Рациональные люди

      Мелвин разложил на столе листы бумаги, расчерченные на квадраты, и протянул каждому по карандашу. Шарлотта бухнула на стол металлическую походную флягу с подозрительным содержимым и плюхнулась на скамью.       — Ну вот, — Мелвин довольно улыбнулся, глядя на Рин и Мацукадзе. — Я же говорил, будет весело.       Рин с сомнением посмотрела на приготовленный инвентарь. Уже неделю Мелвин пытался втянуть их в какую-нибудь игру — карты, кости, даже что-то странное под названием "правда или действие", от которого она категорически отказалась. Сегодня его настойчивость наконец принесла плоды — Мацукадзе неожиданно кивнул, когда Мелвин предложил партию в "морской бой". Возможно, просто из желания понять, как работает стратегия в играх их прошлого мира.       — Правила очень простые, — начал объяснять Мелвин, рисуя сетку координат. — У каждого игрока есть поле десять на десять клеток. На нём вы размещаете свои корабли. Один большой — линкор, на четыре клетки, — он изобразил длинный прямоугольник. — Два крейсера, на три клетки каждый. Три эсминца, на две клетки. И четыре подлодки, на одну клетку.       Мацукадзе внимательно наблюдал за движениями его руки.       — Суть игры — потопить все корабли противника, — продолжал Мелвин. — По очереди называете координаты — букву и цифру. Если попали, говорите "ранил" или "убил", если корабль полностью уничтожен.       Рин нахмурилась, пытаясь перевести эти правила на японский. Слова сегодня давались тяжелее обычного — словно каждое приходилось вытаскивать из какой-то вязкой глубины. Мацукадзе же слушал, слегка наклонив голову, сохраняя на лице это абсолютно непроницаемое выражение, с которым он воспринимал всё новое. Как будто примерял на себя, пытаясь понять, что в этом может быть полезного.       Шарлотта откинулась на спинку стула, наблюдая за ними. Её взгляд скользнул по лицу Мацукадзе. Он выглядел мифическим в тусклом свете каюты — слишком гармоничным для этого грубого, прагматичного мира. Даже повязка на плече, след от пулевого ранения, только придавала ему какую-то законченность, как шрам античного героя.       — Чёрт, — пробормотала она, делая глоток из фляги, — ну почему он такой красивый.       Мелвин, раскладывавший карандаши, замер и медленно повернулся к ней.       — Что ты сказала?       — Я сказала, — Шарлотта не стала понижать голос, — почему этот хренов самурай такой красивый. Сидит там со своим лицом, как скульптура. Бесит.       Мелвин несколько секунд смотрел на неё с нескрываемым удивлением, а затем его губы растянулись в ехидной улыбке.       — Скажи, это его суровое молчание так возбуждает? Или ты надеешься, что под этой сдержанностью скрывается поэтичная душа?— продолжал Мелвин с улыбкой. — Так и представляю, как он читает тебе хайку во время заката.       — Иди в задницу, Мел, — Шарлотта пнула его под столом. — Я просто констатирую факт. У меня глаза есть.       — Что происходит? — тихо спросил Мацукадзе по-японски, наклонившись к Рин.       — Кажется, Шарлотта сказала, что ты красивый, — также тихо ответила Рин, не зная, хорошо это или плохо. — А Мелвин теперь дразнит её.       Мацукадзе никак не отреагировал внешне, лишь чуть приподнял бровь.       — Что ты ему сейчас рассказала? — спросил Мелвин, наблюдая за их обменом репликами.       Рин выпрямилась, пытаясь сохранить невозмутимость:       — Объясняла правила.       — Ну да, конечно, — Мелвин покачал головой. — Я же немного понял твой японский. Шарлотте интересно, что он на это скажет.       — Ещё слово, и я передумаю играть, — пригрозила Шарлотта, но её строгий тон не произвел на Мелвина никакого впечатления.       — Шарлотта, — протянул он, — не стесняйся своих чувств. Четыре тысячи лет в камне, и наконец-то появляется мужик, который тебе нравится...       — О боже, — простонала Шарлотта, закрывая лицо рукой. — Давайте уже просто играть.       — Конечно — Мелвин покачал головой. — Мы обязательно сыграем. Но с условием: ты с Мацукадзе против меня с Рин.       Шарлотта изумлённо уставилась на него:       — Ты шутишь? Он по-английски не говорит!       — А это часть стратегии. Преодоление языкового барьера. Думаю, вы справитесь. — Он повернулся к Рин. — Объясни ему, что теперь он в команде с Шарлоттой, и им придётся как-то друг с другом общаться.       Рин кое-как объяснила Мацукадзе ситуацию, а когда он кивнул и поднялся, чтобы пересесть — она почувствовала, как каждый его шаг в сторону от неё отдавался неожиданно острой тоской. Не просто потому, что их разделили — а потому, что он ушёл именно тогда, когда она почувствовала, как мир вокруг становится всё более призрачным, чужим и холодным. Единственное, что ещё казалось настоящим, пересело за другой стол. С другой стороны... это всего лишь игра. Глупая, бессмысленная игра.       Мелвин занял освободившееся пространство не только телом, но и какой-то липкой, навязчивой энергией.       — Давай. Расставь корабли.       Рин склонилась над бумагой, пытаясь спрятаться в задаче. Линкор в центре по диагонали — пусть будет так, эсминцы вокруг... Мелвин следил за каждой линией с такой жадностью, будто даже её мысли были для него развлечением. От этого изучающего взгляда хотелось исчезнуть — раствориться в воздухе, стать невидимой, перестать существовать под этим давлением его любопытства.       — Неплохо, — кивнул он, а затем бесцеремонно взял карандаш. — Но лучше так.       Он быстро стёр почти всё, что она нарисовала, и переставил корабли по-своему. Рин глубоко вдохнула и медленно выдохнула.       "Неподвижная вода," — напомнила она себе.       — Почему? — наконец сказала Рин.       Мелвин начал объяснять. Корабли, расставленные определенным образом, образовывали какие-то комбинации. Он говорил о вероятностях, о том, как увеличить шансы на выживание флота, о защищенных зонах.       Рин слушала, потому что думать о своём было бы ещё хуже. Объяснение ложилось в сознание тяжело, но постепенно начали складываться в систему. То, что казалось случайной игрой, превращалось в настоящее тактическое упражнение, и от безысходности она стал цепляться за эти правила и логику. Из-за стола Шарлотты доносились приглушенные фразы:       — Нет, не ставь их в ряд, так проще попасть... Вот здесь, видишь? И сюда...       Мацукадзе, кажется, быстро улавливал принципы, несмотря на абсолютное непоримание английского. Он кивал, иногда указывая пальцем на определенные клетки, и Шарлотта то хмурилась, то одобрительно улыбалась в ответ.       — Время вышло, — объявил Мелвин, выпрямляясь. — Готовы к бою?       Шарлотта подняла взгляд от бумаги:       — Мы готовы размазать вас, умники.       Мелвин усмехнулся:       — Мы начинаем. Хочешь сделать первый ход?       Рин посмотрела на пустую сетку с координатами. Буквы латинского алфавита, цифры от одного до десяти.       — D5, — произнесла она, выбрав клетку в центре поля.       Шарлотта взглянула на свой лист и торжествующе объявила:       — Мимо! G7.       — Мимо, — ответил Мелвин. — C4.       — Мимо, — отозвалась Шарлотта.       Игра продолжалась, постепенно набирая темп. Рин заметила, что Мелвин использует какую-то систему в своих ходах, простреливая поле по диагонали. Шарлотта, напротив, выбирала случайные клетки, видимо, полагаясь на интуицию.       — B9, — сказал Мелвин через несколько ходов.       Шарлотта выругалась:       — Чёрт! Ранил.       Мелвин улыбнулся и сделал пометку на своем листе:       — Продолжаем. B8.       — Ранил, — мрачно подтвердила Шарлотта.       — B7?       — Убил, — Шарлотта скрестила руки на груди. — Везучий ублюдок.       Дверь в каюту открылась без стука. В проёме появился Стэнли, с неизменной сигаретой в уголке рта. Комната мгновенно затихла — даже Шарлотта, секунду назад громко ругавшаяся, осеклась на полуслове. Стэнли медленно обвёл взглядом всю сцену: разложенные листы с координатами, Мелвин и Рин по одну сторону помещения, Шарлотта и Мацукадзе — по другую.       Никто не произнёс ни слова. Стэнли неторопливо затянулся, дым от сигареты поднялся к потолку тонкой струйкой.       — Морской бой, — наконец произнёс Мелвин бодро. — Решили скоротать время.       — Да, я вижу, — голос Стэнли был ровным, почти безразличным.       Его взгляд остановился на Мацукадзе. Несколько долгих секунд он изучал самурая, который спокойно встретил его взгляд, не выказывая ни страха, ни вызова.       — Почему он не связан? — Стэнли указал на него подбородком.       Мелвин повернулся, легким движением отодвинув листы с игрой.       — Наш гость в порядке, Стэнли, — сказал он. — На нём ещё не зажило ранение. К тому же, куда он денется? В открытый океан прыгнет?       Стэнли медленно стряхнул пепел с сигареты, не сводя глаз с Мацукадзе.       — Этот человек зубочисткой убьёт, если потребуется, — произнёс он тоном, не допускающим возражений.       Шарлотта молча встала и подошла к Мацукадзе, который не сделал ни единого движения, когда она начала связывать его руки за спиной — крепко, но не так, чтобы причинять ненужную боль.       — Ладно, самурай, — пробормотала она, хватая его за запястья. — Правила есть правила.       — В следующий раз головой думай, — бросил Стэнли, обращаясь к Мелвину. — Это не домашние питомцы.       Мелвин слегка кивнул, приняв упрёк.       — Ты прав. Слишком расслабился, — он покачал головой. — Хотя, если прикинуть, зубочисток у нас на корабле всё равно нет...       Стэнли не оценил попытку разрядить атмосферу.       Шарлотта закончила с верёвкой, завязав последний узел, затем отступила, кивнув Стэнли:       — Готово. Больше не повторится.       Стэнли окинул комнату последним тяжёлым взглядом и вышел, оставив после себя гнетущую тишину. Никто не произнёс ни слова, пока звук его шагов не стих в коридоре.       — Итак, — Мелвин первым нарушил молчание, постукивая карандашом по столу, — чей был ход?       — Мой, кажется, — неуверенно отозвалась Шарлотта. — Ну что, продолжаем?       — Хотя обстановка несколько изменилась, — Мелвин кивнул на связанные руки Мацукадзе.       — Watashi wa chizu ga mieru, — коротко ответил он. — E8.       — Hazure, — отозвалась Рин.       Игра возобновилась, но прежнего настроения уже не было. Рин называла координаты, когда приходила её очередь, но мысли её блуждали далеко от игры.       Она рассеянно смотрела на лист бумаги перед собой. Разлинованное поле. Один большой линкор, два крейсера, три эсминца, подлодки. А ведь это почти как их группа на корабле.       Линкор — четыре клетки, самый большой, самый важный. Стэнли. Несомненно, Стэнли. Человек, чьи приказы не обсуждаются, вокруг которого строится вся стратегия. Его присутствие меняет всё — от атмосферы в комнате до поведения остальных. Линкор определяет курс флота.       Мелвин, Шарлотта, Майя — крейсеры, по три клетки. Меньше, но всё ещё опасны. Ближайшие помощники, правые руки. У каждого своя область ответственности, своя роль. Мелвин — тактик, манипулятор, с умением заболтать, уговорить, втереться в доверие. Шарлотта — прямолинейная, агрессивная, не созданная для тонкой работы, но эффективная в своей простоте. Майя — наблюдатель, всегда в тени, но видит больше остальных. А кто эсминцы? Кто подлодки? Остальные члены команды?       — Эй, япония, твой ход, — голос Шарлотты вернул её в реальность.       Рин моргнула, глядя на игровое поле. Но теперь она видела не просто сетку с буквами и цифрами. Она видела схему власти, карту их отношений.       — D4, — произнесла она, наугад выбрав клетку.       — Hazure, — ответил Мацукадзе, и она вдруг поймала его взгляд.       Что-то в его глазах подсказало, что он тоже не просто играет. Он изучает. Анализирует. Как они принимают решения. Как реагируют на успехи и неудачи. Как меняется их поведение при появлении Стэнли.       Мелвин снова сделал удачный ход и потопил ещё один корабль Шарлотты. Она выругалась, но отстранённо, словно по привычке. Весь её пыл куда-то исчез после визита Стэнли.       Понимают ли они сами эту структуру? Осознают ли, как чётко распределены их роли? Стэнли, конечно, понимает. Мелвин, скорее всего, тоже. Но остальные?       А она и Мацукадзе — кто они в этой схеме? Захваченные вражеские суда? Или просто неопознанные объекты на радаре, которые нужно уничтожить?       — Чёрт, я есть хочу, — неожиданно протянула Шарлотта, откидываясь на стуле. — Завтра нужны хот-доги. Эй, япония, — она повернулась к Рин, — знаешь, что такое хот-доги?       Рин задумалась, пытаясь разобрать незнакомое слово. "Хот" она знала — горячий. А вот второе... "Доги"? Собаки?       — Горячие... собаки? — неуверенно переспросила она.       — Да, хот-доги! — Шарлотта оживилась. — Давай сделаем их завтра. Спроси у самурая, он будет есть такое?       Рин медленно перевела взгляд на Мацукадзе, пытаясь сообразить что к чему. Смятение отразилось на её лице, когда она глубоко вздохнула и заговорила по-японски:       — Kanojo wa... inu o ryōri shitai desu. Atsui inu. Ashita. Tabemono ni. Anata wa, kore o taberu ka to kiite imasu.       Мацукадзе слегка пожал плечами.       — Inu wa warui sentaku dewa arimasen, — ответил он спокойно.       Среди потока японских слов Мелвин уловил знакомое "inu". Он медленно поднял голову, прислушиваясь внимательнее.       — Inu? — переспросил он, глядя на Рин.       — Hai, inu, — подтвердила она. — Dog. Hot dog.       Брови Мелвина поползли вверх, когда он сопоставил реакцию Рин с вопросом Шарлотты. А затем внезапно разразился смехом:       — О Господи! — он махал руками, пытаясь справиться с приступом веселья. — Вы всё неправильно поняли! Никто не будет есть настоящих собак.       — Что? — недоуменно спросила Шарлотта.       — Они подумали, что ты предлагаешь съесть настоящих собак, — Мелвин все еще давился смехом. — "Хот-дог" перевели буквально.       Шарлотта моргнула, а потом тоже расхохоталась.       — Ой! Я и не подумала! — она покачала головой. — Прикол.       Рин внимательно слушала их. Что-то в их самодовольных улыбках задело её — этот снисходительный смех. Она посмотрела прямо на Мелвина, лицо невозмутимое, с едва заметным блеском в глазах:       — Если хотите есть собак, не стесняйтесь... У нас в деревне тоже ели разное, — она пожала плечами. — Просто собаки полезнее живыми. — Она посмотрела на Мацукадзе и слегка кивнула. — Мацукадзе готов попробовать.       Смех Мелвина оборвался. Он уставился на Рин, не зная, шутит она или говорит серьезно.       — ...что? Что вы ели? Приведи пример.       — Куриный мозг, — ответила Рин без малейшей эмоции.       — В смысле? Как?       — Надо убрать глаза. Потом перевернуть голову вниз, сломать кость — и вытащить мозг. Он мягкий... сладкий. Дети его любят, как десерт. Особенно если ещё тёплый. — Она сделала небольшую паузу. — На праздники им всегда оставляли по паре голов, чтобы порадовать.       Мелвин молчал.       — Печень тоже вкусная, — добавила Рин уже тише. — Главное — не дать ей остыть. Пока ещё пульсирует, это самое то.       Шарлотта нервно хихикнула:       — Она шутит, да? — она посмотрела на Мелвина. — Скажи, что она шутит.       Мелвин вглядывался в лицо Рин, пытаясь определить, действительно ли она над ними подшучивает. Но её невозмутимое выражение не выдавало ничего.       — Забудем про собак, — наконец сказал он. — Приготовим что-нибудь другое.       Он замолчал, переваривая услышанное. "Дети едят куриные мозги на праздники"... Эта фраза застряла у него в голове.       Это было именно то, что он искал все это время. Не просто информация о том, как живут эти люди из мира после окаменения, а их собственное восприятие нормы. Их критерии "странного" и "обычного" были кардинально смещены относительно его собственных. Если для них поедание мозгов было обыденностью, а искусственные конфеты казались бы чудом, то какие еще аспекты их восприятия могли бы пролить свет на абсурдность привычных для него вещей? Эта мысль зажгла в нем почти научный интерес.       — Знаешь, Шарлотта, — внезапно произнес Мелвин, — мне пришла в голову забавная мысль.       — О боже, — она закатила глаза, — только не опять.       — Нет, послушай, — он оживился, словно действительно придумал что-то интересное. — Эти двое — идеальные тестовые субъекты для наших рассказов.       — Что? — Шарлотта недоуменно подняла бровь.       — Ну смотри, — Мелвин наклонился вперёд. — Они же как лакмусовая бумажка.       — Лакмусовая бумажка?       — Именно, — Мелвин щелкнул пальцами. — Помнишь, как в школе мы опускали эту полоску в разные растворы, и она меняла цвет? Так же и они — мы рассказываем им вещи из прошлого, а они реагируют, показывая нам, насколько всё это безумно выглядит со стороны.       — Звучит странно, — заметила Шарлотта, но в её голосе проскользнул интерес. — Ладно, и что ты предлагаешь им рассказать?       Мелвин откинулся назад, задумчиво изучая обоих пленников. Самурай — воплощение контроля. Впечатляюще, что даже со связанными руками он умудрялся излучать опасность — Стэнли не ошибся. Его присутствие ощущается как присутствие ножа на столе — даже когда им не пользуются, глаз невольно отмечает и учитывает лезвие. В этой безупречной сдержанности было что-то знакомое, напоминающее только лучших из тех, с кем Мелвину доводилось служить.       Девчонка... Тихая, как говорили раньше. Под этой внешней мягкостью скрывалось что-то, что интриговало Мелвина больше, чем он готов был признать. Её вопросы никогда не были случайными. В том, как она слушала, в том, как медлила перед ответом, он видел ум, привыкший анализировать. И эти короткие вспышки в глазах, когда что-то задевало её — словно от невидимого подводного течения.       У них разный темперамент, но что-то объединяет этих двоих – внутренняя дисциплина, стержень. Он понял, что хотел бы спросить у них.       — Шарлотта, — сказал наконец Мелвин с лёгкой усмешкой, — расстреливала наши корабли наугад.       Шарлотта отмахнулась:       — Да ладно, у меня была стратегия!       — Не ври, — Мелвин покачал головой. — Никакой стратегии. Просто тыкала пальцем и иногда попадала. Чистая случайность.       — Ну и что? — фыркнула она.       Улыбка Мелвина вдруг стала задумчивой. Он посмотрел на игровое поле, потом перевёл взгляд на Рин и Мацукадзе.       — Как вы думаете, что страшнее — умереть от руки человека, который ненавидит вас лично, или от решения человека, который даже не знает вашего имени?       Рин замерла. В её мире смерть всегда имела лицо — человека, зверя, стихии. Понятное, осязаемое. А что значит быть убитым вслепую?       Мелвин заметил это. Удивительно — эта девушка, обычно готовая к любому вопросу, вдруг оказалась безоружной перед простой мыслью.       — Это нормально, — его голос стал мягче. — Тебя это просто не коснулось. Спроси своего самурая, что он думает.       Рин перевела вопрос. Мацукадзе поднял взгляд, в его глазах промелькнуло что-то давно забытое.       — Tōki ni shinu, anata o shiru mono no te ni yotte shinou to suru toki, anata wa sukoshi wa kare no sekai ni ikiteiru. Namae mo shiranai mono no te ni yotte shinu toki, anata wa futatabi shinou.       Эти поэтичные слова не укладывались в тот простой английский, которым Рин владела.       — Он говорит... когда враг, который знает тебя убивает, ты... настоящий человек в его голове. Но когда кто-то, кто не знает твоё имя, убивает... ты умираешь... два раза.       Мелвин кивнул — почти уважительно. Что-то в ответе самурая задело в нём настоящую, не наигранную струну.       — Личная ненависть требует уважения к противнику, — произнёс он, продолжая мысль Мацукадзе. — Безличное решение не требует ничего, кроме подписи.       Его пальцы замерли на краю стола.       — Но механика войны безлика. Вот почему вы никогда не поймёте до конца наш мир. Ваш опыт смерти личный. Наш — промышленный.       Шарлотта закатила глаза и хлопнула по столу:       — Это был просто "Морской бой"! Ты всегда умеешь испортить веселье, — она сделала вид, что отмахивается, но сама она напряглась. — Давай ещё расскажи им, что мы и бумагу делали из человеческих костей.       Мелвин лишь пожал плечами, чуть заметно улыбнувшись:       — Недалеко от истины, Шарлотта. Недалеко от истины.       Мацукадзе неожиданно заговорил — длинная фраза по-японски, от которой Рин слегка напряглась. Она неуверенно кивнула и повернулась к Мелвину:       — На их острове тоже была война, — она подбирала слова, пытаясь точнее передать смысл.       Шарлотта и Мелвин синхронно подались вперёд.       — Война? В вашем каменном мире? — Мелвин выглядел искренне заинтересованным.       Мацукадзе снова заговорил, Рин медленно переводила:       — Их остров... проиграл войну. Они сражались против... тех, кто использовал устройства окаменения для власти. Они... делали людей камнем, если те не подчинялись.       — Что за фантастика? — Шарлотта недоверчиво покачала головой. — Хотя ладно, мы уже видели одно, но я всё равно до сих пор сомневаюсь.       — Не шутка. Эти устройства... есть с начала, — Рин запнулась, подбирая слово, — конца.       — Звучит ужасающе знакомо, не правда ли, Шарлотта? — Мелвин покачал головой с задумчивой усмешкой. — Четыре тысячи лет прошло, а мелодия всё та же. Поменялись инструменты, но человеческая симфония не изменилась — даже если пришлось для этого заново изобрести колесо.       Он повернулся к Мацукадзе:       — И сколько жертв было в вашей войне?       — Сотня, — перевела Рин. — Это... много. Маленькие деревни.       Мелвин и Шарлотта обменялись странными взглядами. Затем Мелвин издал короткий смешок, который быстро подавил.       — Сотня, — произнёс он медленно. — За всю войну?       Мацукадзе кивнул, не понимая их реакции. Он спросил что-то у Рин, и она перевела:       — Он спрашивает, сколько... погибало в ваших войнах?       Мелвин откинулся на спинку стула, его лицо стало непривычно серьёзным. В глазах появилось что-то отстраненное, словно он мысленно перебирал числа, слишком большие, чтобы их можно было по-настоящему осознать.       — Человечество довело искусство убивать до совершенства, — начал он тихо. — В двадцатом веке... примерно 180 миллионов человек. За сто лет.       Шарлотта молчала, опустив глаза. Эти цифры не были для неё новостью.       — Вторая мировая война, — продолжил Мелвин. — Шесть лет. Семьдесят миллионов погибших. Половина из них — обычные люди. Не солдаты. Просто... оказались не в том месте.       — Се-ми-десят миллион? — переспросила Рин, уверенная, что неправильно поняла. — Это сколько?       — Семьдесят тысяч тысяч, — пояснил Мелвин.       Мацукадзе замер, когда Рин перевела ему эти слова. Мелвин провел рукой по лицу.       — Семьдесят миллионов за шесть лет... это примерно тридцать тысяч человек каждый день. Каждый. День.       Все замолчали. Мацукадзе опустил взгляд, словно видел эти цифры написанными на столе перед ним. Рин застыла, пытаясь представить масштаб того, о чем говорил Мелвин.       Наконец Мацукадзе медленно поднял голову и произнёс несколько слов на японском.       — Он спрашивает, — перевела Рин, её голос звучал тише обычного, — была ли эта война единственной?       Мелвин издал короткий, невеселый смешок.       — Единственной? — он покачал головой. — Нет. Иначе у нас работы бы не было.       — Работы? — переспросила Рин.       — Я был военным, — пояснил Мелвин просто. — Как и Стэнли. Как и Шарлотта. Как и большинство людей на этом корабле. За деньги.       Он провел пальцем по краю игрового листа.       — Понимаешь, в нашем мире войны были... нормой. Постоянно, где-то. То в Африке, то на Ближнем Востоке. Большие страны посылали своих солдат повсюду, где были их интересы. Нефть, ресурсы, влияние.       Мелвин сделал паузу.       — После Второй мировой появилось что-то вроде... глобального перемирия. Крупные страны больше не воевали напрямую друг с другом — слишком опасно, слишком много оружия. Вместо этого они устраивали маленькие войны по всему миру. Через союзников, через группировки, которые поддерживали.       Мацукадзе снова что-то спросил, и Рин перевела:       — Он хочет знать, сколько таких войн было.       — Сотни, — просто ответил Мелвин. — Последние пятьдесят лет, наверное, около трёхсот вооруженных конфликтов. В любой момент времени где-то шла война.       Он посмотрел на их потрясенные лица.       — Люди настолько привыкли к этому, что перестали замечать. Включаешь новости — там репортаж о бомбардировке какого-нибудь города. Переключаешь канал — реклама. И так каждый день.       Шарлотта внезапно поднялась:       — Знаете что? Я не хочу больше играть. И говорить об этом тоже не хочу.       Она собрала листы с игрой, сминая их в руках.       — Вот в чём разница между нами, — бросила она, глядя на Мелвина. — Тебе нравится говорить об этом, а мне... мне просто хочется забыть.       С этими словами она вышла из каюты. Мелвин посмотрел ей вслед, затем перевел взгляд на Рин и Мацукадзе, словно никакой проблемы не было.       Он постучал пальцем по столу.       — Ваша война, сто человек... у неё была цель. Остановить плохое. А наши? — он покачал головой. — Просто чтобы кто-то стал ещё богаче.       Мелвин сделал паузу, удостоверившись, что они понимают его слова.       — Ксено знает: война не исчезнет. Люди всегда будут воевать. Важно, кто именно ведёт войну, — в его голосе зазвучала убеждённость. — Умные люди. Правильные люди. Да, сейчас мы тоже создали маленькую войну. Используем оружие, — он усмехнулся. — Но её ведут люди с продуманным планом. Ксено знает, как построить мир без бессмысленных конфликтов. Сначала нужно навести порядок. Установить ясные правила.       Мелвин заметил, как Рин и Мацукадзе окончательно поникли после его слов. Он неловко потер затылок:       — Я и не знал, что моя лакмусовая теория так хорошо работает. От синего до темно-синего за десять минут. Демонстрируете все пять стадий принятия неизбежного одновременно.       Он снова оглядел их, те молчали.       — Мне тоже пора, — Мелвин поднялся. — Не расстраивайтесь слишком сильно. В конце концов, всё это осталось в прошлом.       После ухода Мелвина Рин долго сидела неподвижно, вглядываясь в смятый лист с координатами. Простая игра обернулась откровением, которое обожгло её изнутри.       Эти люди сделают то, что задумали, потому что они абсолютно, непоколебимо уверены в своей правоте. В каждом их движении, в каждом слове Рин теперь видела несокрушимую решимость, которую раньше путала с обычной дисциплиной. Стэнли не терпел неподчинения не просто из-за устава – для него это было вопросом веры. Майя и Шарлотта не просто выполняли приказы – они следовали.       Мелвин говорил о прежних войнах с неодобрением – но лишь потому, что они были "неправильными". Не потому, что война как таковая ужасна. Его возмущала не сама бойня, а то, что её организовали "не те" люди, не по "правильным" причинам. Они не были бесчеловечными – и это было самым жутким. Они сохраняли человеческие черты, способность к теплу, к юмору, к заботе – но только в тех границах, которые определялись их верой в план Ксено. За этими границами всё становилось допустимым. Именно эта холодная рассудительность делала их опасными. Обычные последователи могли сломаться, столкнувшись с противоречиями. Могли усомниться. Но эти люди встраивали любые противоречия в свою систему, превращая их в доказательства собственной правоты.       Взгляд Рин скользнул к Мацукадзе. Тот сидел со связанными руками, его лицо было спокойным, но в глазах читалась та же мысль, что пульсировала в её сознании: эти люди не остановятся. Не усомнятся. Не отступят. Что бы ни сказал Сенку, какие бы доводы ни привёл — для них существовал лишь один правильный путь. И этот путь начертил Ксено.