Рациональные люди

      Рин сидела на скамейке в нескольких километрах от стартовой площадки, откуда ракета казалась тонкой белой иглой, воткнутой в горизонт. Вокруг красовались башня обслуживания, краны, фермы — всё то, что она видела вблизи с Сенку. Теперь это были силуэты.       Пятая попытка запуска. Она видела все четыре предыдущие. Каждый раз садилась на эту скамейку, каждый раз смотрела, и каждый раз ракета находила новый способ не взлететь.       В первый раз газ от испарившегося топлива разбил внутреннюю часть сопла. Ракета ещё стояла на столе, когда снизу вырвалось пламя сквозь обшивку. Взрыв она услышала с запозданием, уже после того, как увидела вспышку и чёрный гриб над площадкой.       Во второй раз Сай забыл поставить дефис в коде. Один знак. Ракета ушла со стола, набрала скорость, пробила облака — и где-то там, наверху, двигатели получили команду, которую не должны были получить. С земли это выглядело как второе солнце, вспыхнувшее в небе. Обломки падали ещё десять минут, разбросанные на километры.       В третий подвела проводка. Ракета шла штатно первые сорок секунд, а потом её повело в сторону. Отказало управление — перестала слушаться команд. Сай активировал самоуничтожение. Неуправляемая ракета с полными баками может улететь куда угодно, и снова искать обломки по всему региону никто не хотел.       В четвёртый — накренилась через полторы минуты после старта. Газы вызвали эрозию изоляционного материала, и по раструбам пошли трещины, объяснял ей Сенку. Ракета потеряла ориентацию и врезалась в землю в восьми километрах от площадки. Столб огня был виден отсюда.       Теперь пятая. Рин смотрела на белую иглу у горизонта и ждала. На стартовой площадке было пусто. Птицы, кажется, тоже улетели подальше от этого места, наученные предыдущими попытками. Ветер доносил обрывки команд из громкоговорителя, трепал её волосы, и она заправила прядь за ухо, не отрывая взгляда от ракеты. Солнце приятно грело спину, призывая расслабиться под своими лучами. Хороший день для того, чтобы что-нибудь наконец полетело и можно было перестать считать, сколько способов погибнуть Сенку ещё найдёт.       Взметнулось облако дыма и пыли, такое плотное, что на секунду скрыло всё — и стартовый стол, и людей, и само небо. Земля под скамейкой дрогнула, и Рин схватилась за край. Гул ударил по ушам, заполнил всё вокруг, и в этом гуле она услышала, как ракета в очередной раз взорвалась.        Пять попыток. Пять разных способов умереть. Месяцы между ними на разбор обломков, на поиск причин, на починку стартовой площадки, на сборку новой ракеты. А ведь это только здесь, на Земле, где можно починить, переделать, попробовать снова.       Так много всего может пойти не так в космосе, где нет шансов на помощь. Где триста тысяч километров пустоты отрезают от любой помощи. И возвратная ракета, за которую она готова была Хрома расцеловать, — всего лишь ещё одна конструкция из металла и топлива, которая может сгореть точно так же, как эти пять до неё.       Омут неприятных мыслей рассеялся, когда кто-то на секунду загородил солнце. Ксено сел рядом, закинул ногу на ногу, откинулся на тёплые доски скамьи. Молчал. Смотрел на площадку. А у Рин было столько вопросов. Что на этот раз. Какой узел, какой клапан, какая строчка кода. Сколько ещё попыток, прежде чем перестанут пробовать. Сколько ещё — прежде чем получится.       Она покосилась на Ксено. И без того угрюмое лицо казалось сейчас высеченным из гранита, желваки ходили ходуном, а глаза — эти вечно чёрные, непроницаемые глаза — стали ещё темнее и неуютнее, словно в них поселилась настоящая буря. Такого Ксено лучше не трогать — любой нормальный человек отсел бы подальше и сделал вид, что его тут нет. Но всё время знакомства Рин так привыкла докучать ему, лезть под руку и действовать на нервы, что сейчас промолчать было непривычно.       — Ты же в NASA работал, — сказала Рин, не отрывая взгляда от площадки. — Сколько ракет долетало? Из тех, что запускали.       — Когда?       — Когда угодно. В среднем.       Ксено молчал, сверля горизонт тяжёлым взглядом. Рин уже начала жалеть о своей затее, когда он вдруг ответил.       — В пятидесятых-шестидесятых каждая вторая взрывалась. Шаттлы за тридцать лет отработали себя с надёжностью девяносто восемь и пять. Две катастрофы на сто тридцать пять полётов.       — Сколько человек?       — Четырнадцать. А находясь непосредственно в космосе, погибло трое человек. При разгерметизации спускаемого аппарата.       Рин отвернулась.       — Ясно. Спасибо.       — Шаттлы, кстати, — разогнался вдруг Ксено, — обошлись в миллиарды перерасходов. Политически проект было невозможно закрыть. В итоге он тормозил другие космические проекты. Буквально целое поколение хороших идей, которые нам бы пригодились, не было реализовано. Никогда не стоило строить шаттлы.       — Почему? — спросила Рин слабо.       — У твердотопливных ускорителей только один режим отказа — взрыв. Они либо горят до конца, либо взрываются, третьего не дано. Слишком опасно для пилотируемых полетов. Но это не наш случай. У нас жидкое топливо, многоступенчатая схема, как у Союза. Можно заглушить, можно отстрелить ступень, можно катапультировать экипаж. Отказ не равен смерти. Так что волноваться не о чем.       Рин кивнула, но слова эти тревоги в ней не уняли. Кажется, она вообще не поверит, пока не увидит результат своими глазами. И плевать на проценты, статистику и чужую уверенность — пока не взлетит, внутри будет сидеть этот холодный ком, который ни одним умным словом не разобьёшь.       Ксено, будто прочитав её мысли, добавил.       — К Луне летали шесть раз. Двадцать четыре человека всего, и двенадцать из них ходили по поверхности. Последний — семьдесят второй год. Сорок семь лет до окаменения.       — Почти полвека — и ни одной попытки?       — Дорого. Бессмысленно. Политики наигрались, деньги кончились, интерес пропал, — он пожал плечами. — Но нам нужна эта ракета. И она будет.       Рин слушала и смотрела туда, где догорали обломки. За последние годы она узнала о старом мире столько, что прежняя картина давно рассыпалась и собралась заново. Электричество опутало планету. Самолёты пересекали океаны за часы. Врачи пересаживали органы. Машины считали быстрее, чем сотни человек вместе. Человечество дотянулось до всего, до чего хотело — и в её голове само собой сложилось: тысячи запусков, миллионы людей, целые города, живущие ради звёзд.       А оказалось — горсть. Осознать масштаб одиночества того, что делает Сенку, удалось только сейчас.       Она верила в него. Верила так, как не верила ни во что в жизни — он справится, потому что он всегда справляется, потому что для него невозможного не существует, потому что он такой. И одновременно — холод под рёбрами, который не отпускал с первой упавшей ракеты. Два чувства внутри неё не складывались, не вычитались, не превращались во что-то одно. Как два окна в одной комнате — в одно видно небо, в другое — пропасть. Она не могла ни приблизиться к одному окну, ни отойти от другого. Не могла сесть на пол — ему нужна опора. Не могла его удержать — не умела. Могла только смотреть, то в небо, то в пропасть, и ждать.       Ксено молчал долго, в такт ей, пока внезапно не спросил:       — Что делать будешь?       — Ждать, — тут же ответила Рин.       Он качнул головой — не то согласие, не то удивление. На площадке уже суетились пожарные, белая пена заливала обломки.       — Родственников терпят, потому что деваться некуда. Но добровольно выбрать чужого тебе человека и нести его груз без отдачи, а часто и без будущего — этого я не понимаю.       Рин мотнула головой. Из всех людей, от кого она ожидала разговор об отношениях, Ксено был последним в списке.       — Удивил, — она усмехнулась. — Ты правда хочешь, чтобы я тебе объяснила? Или это риторическое?       — Объясни, — Ксено по-прежнему смотрел на площадку. — Мне правда интересно. Зачем ты тут сидишь?       Вопрос повис в воздухе. Простой, без подтекста, и от этого особенно неудобный. Рин вдруг почувствовала, как затылок становится горячим. Это ей что теперь — признаваться в любви к Сенку? Перед Ксено? Она почувствовала, как щёки теплеют, и разозлилась на себя. Хорошо, что он смотрел не на неё. Смотрел вперёд, на дым. Если бы ещё и повернулся — она бы точно поплыла.       — Люлю... — сказала она тише, чем хотела. Почти шёпотом.       — Что? — Ксено дёрнул ухом и повернулся к ней с непроницаемым лицом.       Рин внутренне выругалась. Не расслышал? Или стебёт? С этого станется — притвориться, что не услышал, чтобы она повторила громче. Чтобы смутилась ещё больше. Издевается, гадина.       — Говорю, какая разница, — Рин выпрямилась, голос окреп. — Причём тут семья? Выбрать человека самому — вот что сложно. За случайность не отвечаешь. А за выбор — да.       Она отвернулась от площадки, от дыма, от него.       — Я сижу здесь, потому что это моё место. Он знает. Я знаю. Тебе знать необязательно.       — А я поспорю с тобой, — Ксено всё смотрел на неё с той своей физиономией. — Родственная связь — эволюционный механизм. Ты помогаешь тем, кто несёт твои гены. А некоторые отдают лучшие свои годы, силы, всего себя — за того, кто завтра может исчезнуть. Я бы сказал "глупо", но это происходит осознанно, что ещё больше сбивает с толку.       — И я поспорю с тобой, — Рин скрестила руки. — Кровь делает вас родственниками, а не семьёй. Любовь всё решает. И логичной она быть не должна. Логично — это уже про сделку.       — И обычные чувства — аргумент против всей биологии?       — Да.       — Хм, — Ксено еле слышно усмехнулся. — Ты сейчас сказала то же, что говорил Бьякуя. Почти слово в слово. Это забавно.       Рин даже не сразу поняла, о ком он, а когда поняла, выпрямилась и уставилась на Ксено.       — Ты его знал?       — Конечно, я его запускал на МКС. Мир теснее, чем тебе кажется, — он расслабленно откинулся я на спинку скамейки. — Сентиментальным человеком он был. Верил в людей, как в аксиому, закрывая глаза на всё плохое. Редкое качество, но бесполезное. Зато он делал то, что говорил, — хотя бы за это его можно было уважать.       Рин смотрела на него и не могла отвести взгляд. Она искала в его лице что-нибудь — вину, сожаление, хотя бы тень понимания, что он сделал. Но там было только это — спокойствие. Лицо то же самое, что минуту назад, что час назад, что всегда.       Стало нехорошо от того, как легко Ксено это давалось. Вспоминать Бьякую тепло и с уважением — зная, что тогда отдал тот приказ. Видеть своими глазами, как человек любит своего сына, — и вытереть ноги о то, чем он жил.       — Тебя и вправду лучше близко ни к кому не подпускать, — Рин отвернулась к площадке. Смотреть на дым было проще. — Хорошо, что Бьякуя никогда не узнает правду.

***

      Причину пятого незапуска нашли на третий день — обычная земляная оса. Она заползла в трубку статического давления и свила там гнездо, закупорив канал. Бортовой компьютер потерял внешнее давление, пересчитал высоту и скорость с ошибкой. Навигация начала компенсировать отклонение, которого не существовало, — двигатель отклонил вектор тяги, ракета ушла с расчётной траектории. На сорок седьмой секунде угол отклонения превысил допустимый коридор, и пришлось отправить команду на подрыв. Все стояли молча, потому что слов на такое не бывает.       — Защитные колпачки на все внешние отверстия, — потребовал Сенку. — Снимать перед самым стартом, не раньше.       — И всё? — спросил Хром.       — А что ещё. Оса не виновата.       — Я не суеверный, но пять неудач подряд — это уже статистика, — Ген подошёл к Сенку, когда тот в сотый раз пересматривал запись старта на пузатом телевизоре. — Я предлагаю отстранить тебя от следующих запусков, потому что я не знаю, чем ты обидел вселенную, но она явно не закончила. Отмолим тебя в храме за недельку — глядишь, шестая полетит.       Сенку выключил запись.       — Каждый сварной шов проверить дважды разными методами. Проводку перебрать целиком, каждый разъём пометить, чтобы задом наперёд не воткнули. Все трубки, все каналы, все отверстия — продуть, просветить камерой. Топливную систему промыть, фильтры заменить. И код, — он повернулся к Гену. — Сорок три тысячи строк надо проверить. Глазками и ручками, а не программой. Каждый символ. Каждый дефис. Особенно дефис.       — Я пошутил про храм.       — Много шутишь.

***

      Шестую ракету запускали без Сенку. Всё, что он мог сделать, он сделал. Сотни страниц инструкций лежали на столе у команды, сам же Сенку сидел на скамейке в километрах от всех. Ему коллективно сообщили о таком решении сегодня утром: нужна контрольная группа, изоляция переменной, методологическая чистота. Сенку понимал, что это вежливый способ сказать "ты проклятый, уйди отсюда".       Он сидел на скамейке и думал, что если шестая ракета сейчас взлетит, то пять предыдущих взрывов официально повесят на него. А если упадёт — его вернут обратно, чтобы снова искал ошибки и разгребал проблемы. В обоих случаях он крайний.       Вот такие вот у него друзья.       Рин сидела рядом. Обратный отсчёт доносился откуда-то из-за горизонта, приглушённый расстоянием, но она не вслушивалась — после пяти запусков знала его наизусть. Знала, в какой момент фермы начнут расходиться, освобождая корпус. Знала, что потом площадка опустеет и ракета останется стоять одна на бетонном пятачке посреди степи. Знала, когда из-под неё повалит пар, когда появится свечение, сначала рыжеватое, потом ослепительно белое.       За несколько секунд до старта Рин подвинулась ближе к Сенку, просунула руку под его локоть и медленно повела пальцами вниз по предплечью, пока не добралась до ладони. Сенку сжал руку лишь через секунду, будто сначала удивился. Так ушёл в свой обратный отсчёт, в сопла, клапаны и строчки кода, что на секунду забыл, что здесь кто-то есть. Тут же опомнился — а когда Рин не здесь? Ни разу не ушла раньше, чем дым рассеется.       Небо вспыхнуло так ярко, что пропало всё: степь, облака, точка, где секунду назад ещё была ракета. Только горящий горизонт от края до края, будто дыра прожглась на самом небосводе, и из него хлынуло всё, что там копилось. Оранжевое стало жёлтым, жёлтое — белым, белое — чёрным. Столб дыма раздался вширь, повис над площадкой грязной кляксой и стал медленно расползаться над головой, затапливая последние просветы синевы.       С безопасного расстояния было лучше видно, как на самом деле огромен этот маленький апокалипсис. Вблизи это просто помеха, дым, который мешает смотреть и ошибки на мониторах. А отсюда — всё небо в копоти, степь в отблесках, и ракеты нет. Ни формы, ни силуэта, ни белой черты на фоне степи. Будто её никогда и не было.       Сенку закрыл глаза. Он сильно прикусил щёку изнутри, до боли, и держал так, пока мысли снова не выстроились в ряд.       Под правой рукой он почувствовал, как билось сердце у Рин. Мелко, настойчиво, почти испуганно, хотя она видела это уже не раз. А он ни разу не спросил, каково ей здесь. Пять запусков она сидела одна на этой скамейке, и каждый раз — вот это, на полнеба.       — Ну, — Сенку открыл глаза, — хотя бы доказали, что без меня тоже взрывается. Значит, дело не в моей неудаче. Это утешает.       Он повернулся к ней. Рин вжалась между подлокотником и его плечом так основательно, будто вросла в скамейку и непонятно было, как её оттуда извлекать. Колени подтянуты, голова почти под его плечом, пальцы всё ещё впаяны в его ладонь.       — Если бы дело было в тебе, — пробормотала она ему в рубашку, — я бы первая не пустила тебя ни на какую ракету. Потому что если ты их с земли умудряешься ронять — представь, что будет, когда сядешь внутрь.       — Основание, конечно, веское, — Сенку хмыкнул, но как-то невесело. — Но оно антинаучное, а значит, не считается.       Он подцепил Рин за локоть, вытаскивая её из закутка между скамейкой и им самим.       — Даже предположить не могу, что на этот раз, — Сенку не смотрел на Рин, смотрел на их руки, всё ещё переплетённые. — Не осталось ни одной позиции, которую я не проверил бы лично или не поручил проверить дважды. Я почти надеялся, что вся эта ерунда про неудачу окажется правдой, потому что тогда хотя бы есть ответ. Простой, глупый, ненаучный ответ, но ответ. Убери Сенку с площадки, и ракеты летают. А она не полетела, и ответа у меня нет.       Рука сжалась в ответ крепко, почти больно.       — Я хотел, чтобы в этот раз получилось, — закончил Сенку.       Рин молчала. Ей подумалось, что сейчас он сказал ей больше, чем последние полгода — не про коды, давление в камерах и ещё сотню вещей, от которых давно рябило в глазах, а про себя. Что не знает, что устал, что надеялся. Ответить на это одним только страхом казалось чем-то неправильным, но смотреть на это молча она тоже не могла.       Бояться за него она умеет. Пять предыдущих аварий отлично научили этому. А быть рядом так, чтобы он мог позволить себе чувствовать то же самое — этого она ещё не делала ни разу. Свой выбор она уже проговорила его вслух на этой же скамейке перед человеком, который даже не понял её. А сейчас здесь Сенку, ближе к своей цели, чем когда-либо, и дальше от уверенности, чем когда-либо. Дать ему и дальше нести это одному? Нет. Либо она на своём месте, либо нет.       — Сенку, — Рин вскинулась так резко, что Сенку от неожиданности дёрнулся, чуть не съехав со скамейки, и только её рука на вороте удержала его на месте. — Шесть ракет — это не шесть неудач. Каждая следующая лучше предыдущей, ты же сам мне это говорил.       Чёрные глаза смотрели так, будто она собиралась прожечь в нём дыру не хуже той ракеты. Не было в них ни капли того страха, который он чувствовал через её пульс минуту назад.       — Шестая лучше пятой, согласен, — тихо признал Сенку, — Но летать она от этого не стала.       Рука легла ей на спину и мягко притянула ближе, и почти сразу Сенку уткнулся лбом в её плечо. Рин почувствовала тяжесть его тела и длинный выдох, тепло скользнувший в ткань кофты.       — Устал, — сказал он глухо. — Шесть раз — это много.       — Знаю, — она запустила пальцы ему в волосы на затылке, притянула ближе.       — Надо идти разбираться.       — Надо. Только минутку так посидим, — Рин чуть сильнее обняла его за шею, пальцы лениво скользнули по затылку, уговаривая не двигаться. — Тебе бы вообще сегодня отдохнуть. Перенести всё на завтра. Поспать нормально хотя бы раз.       Сенку чуть приподнял голову, глядя на неё снизу вверх.       — Сомнительная стратегия. Кто этим займётся?       — Ксено. Ему стены не за красивые глаза покрасили. Пусть отрабатывает.       Сенку чуть отодвинулся.       — Так это твоих рук дело?       — Нет не моих это всё Камуи, — Рин тут же отвернула голову, но резко повернулась обратно, взяла его лицо в ладони и быстро поцеловала. — Хочешь идти — иди. А можем сходить куда-нибудь вместе. Развеемся.       Взгляд у Сенку стал чуть мягче. Он быстро чмокнул её в уголок губ. Тяжесть, что копилась весь день, ушла из головы куда-то вглубь и там притихла.       — Нет, — сказал он. — Пойду. Но в следующий раз — обязательно.

***

      — Экспериментаторы!!! — дверь командного пункта с грохотом ударилась о стену. — Наэкспериментировались тут без меня?!       — Сенку! — Хром оторвался от монитора, на который пялился уже неизвестно сколько времени. — Я никогда больше не буду верить ни в богов, ни в чёрта, ни в судьбу! Клянусь! Есть только ты и моя тупая башка, которая не понимает, что произошло. Только скажи, что делать, пожалуйста, я разберусь, я смогу, просто помоги сейчас, я не понимаю, где ошибка! НА!       Кипа бумаг влетела в Сенку без всякого предупреждения. Он рефлекторно подставил руки, но папка всё равно долбанула его по лбу, разлетелась, и белые листы веером рассыпались по полу. Показатели тяги, осциллограммы вибраций, давление в камерах сгорания — всё то, что должно было лететь в космос, полетело в него.       Сенку постоял секунду, глядя на этот хаос у ног. Пощёчина, пусть и бумажная, оказалась кстати — лишнее раздражение слетело, оставляя только то, что действительно имело значение.       — Хорошо, — сказал он уже ровнее, поднимая с пола один из листов и быстро пробегаясь по нему взглядом. — Ты прощён. В последний раз, Хром. В последний.       Графики — на стол. Логи — в сторону. Телеметрия — заново. К утру нашли три слабых места, которые пропустили раньше. К вечеру следующего дня — ещё одно. К концу недели Сенку объявил дату следующего запуска.       — Седьмого июля.       — Седьмая ракета. Седьмой месяц. Седьмое число... Три семёрки. Семь богов счастья, семь цветов радуги, семь нот, семь дней недели, семь чудес света, семь смертных грехов... — Ген сложил руки на груди. — Ты, наконец поверил в магию чисел?       — Тридцатого июня, — исправился Сенку.       Тридцатого июня седьмая ракета оторвалась от стартового стола. Миновала точку, где испарения топлива выжгли первую изнутри. Ушла в облака, где один пропущенный дефис уничтожил вторую. Прошла отметку сорока секунд — там, где отказавшая проводка похоронила третью. Сорок семь — где закупоренный датчик давления обманул пятую. Полторы минуты — где эрозия изоляции отправила четвёртую в землю.       Рин не отрывала взгляда от белой точки, которая становилась всё меньше, пока не стаяла в синеве окончательно. Каждая секунда полёта отбирала у страха по кусочку, пока не осталась только вера: если эта смогла, то может и та, другая, которая так скоро заберёт его.