. Я бы не стал смеяться. Ты знаешь, я сердечный человек. Прошу, налей чая, Тами, в горле пересохло, а рассказывать долго... Аль-Хайтам принял это за шутку, но Кавех слишком долго молчал. Аль-Хайтам посмотрел на него с немым вопросом, тот ответил кивком, мол, давай-давай, приступай. - С каких пор я официант... Аль-Хайтам все-таки поднимается, плетется к чайнику. - С тех самых, с которых у тебя краснее шея, наверное... - Это не важно, - с оттенком нетерпеливого раздражения ответил Аль-Хайтам. Кавех тихо усмехнулся. И нервно начал перебирать пальцами. Он догадывался, что когда выманиваешь зверя из своего жилища, чтобы поймать и одомашнить, следует действовать обдуманно. - Действительно, вернемся к важным моментам... У меня большой член. И я обилен и текуч, моя ветвь страсти очень приятно проросла бы в тебе. - Кавех сам почувствовал на щеках ненавязчивый расцвет стыда. Аль-Хайтам возился где-то сзади. Сутулился, кусал внутреннюю сторону щеки, боясь, что происходящее - странная, глупая шутка, которая Кавеху не просто сходит с рук, а еще и очень даже удается. - Можно нежно. Можно погрубее. А можем не отрываться друг от друга, пока не зарыдаем от бессилия... Кавех замолк. Давая себе время. Пытаясь достать из воображения, фантазий и сюжетов книг самые смущающие вещи, самые интригующие. - Что-то еще? - спросил Аль-Хайтам без всякой эмоции, принося, наконец, чашку с ароматным чаем. Он снова вернулся за стол, снова оказался напротив Кавеха. Кавех отхлебывает чуть-чуть, втягивает носом аромат. - Не знаю даже, что горячее, чай или тот жар, который у тебя на щеках проступает, - мягко улыбнулся Кавех. Его улыбка всегда трогала глаза, от этого у Аль-Хайтама всегда сжимались зубы. От любви. - Ладно, не будем отходить от темы. Я хотел бы вылизать тебе рот после того как запачкаю его. Ты вдруг такой застенчивый, такой внимательный. Может быть, ты бы все проглотил, чтобы мне понравиться, - Аль-Хайтам стиснул зубы. Кавех прищурился. - Хотел бы, чтобы ты навалился на меня своим широким, крепким телом, - Кавех растерял всю лукавость. Теперь он говорил без торжества. Он говорил тихо и как будто даже с какой-то затаенной обидой, но такой, которая всегда вместо досадливого дрожания губы предпочитает выступить злым прищуром и нахмуренными бровями. - Взял меня, крепко обнял и, как тряпичную куклу, насаживал на член без всякой жалости, чтобы у меня коленки задрожали, - Кавех притих на мгновение. Потупил взгляд в стол, в чашку. Глаза у него отчего-то заблестели. Он понял, что он сейчас точно такой же смущенный, пунцовощекий, как Аль-Хайтам. Взяв себя в руки, Кавех заговорил новым, совершенно медовым тоном. Таким, какого сам от себя не ожидал, какого Аль-Хайтам никогда у него не слышал. Но теперь гадал - мог ли он просто пропустить этот кавеховский, невероятным образом завязывающий нервные сети в голове в бантик тон... Аль-Хайтам все смотрел и смотрел на губы Кавеха, в голове все время возникали те в академическом смысле пошлые сравнения с фруктами. - Может, после жесткого секса я стал бы менее разговорчивым, ты ведь мечтаешь, чтобы я перестал быть таким языкастым? М? - Аль-Хайтам молчал. Не зная, скажет он слово или промычит что-то, над чем легко будет посмеяться. Кавех одобрительно кивнул. - Правильно, молчи. Я уже угадал, что твоя прыткая агрессия - плод тщательно скрываемой похотливой души. Тебе нравится мой язык, всегда нравился. Длинный и широкий, - Кавех медленно вытащил свой, действительно, длинный и широкий язык, также без спешки впустил его обратно. Аль-Хайтам медленно спрятал руки под стол. Не зная, чего хочет больше, чтобы Кавех, который это заметил, позволил ему это или.. запретил. Но Кавех позволил. Стал слышен шорох ткани. И мерное, тяжелое дыхание. - Я бы хотел, чтобы ты плакал от удовольствия, когда мои пальцы будут гостить у тебя на языке и в заднице. Представляешь, как ты можешь растянуться прямо у меня на коленях, в гостиной на софе. Полная симметрия - пальцы мучают тебя с обеих сторон... Я хотел бы, чтобы растяжка твоей девственной дырки была для тебя болезненной ровно настолько, чтобы ты мог ей наслаждаться... Аль-Хайтам, не теряя лица, но осоловело блестя глазами, принялся усердней сжимать член сквозь штаны. В горле застыл ком облегчения. Столько всего - стыд, раздражение, глухие и запертые желания, - нашло друг в друге поддержку и делало ситуацию только более горько-сладкой. Уже было очевидно, что Кавех не просто не насмехается. Он сам своим потоком увлекся, что с ним периодически могло случаться. - Ты знаешь, что самое интенсивное удовольствие - это всегда плод страдания, боли. Я бы хотел, чтобы ты пострадал для меня... - Кавех вдруг посмотрел в стол так, будто мог увидеть сквозь него как Аль-Хайтам пытается подрочить. Тень сомнения промелькнула в лице Кавеха, но Аль-Хайтам не успел даже попытаться распознать повод для сомнения - Кавех уперся стопой в сжимающие промежность руки Аль-Хайтама, нагло, по-хозяйски оттолкнул их этой же стопой и надавил ею на плотную ткань, под которой томился в ожидании пенис Аль-Хайтама. Аль-Хайтам чувствовал испарину на лбу. - Ебучий ты девственник, я бы вытрахал все дерьмо из тебя... Отхлестал бы тебя так, что ты весь, целиком был цвета спелой вишни. Мокрой и сочной вишни. Которую я бы надкусил. Сколько лет ты дразнишь меня. Без всякого стыда. Бесстыжий. Кавех давит сильнее. Аль-Хайтам тихо ахает. Нащупав большим пальцем ноги молнию ширинки, Кавех упирается им в нее и кивает Аль-Хайтаму. Тот запоздало, но понимает, чего от него ждут. Его руки начинают предательски подрагивать, но лицо остается самым невозмутимым. Кавех солжет, если скажет, что эта игра ему неприятна. Хотя он по-прежнему не до конца верит в происходящее... Как мог этот.. Аль-Хайтам прятаться за своим безразличием, в своих книжках так долго. Этот голодный до слов, даже не до касаний, человек... Аль-Хайтам приспустил повлажневшее белье, неприятно натиравшее головку, член болезненно пульсировал. Холодная стопа коснулась горячей плоти, Аль-Хайтам шумно вздохнул. Кавех сглотнул и, не теряя уверенной плотоядности во взгляде, пару раз провел стопой от нервно поджимающейся мошонки, к которой через брюки было тяжеловато добраться, до абсолютно мокрой головки, которая от каждого касания подтекала интенсивней. Лицо Кавеха воплощало удовлетворение. Спокойное. Несмотря на происходящее, оба выбрали игру в светских людей, не занимающихся ничем особенным. - Большой, - Кавех нервно облизнулся. Это было к месту, но по факту у него действительно от болтовни подсохли губы. - Ты большой мальчик, Аль-Хайтам. Долго же ты зрел. Переспелая вишенка... Знаешь... К слову, о вишне. Твоя любимая проза... Я ее продекламирую, чтобы наша беседа стала еще приятнее. Для тебя. Я бы хотел протолкнуть в твою тугую попку крупную вишенку. И засадить в задницу член, двигаться так размашисто и немилосердно, чтобы у тебя стенки кишок задрожали и сами вытолкнули вишенку мне в рот, - Аль Хайтам задышал часто-часто и взяв в руки щиколотку Кавеха принялся притираться к ней плотнее, прижимать к пульсирующей влажной плоти тесней, буквально надрачивая себе ей. - когда я буду убирать за собой, ты ведь любишь, когда я за собой убираю... Любишь? Отвечай. Ответь же мне. Кавех попытался отстранить ногу, но Аль-Хайтам сжал щиколотку крепче. - Да, - ответил он, опустив голову так, что его лица стало не видно за его волосами. - И ничто бы этому не помешало, ведь ты был бы растянутый, истраханный, измаянный, расслабленный - я бы легко получил свою вишенку обратно... Я не любитель вишни, мне больше нравится крыжовник, но за такую вишенку я был бы готов на многое. Наступить тебе на пенис. Вылизать глаз. Откусить кусок плеча... Вставить тебе в уретру спицу и трахать тебя четыре часа без передышки, мучая нас обоих... Пустить тебе кровь. Или о чем ты там любишь почитать, грязный ты перверт... Бесстыжий. Кавех коснулся члена второй стопой. Теперь обе, такие же нежные и ухоженные, как, видимо, все у Кавеха, с обеих сторон сжимали плоть Аль-Хайтама, усердно старающегося держаться достойно и ни в коем случае не смотреть вниз. Кавех почувствовал, что ему самому становится больно терпеть, когда понял, что со стоп начало капать, настолько мокрыми они были. - Я бы. Я.. Я не.. - Не надо слов. Я поговорю за тебя сам, ты заслужил откровенный разговор, да? Теперь, - подумать только, спустя несколько лет знакомства, - я вижу, что асексуальность - это не твой случай... С возвращением в реальный, прекрасный мир, в котором тебя давно ожидает настоящее, теплое тело. О котором ты, оказывается, даже грезить боялся... Трусишка, - игриво цыкает языком Кавех, больно давя большим пальцем ноги на уретру. Аль-Хайтам несдержанно, низко прорычал. - Ты - трусишка, Аль-Хайтам... - Ты не в том положении, чтоб смеяться, - глухо проговорил Аль-Хайтам с тяжестью в голосе. Он, проник руками под мягкие штанины и нежно гладил безволосые мускулистые щиколотки, сжимал. - Как с таким прибором я буду смеяться, - Кавех крепко надавил ему на член. Имея в виду именно его. - М? Скорее, я буду плакать... - Я-я... Кавех немного царапает ногтем член и Аль-Хайтам, задохнувшись и даже еле слышно проскулив, кончает, обильно и совсем неизящно. - Оказывается, кто-то все-таки любит поболтать... Кавех выглядит довольным, угадать в нем все счастье, все нетерпение для Аль-Хайтама не представляется возможным, он все еще приходит в себя, но все-таки дарит ему хмурый, хотя, скорее, усталый взгляд. Он все еще нежно сжимает чужие ноги в руках, гладит их большими пальцами. Ноги, испачканные собственным семенем. - Меньше слов и больше дела, если не согласен с моей оценкой, - улыбается Кавех. - Я тоже люблю, когда ты убираешь за собой. Аль-Хайтам понятливо опускается со стула на колени.