глаза брошенные в колодец

От каменной кладки мощеных улочек поднимается туман — всю ночь лил дождь и сквозь эту дымку еле виднеются нежно-оранжевые пятна все ещё горящих фонариков. Где-то позади задушенно хихикает Ху Тао, но когда Чжунли оборачивается, уже хлопает дверь бюро, и дощечки со стойки будущих молчаливых заказов перещелкиваются меж собой. Лиюэ по ночам живёт совершенно другой жизнью нежели днём, к утру неизменно усмиряя свой нрав. Чжунли трогает дощечку заказа у себя в кармане, он успел поднять ее до того, как выйти из бюро, но отдать Тао не успел, они ловко разминулись — ночь была слишком длинной, церемония нескончаемой, но днём всё будет как обычно. — Господин Чжунли. Слова с большинства объявлений разъело дождем, но новенькое уже красуется как раз в углу — очередное напутствие для Ху Тао не пытаться похоронить Цици. Чжунли подаёт Байчжу руку из вежливости, и он поднимается с колен, перестав лихорадочно шарить в сумке. Кости тут же отзываются скрипом, и Цици с Чан Шен синхронно хмыкают, заставив Байчжу смущённо зажмуриться. — Добрый де… Утро? — Чжунли неохотно отпускает его руку, пряча собственную за спину, сжимает ладонь в перчатке, пытаясь сохранить прикосновение нетронутым, подмигивает Цици, отчего она прячется за ногу Байчжу, буркнув еле слышно под нос «здравствуйте». — По-моему, сейчас все ещё ночь. Чжунли поводит плечами, не собираясь спорить, часов никто сегодня не надел, и Байчжу довольно хихикает. Цици дёргает за свободный конец шнура под поясом, удерживающим у него за спиной потрескивающий от каждого шага иглодержатель, и Байчжу тут же отвлекается от Чжунли. — А, да, сейчас, — он наскоро, но аккуратно перевязывает узел у нее под подбородком, чтобы ее соломенная панамка не наезжала на глаза. Чан Шен легко соскальзывает по плечу Байчжу и укладывается кольцами в услужливо протянутые ручки Цици. — Мы с малышкой можем пойти в аптеку и подготовиться к открытию, — она проползает по согнутой руке, проныривает под нитью стеклянных бус и оказывается точно под щекой, по пути ударяясь головой о полую серёжку. Цици тут же успокаивает звон, прижав к уху ладошку. — Пока вы тут языками чешете. Чжунли неловко кашляет в кулак, Байчжу делает большие глаза. — Чан Шен. — Госпожа, в самом деле. — Как мы заговорили, ох, — она устало вздыхает, накрепко обвиваясь вокруг узких плеч Цици, тыкает кончиком хвоста ей в круглую щеку. — Пойдем, милая, дорога была длинная, но дел у нас совсем не убавилось. — Хорошо, госпожа змея, — соглашается Цици, тут же разворачиваясь в сторону площади, Чан Шен шипит «у меня есть имя, ты снова забыла?». Цици задумывается, не прекращая шагать по ступенькам вниз, постукивает себя пальцем по носу, и выдает «госпожа белая змея?», заставляя Байчжу несдержанно хохотнуть. — Ты занят? — Байчжу возвращает Чжунли все внимание, поправляет машинально очки, стукнув по перемостку меж линз. — Я не хотел тебя отвлекать, только поздороваться. Чжунли с секунду ещё рассматривает удаляющуюся спину Цици, даже за массивом корзины поверх забавно виднеется кончик панамки. Доделывать заказ придется только днём, Чжунли вдруг запоздало понимает, что он свободен — конечно, временно. — Боюсь, сейчас все закрыто, и мне даже некуда тебя сводить, кроме как на очередные похороны. — Ох, я и без того на них частый гость, — Байчжу подтягивает широкую лямку сумки, она тяжело оттягивает плечо вниз. — Нам пришлось ночевать на лавке постоялого двора на пути в город, потому что все места уже заняли до нас. Я вас… Тебя отвлекаю? — Нет. Нет, конечно. Где вы были, если не секрет? — О, я искал пациента, он не любит показываться на людях. К сожалению, мы его не застали, пришлось просить передать лекарства, а не отдать в руки, но боюсь, он может их не принять. Меня начинает одолевать чувство, будто все, что я сделал, было зря, — Байчжу перекидывает косу из-за спины на пустое плечо. — Но это ничего, я отдохну и снова пойду его лечить, ну или хотя бы попытаюсь. Чжунли ведёт рукой в сторону, молчаливо предлагая отправиться вслед за уже исчезнувшей из поля зрения Цици, и Байчжу кивает. — Ты человек удивительного упорства, — Чжунли подцепляет лямку его сумки и перекидывает ее на собственное плечо, — ох. — Это она ещё лёгкая, в ту сторону ее несла Цици, потому что моих сил даже на выход из города не хватало, — Байчжу коротко смеётся, стряхивая уставшую конечность, но все одно весь оставшийся день будет ныть, — я возьму тебя под руку? — Даже не знаю, если осмелишься, то возможно. Байчжу даже останавливается, и Чжунли шутливо улыбается ему, смежив веки. Что за день, утро, ночь — Байчжу думает, что надо накрепко запомнить, на слюну вклеить в записи пару найденных по дороге листочков мяты и фиалковые корешки. — Чжунли. — Конечно, я весь твой, — примирительно сдается Чжунли, подставляя локоть. Прохожих ужас как мало, всему виной ночная буря, так что никого их пара не заинтересует. Не думаешь ли ты, что это может быть ужасно опрометчиво с твоей стороны? Байчжу держится за него двумя руками сразу, так спокойнее, они синхронно кивают миллелиту, и ныряют в арку террасы Юйцзин. — Госпожа Нефритовое Равновесие обещала зайти с утра, как бы сейчас ее не встретить, обивающую порог, — Байчжу снимает собственный волос с его плеча, — тебе не холодно? Ты легко одет. — Мне не бывает холодно. Только сыро, но это такое время года, этого не избежать. — Никак не привыкну к этим твоим особенностям. Но это здорово, на мне все семь слоев одежды, и мне зябко. — Семь? Я мог бы расправиться с ними, словно бы с одним. Байчжу заходится лютым кашлем, и Чжунли приходится извиниться, на что Байчжу отмахивается, быстро целует его в уголок рта и возвращает ладони в тепло чужого согнутого локтя. Чжунли спотыкается на лестнице к аптеке уже по привычке, нежели от неуклюжести. Разгулявшееся море гулко бьётся о пристань далеко внизу, занося в остывшее помещение запах соли и водорослей. Чжунли помогает поднять ширму выше головы — ему для этого хватает одной руки и то несвободной, Байчжу пролетает за прилавок, пинает стульчик-ступеньку Цици, чтобы не мешался под ногами, отдергивает шумную завесь, скрывающую проход внутрь. Чжунли оставляет сумку поверх прилавка, замечает, как расцветает мягким светом дендро глаз бога, и из деревянного пола поднимается колючая лоза, облепляя полки. Байчжу встаёт на нее, как на стремянку, хотя достать что-то с самого верха. Появившаяся в проходе Цици держит в каждой руке по горшочку с разросшимся розмарином, так и норовящим забраться в уши. — Господин Бай. Байчжу хватается за выдвинутый ящик и свешивается вниз, как змей с древесной ветки — Чжунли даже внутренне одергивает себя за аналогию. — Да, золотая, что такое? — Змея сказала мне переставить растения, но не сказала куда. Или сказала, но Цици не успела запомнить. — Оставь на столе на кухне, я их пересажу и верну на место. Цици сдержанно кивает и возвращается вглубь аптеки, темные ветви так и качаются у нее над пепельно-сиреневой головой туда-сюда. Лоза наконец распускается, возвращая Байчжу на пол. Он дособирает заказ госпожи Кэцин, пока тот так ясно теплится в памяти, и только закончив, успокаивается. — Солнце. Чжунли оглядывается на вход, и вправду солнце — залило всю лестницу цветом, рассеяв туман. Он поворачивается обратно, и Байчжу снова подбирается ужасно близко, зажимает ему подбородок пальцами, но целует не требовательно, а будто на пробу. Раз, второй, Чжунли смазывает языком ему по губам, ловя смешок на выдохе, но как только касается его чуть пониже спины, Байчжу разжимает пальцы и прячет лицо у него в изгибе между плечом и шеей. Чжунли пропускает сквозь пальцы косу, едва не срывая удерживающее ее в порядке кольцо, целует в шею пониже кромки волос за ухом — вечно тут занято Чан Шен, не подберешься. — Тебе бы поспать. — Не успеваю, может, после обеда получится, — Байчжу растирает глаз костяшкой пальца, просунув его под линзу. — У меня есть к тебе предложение, — Чжунли перехватывает квадрат пергамента из чистой стопки бумаги, задумчиво соорудить журавлика и оставить подле какой-нибудь недогоревшей свечи, Байчжу нравится поджигать им хвостики. — И какого характера? — Очень личного, но оно не обо мне, не подумай. — Я заинтригован. Чжунли бы продолжил, но с первыми лучами солнца в аптеку влетает и Нефритовое равновесие — она безупречна, словно бы единственные, кто проживал эту нескончаемую ночь, это похоронное бюро и аптека на пару. Кэцин забирает свой заказ, расплатившись, дежурно прощается со всеми, но на пробегавшей мимо Цици отмирает и даже даёт себе тепло улыбнуться, тут же возвращая себе строго сдержанный вид. Она обязательно спешно спустится по лестнице, не запнувшись, как некоторые, но остановившись в самом низу, свинтит крышку с банки крема и вдохнет поглубже холодный запах цинсинь и пудры. Байчжу сгребает мелочь за прилавок, вычеркивает сделанный заказ из сегодняшнего перечня, нечаянно ставит жирную чернильную кляксу рядом, но не обращает внимания. — Не хочешь кофе? Пациент подарил целый мешок кофейного зерна, всю жизнь пить придется, Гуй отказался забирать себе даже часть. — Такой плохой кофе? — Нет, хороший, Гуй просто не любит ничего нового в еде, прям как ты, — Байчжу подмигивает. — Я просто больше доверяю вещам, прошедшим испытание временем, нежели новому неизведанному, — Чжунли оставляет журавлика возле пустого подсвечника, подпирающего список записавшихся пациентов на сегодня, — но кофе буду. Так уж и быть. — Тогда спусти ширму. Всё-таки ещё очень рано, навряд ли кто-то придет до открытия. Чжунли делает, как сказано, спешно выдергивает флаер похоронного бюро из-под стопки упакованной солодки и леденцов от боли в горле, пока его никто не заметил, ворчливо фыркает «несносная девчонка», а на удивлённо поднятую бровь Байчжу отвечает простым «ничего». Байчжу хочет возразить, но Чжунли наскоро целует его, даже зубами стукнувшись, и больше Байчжу возникать не хочет. На кухне ни на толику не теплее, чем снаружи, огонь разгорается медленно. Чжунли помогает смолоть поджаренные кофейные зерна, хотя его сил хватило бы просто растереть их меж ладоней в пыль, но Байчжу от этой идеи отказывается, еле сдержав желание стукнуть его джезвой по лбу. — Проведаешь девочек моих? Я пока прослежу, чтобы кофе не залил мне единственный источник тепла. — Наверх идти? Байчжу часто кивает, запястьем подтягивает очки выше к переносице — Чжунли любовно поправляет ему волосы, убрав их с плеча, едва касаясь расцветающего за ухом подтёка. Комната Цици раньше была ещё одним складом и это заметно, пусть и не сильно, потому что Цици часто отдаёт себе приказы о наведении порядка. Ее комнатка полнится фигурками пузатых птичек из глины в изголовье кровати, корзинками, доверху забитыми краеугольными ракушками, сухими цветами в бутыльках темного стекла из-под лекарственных зелий и просто подсыхающими пучками, висящими вдоль узкого окна. Стопки записных книжек аккуратно заполняют открытые полки шкафа, но места ещё много. Чан Шен покоится на плечах у сидящей за низким столом Цици, негромко что-то ей рассказывая, пока та выводит ровным каллиграфичным почерком название аптеки на очередном пергаменте, после в него можно будет запаковать травы, перевязать и залить сургучом при необходимости. Чан Шен замечает Чжунли сразу, но говорить с Цици не прекращает, только поднимается выше от ее плеча. — Милая, мне нужно кое-что сказать этому господину с глазу на глаз, ты позволишь? Цици перестает болтать ногами, опускает кисть на подставку, внимательно вперивается в Чжунли взглядом. — Мне нужно его запомнить на всякий случай? — А ты меня не помнишь? Я в последнее время частенько наведываюсь в аптеку. — Нет, простите. Цици быстро забывает что угодно, даже если ей очень хочется это что угодно запомнить. Чжунли присаживается перед Цици, она часто моргает, складывает руки перед собой на поверхность стола. Чан Шен тыкается головой ей в щеку, и Цици ойкает — очень безэмоционально, но понимающе. Чжунли подставляет ладонь для Чан Шен, как это делают Байчжу или Гуй. — Я и не злюсь, ты очень хорошо справляешься. — Спасибо, — Цици поправляет печать, съехавшую ей на нос из-под заколки. Чан Шен обвивает руку Чжунли от локтя до запястья, Чжунли неспешно ступает вниз по крепким высоким ступеням, держась за стену, словно бы он может потерять равновесие. — Быть любимым драконом, что может быть страшнее. Змея отворачивается, не желая смотреть ему в глаза — не как верховному адепту или бывшему архонту, скорее просто как человеку, которого она не понимает, даже если убрать из уравнения, что Чжунли и не человек вовсе. — Разве я плохо с ним обращаюсь? — Чжунли вздыхает, останавливаясь. — Нет, нет, он счастлив с тобой и я рада за него. Но существам, не обременённым тяжестью времени, не понять, как это же время ощущает смертный. Я ужасно боюсь за него, мне так страшно от мысли, что его могут использовать ему же во вред. Ты ведь знаешь, что однажды он все о тебе поймет, может быть, даже уже понял, — Чан Шен задумчиво лакает воздух длинным языком, опускает голову в ладонь Чжунли, смежив веки, — я не загадываю наперед, кто я такая, но если из-за тебя его сердце очерствеет… — Я буду беречь его сердце, как реликвию, но тебе придется поверить мне на слово, — Чжунли возобновляет шаг, к тому же ему слышно, как Байчжу перестал шуметь внизу, закончив варить кофе. Он показывается, стоит Чжунли его себе представить, и возникающее от этого простого действия чувство такое странное, от него жутко тепло за солнечным сплетением, Чжунли все ещё не очень его понимает. — Сплетничаете? — Жалуюсь твоему благоверному, какой ты зануда, — не открывая глаз, отвечает Чан Шен, — и скряга. — Правда? — Байчжу даже будто бы расстроенно хмурится, но видеть Чан Шен, не пытающуюся в очередной раз прокусить Чжунли ладонь насквозь, ему нравится. — Чжунли, представь, провести целую жизнь с человеком без чувства юмора. А мне и представлять не надо. — Чан Шен, прошу тебя, — Байчжу мешает кашель со смехом, Чан Шен фыркает, выбирается из чужих рук и ложится кольцами вокруг его шеи, спрятав голову под волосами, предварительно зевнув до щелчка в челюсти. — Она тебя не донимала? — Я ещё не сплю, — напоминает о своем присутствии Чан Шен. — Нет, совсем не донимала, — Чжунли касается украшения, висящего с кончика дужки очков, оно протекает сквозь пальцы и выскальзывает свободным, Байчжу внимательно следит за отстранённым жестом, пока у него не крадут поцелуй, отчего он восторженно вздыхает в чужой рот. — Я ЕЩЕ НЕ СПЛЮ. — Ох, — Байчжу отстраняется под тихий смех Чжунли, Чан Шен смыкает кольца вокруг его шеи плотнее, отчего белая чешуя почти сливается с кожей. — Я поцелую тебя позже. Сейчас все против. Цици стукается лбом о фальшивый глаз бога Чжунли и фыркает, что тоже против всего, чтобы там ни было. Кофе приятно горький, анисовая звёздочка покоится на дне чашки, Цици ворчит, расковыривая инадзумское печенье, похожее на расколотый аммонит — она достает запекшуюся креветку, потому что они не нравятся Чжунли, чтобы он тоже смог съесть печенье. Байчжу приглаживает ей мягкие волосы надо лбом, роняет руку Чжунли на массивное колено и так и оставляет. Чжунли наконец выкладывает свое предложение ему, и Байчжу едко смеётся, подтягивая до этого стоящую Цици к себе на колено. Она даже не замечает, что место пребывания сменилось, продолжая увлеченно ковырять очередное печенье — Чжунли честно ест его из вежливости, не желая расстраивать ребенку, всё-таки морской привкус его совсем не радует. — Думаю, к вечеру смогу прислать заказ в бюро, если не будет столпотворения, и Гуя можно будет отпустить раньше. — Выпиши мне счёт, иначе я запамятую, — Чжунли смотрит на анис на дне чашки, думая, что его точно не обязательно есть, но хочется, это как нечеловеческое желание глотать камни — отголосок первобытного, что слушать в себе в нынешнем облике не нужно. — Как скажешь, — Байчжу перехватывает креветку у Цици, после устало устраивая подбородок у нее на голове и закрывая глаза. Она пахнет сушёной ромашкой и чернилами, а если приглядеться, обгрызла пальцы — надо снова красить облезшие ногти чем-нибудь едким. Чжунли подменяет его полупустую чашку своей, на внимательный взгляд Цици отвечает лишь жестом, приложив указательный ко рту. Настоящее утро наступает так быстро, туман и сырость отходят, как пар от остывшего блюда, по нескончаемым городским лестницам начинают циркулировать голоса всех мастей, то наваливаясь на один конец города, то на другой. Байчжу провожает Чжунли до середины лестницы, где одна из ступеней заступает криво, мимо прокрадывается Гуй, даже не зная, с кем первым здороваться, так что просто кивает и в пару прыжков преодолевает лестницу. Байчжу кланяется на прощание, убирая с лица налетевшие от просоленного ветра волосы, Чжунли вторит ему коротким «до встречи». Дух персикового белого чая доносится только так, Тао заполняет документы, изредка прикусывая кончик исстрадавшейся кисти. Начинает ныть спина, Тао потягивается, но это слабо помогает, она наконец дожидается возвращения Чжунли к вечеру — клиенты уже оставили вещи покойных и скоро придется выдвигаться в крематорий за городом. Тао не обращает внимание на приветствие, поднимает в воздух бумажный конверт с четко выведенным «хижина Бубу» прямо посередине и сорванной печатью и встряхивает им в воздухе. — Значит, вы сидели втроём, вчетвером, сколько там у него работников в аптеке, если и тебя вместе с ними посчитать, плели друг другу косички и обсуждали мои прыщи? — Это называется консилиум, — Чжунли чинно садится в кресло напротив, расправляет край фрака под собой, чтобы не смялся. — В целом, примерно так и было, как ты и описала. Тао рассматривает небольшой флакон на свечном свету, взбалтывает его и после непродолжительной паузы заходится смехом. — Ну и повеселил же ты меня, Чжунли, как представлю этот ваш консилиум, сразу живот начинает болеть, — она грозит пальцем Чжунли, на что он просто закрывает глаза, будто бы даже испугался, — но это от работы тебя не избавит, фатуи опять не рассчитали и завезли нам работенки по самое горло, что грех жаловаться. — Господин Байчжу сказал, что наносить стоит точечно и чистыми руками, — Чжунли вынимает из нагрудного кармана стянутый из аптеки розмарин, — и желательно потом снова руки помыть. — Вы меня всей компанией отравить решили, полагаю. Вот от кого не ожидала, так это от тебя, старый проныра, — Тао качает головой, снова взбалтывает флакон, потому что жидкость в нем мгновенно расслаивается, а смешиваясь, напоминает тучные грозовые облака, только кроваво-красные. — Но это ничего, у меня иммунитет к ядам, пускай и не ко всем. — Помой руки, — напоминает Чжунли, поднимаясь с места налить себе чаю, Тао надменно фыркает, и он надвигает ей шляпу на глаза.