глаза брошенные в колодец

— Я думаю, тогда мое сердце разбилось, как и у многих. Байчжу отворачивается, ища взглядом сбежавшую вниз по лестнице Цици, которую вот-вот должна поймать за широкий рукав ее платьица Яояо и напомнить, что они сегодня будут гулять вместе. Так и случается, и Яояо машет рукой, подпрыгивая на месте, чтобы ее точно можно было заметить — не переживайте, я буду помнить за нее все, что нужно. Байчжу взмахивает рукой ей в ответ. — Вот как, — Чжунли, притаившись позади покорной тенью, скрывающей вход в аптеку, наконец подаёт и без того тихий голос. Байчжу вздыхает, возвращая Чжунли все свое внимание, тянется взять за вечно спрятанные за спиной руки, Чжунли остаётся только поддаться. — А ты, ты горевал по нему? — Нет, что ты, — Чжунли заглядывается на блеснувшую золотом переносицу и запрокидывает голову, будто на высоком потолке написана его плохо заученная отповедь, — я бы описал это чувство, как светлую грусть по кому-то, кто никогда не вернётся. Не то горе от потери, словно бы ты лишился чего-то важного, а скорее как принятие неизбежного. Чжунли мог бы быть архонтом лжи. Он помнит, каково это — горевать по умершему, по погибшему, как прах остаётся меж пальцев, а на память лишь запечатанное проклятие и пыль с распускающихся только по ночам цветов. — В каждую такую годовщину мне выносят аптеку подчистую. Чан Шен уютно сворачивается на прилавке, прямо поверх просроченных разворошенных рецептов, неодобрительно фыркает, заметив Чжунли (как близко он подобрался), но большего от нее не добьешься — она наелась мышей и собирается переваривать их ближайшие несколько дней. Чан Шен в его присутствии обязательно делает вид, что ничего не знает, что ничего не узнала — умеют ли змеи храпеть или она красочно притворяется каждый раз, собственнически обнимая Байчжу за плечи и пряча голову у него под волосами. Но она умна достаточно, чтобы молчать о том, что знать некоторым не положено. — Такую? — рассеянно переспрашивает Чжунли. — Каждую? Они всегда одинаково печальные, — Байчжу спускает дверь-ширму, сдернув ее резко вниз. Свет в лампах не гасят, потому что девочки все равно скоро вернутся. В проходе неприветливо толпятся подмороженные Цици ящики с травами из Иназумы, которые все клятвенно договорились разобрать завтра с утра и просушить от долгого плавания. Кровоцветы пахнут опьяняюще сладко, почти дурно, несмотря на холод. У Байчжу очаровательно растрепаны волосы и, возможно, он скоро упадет в обморок — Чжунли впрочем не впервой его ловить. Байчжу садится в сумерское плетёное кресло, взвизгивающее от любого движения, и становится жутко тихо, пока Чжунли не ставит на огонь чайник. Уголь принимается трудолюбиво поскрипывать, а чайник тоненько насвистывать. — О, не трогай вон тот котелок, там… — Мыши, — Чжунли накрывает злосчастный котелок крышкой обратно, Байчжу задушенно смеётся. — Разве мы настолько бедны. — Ты же ещё не пробовал, — Байчжу вынимает из прически шпильки-спицы, такими и заколоть можно, особо не стараясь, — может, у тебя просто хороших мышей не было? — Я, пожалуй, всё-таки откажусь, — примирительно отнекивается Чжунли, — хочешь чего-нибудь, кроме разваренных мышей? Байчжу не отвечает, заставляя обратить внимание на него, но только молчаливо качает головой, продолжая распутывать волосы, чтобы заново их заплести, но уже без тугих хитросплетений, от которых будет ныть скальп. От заваривающихся сосновых иголок пространство полнится теплым ароматом кислой выпечки и немного абрикоса, когда нечаянно ломаешь в нем косточку. Байчжу несильно пинает Чжунли по ноге под столом, может, и не нарочно, но Чжунли уже научен каждым его жестом, что угадать нетрудно. — Прости меня за такое, я обещал тебе целый вечер, а не этот огрызок. Чжунли помнит многие вечера, иногда пугающе четко и ясно, что можно уловить дежавю. Кажется, они точно также сидели где-то с полгода назад, свет был такой же, разве что пахло мыльными пузырями, которыми Цици задумчиво запрудила весь этаж — Байчжу совершенствовал их рецептуру на заказ, аптека потом ещё неделю пахла шелковичным эфиром и лавандой. — Я просто забыл, какой сегодня должен был быть день, это мне стоит извиниться, — Чжунли вдыхает взвившийся от чая пар. — Загоняла тебя госпожа Ху, скажи, уже и дни не различаешь, — Байчжу хитро прищуривается, узкие зрачки становятся совсем неразличимыми. Чжунли снимает у него с переносицы очки и целует его пониже твердой скулы в щеку, Байчжу зажмуривается, будто бы даже успокоившись. — Уходить от ответов ты мастерски научен. — Годы тренировок, — Чжунли аккуратно складывает его очки возле пузатого чайника, обжигающего кончики пальцев даже сквозь перчатки. Вечернее алое-алое, как свежая рана, солнце напоследок заглядывает в окно, бесстыдно подсвечивая острые линии в лице Байчжу каким-то нечитаемо любовным розовым, Чжунли даже немного ему завидует. — Я тебя почти не вижу, это нечестно. — А если бы я стоял внизу этой твоей демонической лестницы, а ты наверху? — Чжунли проливает первую порцию чая на посуду, как положено, но вторую разливает по согревшимся пиалам, так благородно, словно бы это должно быть церемонией, а не обыкновенным очередным вечером, в котором ему не с кем больше разделить тяготы одиночества, кроме безмолвной памяти о пыли, или вертлявой хозяйки бюро. — Как минимум, видел бы, улыбаешься ты мне или нет. Скорее всего, нет, я ужасно редкий зритель подобного представления, каждое — как праздник, я помечаю его себе в ежедневных записях, — пытаясь поправить невидимые очки на носу, фыркает напоследок саркастично Байчжу. Чжунли легко усмехается, отодвигает очки чуть дальше по столу от опустившихся рядом рук Байчжу, стеклянно звякает браслет. Чай темно-красный, как сангина, и у оброненного поцелуя его сладковатый привкус — Байчжу тут же отстраняется, прижав на секунду ко рту ладонь, словно пытаясь спрятать в ней это небрежное прикосновение. — Что-то не так? — вкрадчиво спрашивает Чжунли. Байчжу качает головой, поднимает руку к его лицу, Чжунли кажется, что его в который раз пытаются изучить — о отсутствии очков и расплывчатом вблизи зрении он не очень задумывается — Чжунли целует его в подставленную ладонь. Байчжу поджимает пепельно-серые губы, практически мертвецкие — Чжунли видел такие не раз, касаться их очень холодно, но от Байчжу горячо, горячо повсюду. Чжунли позволяет себе забыть о наполненных чашках, о тесных перчатках и витающей вокруг прохладной цветочной пыли. Чжунли позволяет себе забыться, совсем ненадолго, пока чужие руки наконец не вынут из его человеческого что-то очень похожее на окрик и всхлип одновременно. Тогда Байчжу приникает близко-близко, словно бы сейчас вольётся под кожу и там и останется, будет пульсировать зеленью вен и тонких сосудиков за раковинами ушей и в резких изгибах бедер. Воздух за пределами ткани кажется обжигающе холодным, Байчжу наскоро что-то пытается надеть, Чжунли наблюдает за этим с молчаливым интересом, пока Байчжу наконец не опускается рядом и не роняет устало голову ему на плечо. — Я согрею нам воды, но позже. — Я тобой не брезгую, можешь не торопиться, — Чжунли вытягивает спицу-заколку из его волос, которая еле-еле держала их порядке. Байчжу делает жест рукой и тут же роняет и ее. Чай остаётся нетронуто холодным и практически черным, Чжунли зажигает свечи к ночи, Байчжу подпирает щеку кулаком, утопив локоть в мякоти подушки, следит за хождениями по своему кабинету, будто Чжунли для него представляет опасность. — Я скажу кое-что, только ты не пугайся. — Что же? — Чжунли трогает шею за волосами, чувствуя покалывание от расцветающих кровоподтёков, благо пройдут они быстро, но все же придется поднять выше воротник рубашки уходя от Байчжу. Пламя вздрагивает, и Чжунли ощущает присутствие за своей спиной. — У тебя нет мышцы вот тут, — Байчжу почти неощутимо касается его спины между лопаток, но мурашки все равно прокатываются точно вниз, — я долго думал, что меня так смущает, пришлось пролистнуть атлас пару десятков раз и рисовать твою спину по памяти. Не думаю, что это мешает тебе жить, но если у тебя были проблемы с руками и их работой, то это причина. Чжунли поводит плечами назад — все как прежде, от этого знания в теле ничего не изменилось, разве что можно бы было пожурить создательницу, лепившую тело гео архонту по человеческому подобию из звёздной пыли и кор ляписа так тщательно, что была допущена ошибка. — Только не говори мне, что возьмёшь с меня плату за эту внеплановую личную консультацию, — вздыхает Чжунли, снимая у себя с плеча тонкую руку и целуя в запястье повыше бряцнувшей цепочки браслета. — Я, каюсь, оставил кошелек в бюро и все, что могу предложить в качестве оплаты, уже в твоих исцеляющих руках. — Лесть не твоё, — Байчжу хихикает, наслаждаясь теплом от близости, Чжунли фыркает «отчего же?», но ответа не получает, целует его в веки и возвращает ему очки на нос. — Девочки вернулись, спущусь к ним на минуту. Чжунли прислушивается и вправду слышит характерный шум, доносящийся снизу — как трещит поднимаемая ширма и цокают короткие каблучки детской обуви. — Не торопись. — Спасибо, — Байчжу целует мимолетно, к моменту крохотной разлуки чудовищно бесчувственно, Чжунли не даёт уйти от себя так беспечно быстро, что Байчжу приходится со смехом вырываться, и губы потом горят. Слышатся переплетения голосов и нарастающий топот, Цици считает ступеньки до своей комнаты, негромко бурча под нос, Яояо активно пытается доказать, что не обязательно ей все время напоминать пользоваться прихватками или полотенцем, если она обожглась разок всего полгода назад. Байчжу не старается ее переспорить, он все равно будет это делать — хотя бы ради манерно осуждающего «я же говорил». Он возвращается, только когда Чан Шен ему клятвенно обещает присмотреть за детьми — ни то чтобы это было необходимо, Цици все равно будет заниматься мелкими заказами на завтра, изредка прерываясь на зарядку, а Яояо заснёт в кровати, которую поставили, считай, специально для неё, ведь Цици она практически без надобности. Байчжу пытается отогреть руки, прижав их к боку остывающей печи на узкой кухне, но без толку. Зима в этом году не такая холодная, даже снега ни разу не было и неглубокие прудики террасы Юйцзинь не затягивались тонким льдом. Но это город, в долине Ченьюй, где остаётся одиноко каждый год зимовать его родительский дом, всегда было холодно настолько, что мать заносила пласты замерзшего белья в дом, иначе бы оно никогда не высохло, а отец брал на рыбалку топор. Под окнами гуляют редкие полуночные прохожие, вот бы можно было их спугнуть, как осоловевшую от солнца кошку. — Не сильно заскучал без меня? — Байчжу прикрывает двери за собой покрепче. Чжунли оборачивается на него через плечо, прекратив читать. Ему нравятся записи Байчжу, чем старее, тем лучше, даже если за день в аптеку зашла только беременная женщина купить себе сбор, от которого ее будут реже пинать изнутри (бывают ли такие сборы вообще? — спрашивает у самого себя Байчжу, ставя задумчивую точку, похожую за запятую. — Придется выдумать). — Может, совсем немного, — он чуть прищуривается, так ярче обозначаются лучики-морщинки во внешних уголках глаз, очаровательный лжец, — я рано уйду, надеюсь, ты не будешь держать на меня дурных мыслей. — У меня столько кровоцветов стоит внизу, я думаю только о них, сколько всего с ними можно сделать и во сколько мне это обойдется, и сон от такого почти не идёт, — Байчжу тут же коротко зевает в опровержение своих слов, заставляя Чжунли смешливо фыркнуть в свой чай. — Полно тебе, не мучай меня. — Это ты меня мучаешь, — Чжунли отставляет заново согретый чайник, гасит одну из свечей неуловимым движением пальцев, огонек на соседней свече тут же испуганно подмигивает, — присядешь? — На тебя только если. — Хорошо. Байчжу довольно хмыкает и опускается ему на колени, целует в шею и прикладывает ледяные от крио после перевязки ладони к горячим рёбрам Чжунли в распахнутой настежь рубашке, заставляя его шумно втянуть носом воздух и сделать вид, что его не прошибло от перепада температуры. Весь из себя остроугольный и колкий Байчжу успокаивается недолго, но долго Чжунли смотрит на то, как он спит у него на полыхающем гео отметинами плече — их не тяжело маскировать, ему впрочем и не надо на самом деле, Байчжу давно выдвинул предположение о том, что Чжунли адепт, и тот не стал отпираться, просто не уточнил, какой именно. Назваться можно кем угодно, имена адептов никто бережно не заучивает наизусть списком, лежащим под защитным стеклом где-нибудь в одном из сумерских даршанов. — Почему ты меня не разбудила? Байчжу может поклясться, будь у Чан Шен плечи, она бы ими сейчас пожала. — Я не слышала, чтобы от тебя выходили, не хотела тревожить. Байчжу успевает подцепить Цици под лопатку, пока она не упала, она айкает и повисает так, уронив увесистый ящик из рук окончательно. Байчжу машинально поправляет печать, чтобы она ей не мешала смотреть под ноги и присаживается перед ней на колени. Чан Шен любопытно выглядывает с насиженного места в выдвинутом ящике и свешивается вниз. — Все хорошо? — Байчжу поправляет складки на ее платье, потому что оно отдернулось вверх, когда Байчжу за него схватился. — Цици немного испугалась, что что-нибудь сломает, — Цици смотрит себе в перевязанные ладошки, сгибает и разгибает пальцы, будто бы они вдруг снова перестанут ее слушаться, — я же вас не задела? — Главное, что ты в порядке, — Байчжу щелкает ее по вздернутому носу, и Цици надолго зажмуривается, кажется, пытаясь что-то изобразить, но пока плохо получается. — Я сейчас соберусь и мы вместе покончим со всем на складе, можешь постоять за прилавком, пока Гуй не пришел. — Хорошо, Цици отдаст себе приказ. — Вот и славно, — Байчжу выпрямляется, Цици пробегает у него под рукой, ловко избежав неряшливого поглаживания по голове. Байчжу хмыкает, подставляет ладонь, чтобы Чан Шен привычно забралась из ящика по ней на шею. Она проскальзывает внутри широкого халатного рукава, заставляя поежиться, и выныривает точно у уха. — Прости, я правда ничего не слышала, он как будто до сих пор здесь. — У него есть имя. — Я в силах отличить человека от… — Чан Шен замолкает, поймав на себе пристальный взгляд. Знание висит между ними невысказанным, и Чан Шен не имеет никаких прав на то, чтобы говорить о нем вслух, а мысли ее человек читать не умеет, слава архонтам. — Я просто волнуюсь за тебя, для меня ты все ещё наивное человеческое создание. — Ты зря переживаешь, вот и все. Полиняешь ещё от нервов раньше времени. — Ещё чего, — она горделиво вздергивает мордочку. Байчжу смеётся.