глаза брошенные в колодец

За ночь аптечный склад, любовно оберегаемый и набиваемый травами и зельями под завязку целой весной, затапливает так, будто через город насквозь, как нить через игольное ушко, просочился архонт вихрей. Часть сырья удалось спасти, но то что стояло на полу, неизбежно пришло в негодность. Гуй без разрешения полез смотреть, что случилось с крышей и едва не навернулся — Байчжу снял его со скользкой черепицы, притянув колючими лозами, отвесил ему лёгкого подзатыльника и под ехидное хихиканье Чан Шен и совсем тихое Цици запретил туда снова лезть. — Не похож, — Байчжу сощуривается над пыльным гипсовым бюстом Властелина камня — вокруг кипит базарно-лавочная жизнь, хотя поднявшийся уровень воды уменьшил пристань до рекордных размеров. Приезжие торговцы наперебой предлагают взять именно их товар, и Байчжу даже жалеет, что позволил Чжунли пойти с ним — он отвлекается на всё подряд, хоть и оттащить его от очередной механической фонтейновской безделушки не очень трудно, но лучше бы этого и не приходилось делать. — Не похож, — соглашается Чжунли, появившись точно за плечом, — не думаю, что у него был такой нос. — Хороший нос, чего ты, — Байчжу быстро находит взглядом торговца, он занят другой покупательницей, заинтересованной фигурками птичек-свистулек. Байчжу щипает статую за нос. — А вот подбородок странный, не находишь? — Какой-то слишком квадратный, соглашусь, — Чжунли присоединяется к облапыванию собственного гипсового бюста, который так чудовищно на него не походит. Байчжу смеётся, трогает статую за скруглённое ухо, Чжунли едва не отламывает ей нос, засунув пальцы в ноздри, торговец наконец замечает, что они творят, и приходится спешно удалиться под озаряющую оживлённое базарное утро ругань вслед. Знакомые палатки сменяются приезжими сумерскими шатрами, впору накупить специй и кофе. Байчжу подлавливает скучающую торговку и стоически начинает попытки сбить цену за порцию кофе со знакомым названием, на что Чжунли только вздыхает, почему нельзя просто заплатить сколько просят. Торговка заливисто хохочет, а Байчжу фыркает, ты совсем не помогаешь. Когда с кофе покончено, Байчжу взмахивает рукой в сторону одного из шатров — он в отличие от остальных выглядит совершенно закрытым, ни намека на то, чем же там могут торговать, да и торгуют ли. — О, закажу ещё пару линз, а то одни мне кое-кто разбил. — Я уже извинился. — Просто надо смотреть, куда ты садишься, — беззлобно фыркает Байчжу. Чжунли вздыхает, можно же, несомненно, возразить — зачем же ты оставил очки под рукой прямо на кровати — но каменная задница, расплющившая несчастные очки на несколько частей, тут точно не у худосочного Байчжу, так что и спорить бессмысленно. В небольшом шатре, этом царстве оптики, сначала кажется, что нет ничего, кроме одной единственной горящей теплым светом лампы посреди стола. Но как только зрение свыкается со странной переменой освещения, из темных шатерных сводов начинают виднеться бесчисленные зеркала, глядящие на тебя со всех сторон, схематично обозначенные человеческие глаза в разрезе на разворотах пергамента и таблицы из кругов с обязательными проплешинами то там, то здесь. Байчжу здоровается с мастером-оптиком, они рады друг другу, как старые друзья. Чжунли даже чувствует что-то вроде ревностного укола, когда Байчжу их знакомит, и приходится вежливо поклониться. — Если вы не близкие, будет лучше подождать снаружи, чтобы никого не смущать, господин Чжунли. — Нет-нет, это мой… супруг? — тон подозрительно вопросительный, Байчжу оглядывается на оставшегося стоять чуть поодаль Чжунли, будто бы пытаясь запоздало выпросить разрешение на крохотную уже вырвавшуюся ложь. Чжунли едва заметно кивает, складывая руки на груди. — Пусть остаётся. Все эти манипуляции похожи на представление из зеркал и линз, Чжунли даже думает, о том каким бы захватывающим его могла бы найти Хранительница облаков, обожающая изобретать не меньше, чем разбирать чужие изобретения на части и находить суть их работы. — Кажется, ваше зрение с прошлого осмотра упало ещё сильнее. — Я слепну? — задаётся резонным вопросом Байчжу, возвращая очки на место. — В вашем случае процесс затянется на десятилетия, а для кого-то это дело пары лет. Не расстраивайтесь раньше времени, — оптик откладывает инструмент, чтобы сделать запись о новых замерах, отвлекается только чтобы шутливо спросить у так и стоящего в темном углу Чжунли, — а вам не нужны очки? — Не стоит, у меня прекрасное зрение, — Чжунли качает головой. Солнце ужасно слепит, когда шатер остаётся позади, и Байчжу ожидаемо чересчур молчалив после всего. Они спускаются вниз, море почти обивает по ногам, но лавки открыты. И Бо Лай хоть и успевает нажаловаться на непогоду так, что даже у Чжунли начинает постреливать в виске, Байчжу скупает все нынешние партии мелкотравья, которого всегда требуется много, даже приплатив сверху, лишь бы с ним не начали спорить. — Ты расстроен. Чжунли мягко останавливает его, взяв под локоть. Волна высоко находит, и Байчжу зажмуривается, когда его по лодыжки ошпаривает холодной водой, а Бо Лай, оставшись чуть выше поднявшегося уровня моря, все равно на повышенных тонах строит планы, как бы так временно переехать наверх, не притрагиваясь к неподъемным ящикам с минералами. — Немного. Достигать бессмертия, чтобы посередине пути ослепнуть, сделав достижение цели ещё более невыполнимым, что может быть хуже? — Байчжу нервно трогает пустую шею над высоким воротником. — Но выбора я не имею, не так ли? Не говори Чан Шен, не хочу и ее тоже расстраивать. — Не скажу. Но не думаю, что она сама не заметит, — Чжунли неощутимо касается волос у его уха, и Байчжу наклоняет голову к его ладони, прильнув к ней щекой, — тем более если ты вернёшься от меня таким, она обязательно подумает, что я что-нибудь с тобой сделал. А змеиный яд меня очень замедляет, к слову. Байчжу смеётся, дёрнув вверх плечами, у Чжунли очень тёплая ладонь даже сквозь перчатку, он аккуратно разглаживает Байчжу хмурую складку на лбу и возвращает пальцы к волосам, убирая их за спину. — А можно я?.. — Байчжу чуть отталкивает Чжунли в сторону ближе к каменной стене, будто бы пытаясь зажать его в углу, спрятать в нем. Чжунли успевает вдохнуть, какое благословение, Байчжу целует нетерпеливо, словно бы торопясь украсть из чужого рта отрицательный ответ, даже если его и произносить не собирались. Поцелуй горчит утренней полынью, и Байчжу едва не прикусывает Чжунли язык, когда колючая волна снова выплёскивается из-под досок. — Как супругу, мне стоит позаботиться о том, чтобы ты не слег к этому вечеру очередной затяжной простудой или стоит повременить ещё немного? — Чжунли расчерчивает по его лицу неощутимые успокаивающие линии, и Байчжу несдержанно смеётся, перехватывая его руки. — Будет тебе, — Байчжу целует мелькнувшую тонкую золотую полоску запястья между перчаткой и рукавом, перед тем как отпустить. — Приходи ко мне ещё каким-нибудь вечером, я иногда начинаю жуть как скучать по тебе. — Когда ты болен, все твои маленькие подручные не пускают меня, как бы я ни старался пройти. — И правильно делают, твое присутствие сделает мне только хуже, — Байчжу успевает отпрыгнуть от третьей волны, благо можно подержаться за плечо Чжунли и не потерять равновесие, — я ощущаю заботу в такие моменты тягостью, и навряд ли тебе удастся переубедить меня. — Ты слишком строг к себе, — Чжунли рассматривает полупрозрачную руку на своем предплечье, как беспокойные пальцы накрепко в него вцепляются, отчего даже аккуратные пластины ногтей становятся белыми. — Если ты считаешь это правильным, я не буду больше к тебе вторгаться, но ты должен знать, что хоть немного, а дорог мне, и не иметь возможности видеть тебя, зная, что ты болен, делает с моим старым сердцем страшные вещи. — Прям-таки страшные? — Байчжу прищуривает один глаз от солнца, и выглядит так, будто бы ни единому его слову не поверил. — Чудовищные, — скорбно выдыхает Чжунли, прикрыв глаза. Байчжу целует его в нос, совсем не такой, как у гипсовой копии — копии ли вообще, Чжунли уже ни в чем не уверен. Город шумит вокруг, нисколько не останавливаемый прошедшей непогодой, и Чжунли это каждый раз радует. Байчжу успокаивается, оттого тягучая потребность в физическом контакте его отпускает, он расслабляет хватку на предплечье Чжунли. — Чжунли, люди все ещё умирают! — вместо приветствия выкрикивает Ху Тао, махнув в его сторону подозрительной стопкой бумаги, очень уж похожей на очередную партию рекламных флаеров. Сян Лин, до этого спокойно клеившая объявление о скидках в их семейном ресторане на доску, вздрагивает, едва не хватаясь за сердце, как и многие на не безлюдной площади Фэйюнь ближе к полудню. Сян Лин спешно дёргает ее за рукав, и Тао тут же прячет флаеры за спиной, натягивая на лицо самую невинную улыбочку, на которую только способна. Сян Лин несчастно прикрывает рот ладошкой, чтобы не расхохотаться, подцепляет Тао за полу пиджака и утаскивает ее быстрее в бюро, скрывая от абсолютно заслуженной порции нотаций, уж присесть ей на уши с поучениями любят оба. Чжунли вздыхает со смешком, ну какая же неугомонная. — Мне пора идти. — До встречи, — Байчжу хочется сказать больше, как будто бы назвать Чжунли ещё как-нибудь, если не по имени, но ничего в голову не идет, все кажется каким-то слащаво пресным и не имеющим должного смысла. Чжунли низко кланяется на прощание, оставляя Байчжу одного посреди людной неумолкающей площади. — А я, кажется, дошутился, можешь представить, — он машинально касается собственного пустого плеча. Но Чан Шен под рукой не оказывается, она бы наверняка надменно огрызнулась чем-то вроде: «а я знала, что так будет».

***

Ветер приносит солнечный запах подсыхающей травы и камней — горячих настолько, что можно обжечь пальцы. Развилка, указывающая на гробницу Дуньюй и перевал Линцзю только начинается, и Чжунли высматривает в воздушной ряби наконец карабкающуюся по тропинке вверх Цици — сначала только кончик шляпы, отбрасывающей густую тень ей на загруженные плечи, а потом и ее саму. — Здравствуй. — Ой. Здравствуйте, — Цици запрокидывает голову, поправляет печать и вытаскивает короткий карандашик из-за уха, — мы знакомы, у Цици чувство, что знакомы. Не подсказывайте. — Хорошо, — Чжунли аккуратно ступает рядом, пока Цици задумчиво смотрит себе под ноги в каждый шаг. Корзина у нее за спиной мерно раскачивается и поскрипывает. Цици останавливается, достает блокнот и пролистывает его в самый конец, недолго читает написанное, закрывает его, кладет обратно вместе с карандашом в карман на небольшой сумке, за ремень перекинутой через плечико, и наконец-то вспоминает (или делает вид, всё-таки не отличить). — Вы Чжунли. Цици думает, что вас мог послать господин Байчжу, — она постукивает себя пальцем по носу, будто поправляет сползшие с переносицы очки. — Он попросил тебя встретить на входе в город, потому что уже поздно. — Но до города ещё далеко. — Я был рядом и подумал, что ты могла бы идти по этой дороге, а значит, нам по пути, — Чжунли предлагает Цици руку и терпеливо дожидается, когда она ответит на жест — отказом или нет, никогда не знаешь, что у нее на уме. — В перчатке. Хорошо, — Цици хватается за его пальцы, по сравнению с его ладонью, ее забинтованная ладошка выглядит совсем крошечной. — Господин Бай тоже носит перчатку, Цици не любит тепло, а у него часто бывает жар. У Цици мертвая хватка, ледяные пальцы будто бы застывают в каменной ладони бывшего архонта. Чжунли спрашивает, как у нее прошёл день и не случилось ли чего — однажды она вернулась вся в траве и грязи, ни слова из нее не выдавишь. Потом уже один из миллелитов, забежав в свой перерыв в аптеку, смеясь, рассказал о великолепнейшем доносе от каких-то негодяев, которые жаловались на странную девочку в лесу, якобы просто так их раскидавшую крио стихией, а после заботливо оставившую им бинты и зверобой. Но в этот раз обходится без толпы избитых похитителей сокровищ, ну хоть Байчжу не будет ворчливо бубнить в тщетных попытках отстирать травяные следы от белых гольф, никакая магия тут не помогает. Цици отвечает долго и монотонно, стараясь подбирать нужные слова. Вот она собрала много дягиля и руты, застала ещё никем не тронутый гелиотроп, над которым жадно роились пчелы, Цици даже помнит, как он должен пахнуть, сладко-сладко, словно свежая выпечка, поэтому он так нравится пчелам. А позже — она долго смотрела, присев отдохнуть в тени, как плюхаются пупырчатые, землистые жабы в радужно-прозрачном ручье. Цици и не замечает, как сильно ужимается расстояние и быстро проходит время до города. Она спрыгивает по ступенькам к террасе Юйцзин, все ещё держась за руку Чжунли, который, разумеется, не имеет к этим искажениям никакого отношения. Блестящие карпы кои выпрыгивают из-под толщи воды в пруду между лоснящихся лотосовых листов, заставив какого-то малыша, наблюдавшего за ними, хихикнуть, Цици поправляет лямки корзины и даёт деру в аптеку, Чжунли только цыкает, как на очередную гениальную выходку Тао, и прибавляет шагу. Цици ловко протаскивает корзину под поднимающейся частью прилавка, не удосуживаясь ее поднять, потому что рост и без того позволяет свободно пройти. Байчжу захлопывает распахнутые секции шкафа, встав на облепившую все вокруг лозу, когда Чжунли преодолевает порог аптеки. Лоза распускается, аккуратно возвращая Байчжу на пол, он отворачивается от полок, но даже тогда замечает Чжунли не сразу, увлеченный какой-то своей мыслью, подтолкнувшей вначале потянуться за кистью и успеть занести руку над бумагой. — Это ты, — он облегчённо вздыхает, откладывая кисть на подставку. Они не виделись чуть меньше недели. — Здравствуй, — Чжунли прячет руку за спиной и скрещивает пальцы, подходя ближе к прилавку. — Сегодня Цици никого не покалечила, я проверил. — Главное, что с ней все в порядке, — Байчжу притягивает его за подбородок к себе, оставляя между лицами пару сантиметров, а прилавок внезапно на мгновение кажется невозможно широким, словно река, которую не перейти вброд, — останешься? Чжунли зачарованно открывает-закрывает рот, про себя удивляясь, как же иногда его легко смутить, хотя ему столько лет — но опыт войн и переживания бедствий разве лежит рядом с подобным. Переливающиеся жемчугами и золотом танцовщицы в свете ночных бумажных фонарей, обивающихся мотыльками, вызывают в нем технический интерес. Танец — это часть истории, он может рассказать больше, чем слова. Но как минимум, Байчжу не собирается ему танцевать в силу физических невозможностей и рассказывать будет о кишечных паразитах, одолевших какую-нибудь дальнюю деревеньку у границ с Сумеру, но Чжунли думается, что так даже лучше. — Хотелось бы. Байчжу хмыкает, коротко целует, едва ли касаясь, оставляя Чжунли с желанием получить больше, и отпускает его, разрывая непозволительно вольную близость. У черного лака приятный смолянистый запах, Цици растопыривает пальцы, глядя на свежевыкрашенные ногти. Чжунли, мазнув по запястью, пробует состав на вкус, с ужасом понимая, насколько ядерную вещь надо было создать, чтобы такое даже мертвые в рот не тащили. Цици же флегматично дует себе на руки в чистых повязках. Байчжу тихонько насвистывает над томящимися на пару пиалами с яичным супом, следит, чтобы сироп из османтуса не вскипел, и как только появляются пузыри, убирает от печи котелок и сам отходит подальше. Всё-таки готовка летом иногда может довести до теплового удара. Цици создаёт вестника стужи, он принимается вертеться вокруг Байчжу, и Чан Шен тут же прячет голову у него под волосами — ей всё-таки тепло ближе. — Не хочешь сливового вина? Может, сейчас и не время, но на обеды ты не заглядываешь, а на завтраки почти не остаёшься. — Цици хочет, — она поднимает руки, все ещё держа ладони раскрытыми, чтобы лак сох быстрее. — Не думаю, что тебе понравится, — Байчжу по-доброму усмехается, щёлкая ее за нос, — но попробовать, конечно, можно, оно не крепкое. — Ну, раз даже Цици будет, я обязан согласиться, — Чжунли закрывает флакон, сомневаясь, что не намертво, и очень надеется, что целовать его Байчжу в ближайшее время не намерен, иначе у него будет ожог. Цици замораживает дно бутылки из зелёного стекла, с ее силами в помещении быстро становится комфортно прохладно, несмотря на остывающую печь в углу. Байчжу, передохнув, ловко сервирует незамысловатый ужин, пока Чжунли разливает вино — Цици долго глядит в свой стаканчик, а отпив, заключает, что оно слишком липкое и ей не нравится. Тогда Чжунли подменяет вино на кокосовое молоко, вариант всегда беспроигрышный. Цици забирает Яояо, за которой следом бредёт засыпающая на ходу госпожа Ганьюй, обещавшая наставнице Яояо сводить ее на представление, но немного не рассчитавшая своих сил под конец рабочего дня, так что это Яояо ведёт ее на представление, а не наоборот. Чан Шен, объевшись крабового тофу, остаётся дожидаться возвращения Цици, свернувшись поверх раскрытой пыльной книги, игнорируя специально для нее постеленный шелк. Байчжу с секунду осуждающе смотрит на это безобразие, но Чан Шен непонимающе моргает, мол, что не так? Байчжу отмахивается, и она, зевнув, кладет голову поверх номера на странице. — Развлекайся, пока я разрешаю. — Сердечно благодарю, что я бы делал без твоего разрешения. — Пошел плакать над любовными романчиками, а потом прятать их под подушку? — Ты меня с кем-то путаешь, я не увлекаюсь любовной литературой, мне от нее скучно, — Байчжу перекладывает ее из книги на шелк, Чан Шен возмущённо ударяет его кончиком хвоста. Байчжу закрывает книгу, откладывает ее под счёты. Чжунли не вздрагивает, ощущая его тонкие руки поперек живота. Байчжу быстро целует его в шею пониже затылка. — Я почти закончил, не отвлекай меня. — Грязная посуда тебе важнее меня? — шутливо спрашивает Байчжу, ткнувшись подбородком ему в плечо. — Не против я подожду тебя наверху? Хочу тебе кое-что показать. Чжунли кивает, понятия не имея, что он там опять выдумал — в последний раз они накурились привезенной из Инадзумы травы наку эксперимента ради, глупо хихикали над любым издаваемым ими звуком и целовались каждый раз, когда не получалось выговорить нормально слово — так много, что начало тошнить. Стоит признать, изначально поиски бессмертия Чжунли представлял немного иначе. В комнате пахнет тонко, но едко камфорой, которую Байчжу мешает в косметические средства, горчащей полынью и пудрой, она даже рассеивается на свету, примешавшись в воздух едва заметным блеском. Чжунли застаёт Байчжу увлечённым работой, хотя он успел сменить одежду на более свободную, точно зная, какой трепет вызывает у Чжунли факт открытой кожи. — Что ты хотел показать? — Чжунли опирается локтем на спинку стула у него за плечом. С языка едва не срывается что-то очень похожее на символичное прозвище — обычные люди спокойно их друг другу дают, он и сам называет малышку Цици преимущественно «дорогой», но для Байчжу подходящего слова почему-то не находится. Он резко вскидывает голову, будто бы и не успел заметить, как Чжунли прокрадывался к нему за спину. — Мы с мондштадским алхимиком уже второй месяц спорим о возможности переноса сознания или его части в гомункула и, кажется, я неизбежно проигрываю. Хочешь посмотреть записи? Может, я что-то упускаю. — Суть искусственно созданной жизни в том, что она также самостоятельна, пусть и на усмотрение создателя, навряд ли перенос возможен каким-либо образом. — Но ты позже всё-таки посмотри записи, вдруг что-нибудь путное из этой затеи и выйдет, — Байчжу вздыхает, откладывая кисть, оставляет пергамент сохнуть. — Мертвые тела не удерживают память достаточно долго, сколько это требуется для моих нужд, а значит, мне просто необходим другой вариант. — Байчжу… — Не разубеждай меня раньше времени, — он снимает очки, оставляя их рядом с подставкой для кистей, отодвигает стул и выходит из-за него, — пожалуйста. Чжунли выпрямляется, перестав опираться на спинку стула, Байчжу беспокойно заламывает руки перед тем, как подступиться ближе. Не свалить бы его импульсивно на стол позади, а то ещё за испорченные пергаменты придется расплачиваться — и натурой, в основном, ничем другим Чжунли больше и не располагает. У его рта сладковатый привкус от османтусового сиропа, вино в желудке тяжело отдается ледяными занозами в горле, но целовать его правильно, привычно, так и должно быть. Он обвивается о шею Чжунли, будто сейчас потеряет равновесие, выскользнет из рук и рухнет на колени. — Можем прилечь, если хочешь, — предлагает Чжунли, неловко сместив руку со спины придержать его под худым бедром. — Да. Да, давай, — Байчжу отпускает руки, и колени вправду подводят, он хихикает на попытку Чжунли его удержать, крепче сжимая бедро, — я откинусь на тебя в этот раз? — Хорошо, — с готовностью соглашается Чжунли, отвлекшись в разрезе ткани на ходящую под тонкой кожей ключицу. В нее можно вцепиться зубами, когда он так садится сверху, рвано стонущий почти в ухо, потому что пытается отвернуться, но все одно бесстыдно открытый и жадный до каждого прикосновения. Чжунли нравится смотреть на него с такого ракурса, словно бы это Байчжу удовлетворяет себя, а ему выпал шанс подглядеть прямо из-за плеча. Удобства ради приходится сместить его чуть на бок, тогда Байчжу заводит руку за спину, вслепую находя пряжку его ремня, и Чжунли вздыхает ему в затылок, отчего мурашки прокатываются по спилу позвоночника до самого низа. Байчжу очень хочется сконцентрироваться на его руках, как одна держит под неровно вздрагивающим животом, а другая монотонно его ласкает, но сбитое дыхание щекочет изгиб между плечом и шеей. Байчжу знает, как Чжунли очаровательно зажмуривается, если ему хорошо, переключиться на самого себя получается, лишь когда он первым заканчивает ему в ладонь, и Байчжу чувствует, как горячее вытекает сквозь пальцы, растекается по спине. — Я могу взять в рот, если ты не… — сбившись раз, практически выстанывает Чжунли, прижимается теснее, под ладонью Байчжу нервно втягивает живот. — Нет, и так хорошо, продолжай, — Байчжу накрывает его руку своей — липкой и скользкой от семени. Чжунли целует его в линию челюсти, Байчжу снова пытается отвернуться, Чжунли фыркает, «да посмотри же», но Байчжу, усмехнувшись сквозь зубы, мелко качает головой, кажется, весь напряжённо сжимаясь. Он шепчет «прости» уже по привычке, из-за лекарств кончить у него получается редко, но Чжунли вместо ответа целует легко поддавшиеся губы, прижав прохладное полотенце к его руке. Байчжу стирает остатки перемешавшихся выделений с себя, пока кожу не начало стягивать, мутным взглядом наблюдает за тем, как полуголый Чжунли лениво пролистывает записи, так и лежащие на столе, и неуловимым движением гасит одну из свечей. Он ничего не говорит, и это немного расстраивает — Байчжу не может сказать, что завидует, как можно завидовать обречённому на вечность среди умирающих, но он ведь все равно почему-то здесь, где эта существенная черта проявляется сильнее всего. Темно-зеленая прядь, непослушно выбившись из прически, падает прямо на пергамент, когда Байчжу склоняется над столом в попытке нашарить очки. Чжунли ловит руку и притягивает его на себя, Байчжу садится ему на колени, неуклюже шатнувшись. Они пытаются обсудить, но Чжунли так непреклонно уверен, что из идеи ничего не может получиться, также как и Альбедо, что Байчжу меняет тему на потери в собственном складе, иначе кто-то выползет из аптеки замедленный змеиным ядом. — Я подумал, и не хочу никого отправлять — ты видел, какое бурное нынче море, мне боязно посылать туда Цици, одну или с кем-то, неважно, все равно неспокойно. — А департамент как же? — Пока они кого-нибудь пришлют, я сам успею облазить всю береговую линию от реки до Облачного моря, сплавиться до Гуюнь и даже выжить после такого марафона, — Байчжу хоть и отвечает в шутливой форме, после все же задумывается, — может, и правда самому пойти за этими клятыми ракушками. — Сходить с тобой? На правах подмены госпожи Чан Шен, разумеется, — Чжунли гасит остаток свечи, кажется, просто взглянув на него, или он все же погас сам, — могу также отпугивать от тебя всех вокруг, иногда открывая рот, чтобы сказать колкость. — Это её недостижимый уровень мастерства, у тебя не получится, — Байчжу хихикает, откидываясь удобнее на плечо Чжунли и касаясь его лица, вскинув руку, — но я был бы рад сходить с тобой, мне с тобой спокойно. Это несложно, всего лишь надо знать несколько сотен тех самых живительных точек в человеческом теле, чтобы вынудить его слушаться, и Байчжу знает о каждой все. Чжунли честно не понимает, почему это в нем так сильно отзывается, может, потому что он в этом теле так долго, что прикипел ко всему человеческому, а может, Байчжу хранит больше тайных знаний, чем ему положено. — Ты улыбаешься, — пальцы Байчжу проходятся по его губам, и Чжунли не упускает момента оставить на них поцелуй. — Это неправда, — Чжунли перехватывает его руку, обхватив за запястье, предотвращая ещё попытки вызвать из этих глубин на толику больше эмоциональности, чем обычно. — Но я же вижу. — Ты без очков, — напоминает снисходительно Чжунли, заставив Байчжу рассмеяться. Вернувшиеся девочки, чудится, кубарем прокатываются по лестнице вверх, вниз и снова вверх. Чжунли вызывается проверить, что они там делают и как раз закрыть аптеку до завтра, и заслышав шаги, девочки, хитро смеясь, убегают наверх окончательно. Чжунли возвращается быстро, провожаемый тяжёлым алым взглядом вслед — однажды она поймет, что дела никогда не шли в ее пользу. Байчжу легко завязывает волосы на затылке, а Чжунли, появившись точно за плечом, тут же тянется их распустить, но все равно этого не делает, разменявшись на горький от ночного лекарства поцелуй. Байчжу неудобно сворачивается под боком, костлявый и гибкий, Чжунли легко может управиться с ним и одной рукой — перевернуть, прильнуть, едва не отняв от кровати, держа под спину, лишний раз поймать удивленный вздох, опаляющий кожу. Байчжу оплетает руками его шею и отворачивается, тут же стукаясь подбородком о его голову. — Тебе каждый раз надо видеть, как я засыпаю? — Мне лишь хочется детально запомнить твое лицо, я считаю, сколько ночей на это уйдет, — Чжунли вынимает легко заплетённые волосы из-под его спины, убирая их за плечо и укладываясь щекой пониже ключицы. Распушившись волосы мягко щекочут кончик носа, а Байчжу весь расслабленно обмякает в руках Чжунли, становясь ощутимо тяжелее. — Это больно, но все со временем забывается. Я не помню голоса матери, а лицо наставника размылось из памяти, как стирают акварель, хотя никого ближе него после родителей у меня и не было, — Байчжу устало вздыхает, не открывая глаз, — и ради архонтов, не переворачивай меня больше.

***

И Чжунли думает об этом дольше положенного, Байчжу даже приходится окликнуть его несколько раз. — Тебе нехорошо? — спрашивает он, стоя на входе в руины города, грушево-желтый бумажный зонт за его плечом ослепительно отсвечивает, и Чжунли качает головой — какая бессмыслица, это он тут вызвался помогать, а теперь иронично помощь вдруг требуется ему. Байчжу прикусывает губы, но не устраивает допрос с пристрастием, только стоит и дожидается, когда Чжунли сможет наконец подойти. — Знаешь, я до нелепости часто стал забывать о мелких бытовых вещах, что-то дописать, что-то переложить, сказать, запятая не на том месте, пуговица не подходит в петлю, но ты сказал, что лицо твоего наставника спустя годы из памяти словно вымыло, — Чжунли подходит ближе, оказываясь из-за каменной ступеньки существенно ниже любопытно склонившего голову к плечу Байчжу, — как бы мне хотелось, чтобы это было доступно и мне, я помню не видимые веками лица и столько же не слышимые голоса, как вижу сейчас тебя. Байчжу не меняется в лице — он умеет говорить о скорой смерти безнадежно заболевшим и отчаянно жаждущим жить. У него из рук растут цветы, змеи находят покой на его теле, пригреваясь в изгибах между плечом и шеей, и кажется, любопытство сгубило бога истории, как же он раньше этого не понял. — Я как будто заставляю тебя испытывать вину одним своим существованием? Прости, не очень понимаю, что ты хочешь мне сказать, — Байчжу удручённо сводит тонкие брови, крепче вцепляясь в зонт. — Это все не о тебе, но тебя в этом много, вины твоей здесь нет, оно все во мне, ты напоминаешь мне многих и никого одновременно, я думаю об этом и на сердце невыносимо тяжело, — от тоски, от любви, от извечного мысленного водоворота. Это всего лишь иссохшая долина Гуйли, ныне лежащая в руинах, когда-то очень давно бывшая усыпанной цветами, а он безымянным выплюнутым солнцем существом, повстречавшим божество. Чжунли извиняюще низко склоняет голову, будто видеть в одном ужасно смертном Байчжу всех своих истлевших в цветочную пыль и изливающийся из-под земли кор ляпис возлюбленных — самый большой грех. — Это ничего, я придумаю чай для всех твоих забываемых и незабываемых мелочей, — Байчжу треплет его по плечу, убеждая выпрямиться, — и можешь попросить у Цици блокнот, вы вроде подружились, а я ей их надарил много и еще столько же подарю, может, одолжит тебе парочку. Грустить — совершенно естественно, Чжунли, я бы даже сказал по-человечески нормально. — Думаю, на первое время попросить стоит сразу три, парочки мне может не хватить, — Чжунли тяжело поднимается выше, наконец сравниваясь с Байчжу, он смешливо фыркает и трогает Чжунли за шею, будто собираясь подтянуться поближе и поцеловать, как нередко делает наедине, но Чжунли аккуратно убирает его руку. — Пульс, как у покойника, — Байчжу перекидывает ручку зонта с одного плеча на другое, — обычно я слышу его урывками, ты, фактически, не человек, жизненные процессы в тебе протекают по-другому, но все равно скажи мне, если тебе станет хуже. — Не скажу, — Чжунли делает глоток воды с болтавшейся на поясе лагенарии. — Чжунли. Чжунли берет его под локоть — раскинувшиеся впереди руины молчат, как и должны. Время обточит ещё целые могильные плиты, стерев последние следы древней истории, и может, о Мораксе однажды все забудут, тогда и его память станет чистой и ясной. Только поле глазурных лилий и лунный свет. Из-за обвалившихся спусков и разбитых каменных лестниц приходится сделать чуть ли не полный круг, найдя наконец дощатую дорожку, выложенную трудолюбивыми руками похитителей сокровищ, которая тоже в конце обрывается под крутым углом. Чжунли спрыгивает первым и подаёт руку Байчжу, которого все равно ловит на отступе. Байчжу моргает, не поняв даже, что случилось, и встаёт с его рук на землю, но честно говоря хотелось на них остаться. Пройти остаётся недолго, миновать ветхие рыбацкие домики и нацеплять на одежду разгоняемую ветром высохшую чешую размером с монетку моры. Солнце стыдливо пытается спрятаться, и цикады принимаются стрекотать ощутимо громче. Байчжу понимает, что всю дорогу держал Чжунли за руку, когда вынужден ее отпустить. Дом-раковина возвышается одиноко прямо у берега, а ему нужно зайти. — Ай, я рада, что вы меня навещаете, но не нужны мне ваши лекарства, доктор, — старушка Чу отмахивается, разговаривает она удивительно громко, даже хочется прикрыть уши, чтобы потом в голове не звенело, — ничего не хочу слышать, у меня все прекрасно! — Если вы не будете их принимать, в следующий раз вы уже даже меня не услышите! — Байчжу отвечает едва ли не также громко, но старушка все равно издает вопросительное «а?», и ему приходится набрать воздуха в лёгкие и повторить ещё громче. — Стены скоро треснут, они так каждый раз стоят и орут друг на друга, ну не хочет она лечиться, что поделать, — пространно говорит подошедшая со стороны пляжа девушка, расправляет складки на платье и, загадочно сверкнув темными глазами исподлобья, предлагает. — Хотите погадаю вам? — Вы ведь мошенница, — Чжунли тепло улыбается, как ребенку, складывая руки на груди. Байчжу со старушкой Чу все ещё переругиваются. — Ну, зачем так сразу, — девушка преувеличено грустно вздыхает. Байчжу молится. Мысленно, но Чжунли слишком хорошо слышно — что-то о непроглядной человеческой упертости, и это вызывает у Чжунли лёгкий смешок. Байчжу молчаливо приподнимает бровь в незаданном вопросе, не желая открывать рот ближайшие пару часов из-за иссохшего горла. — Думаю, как бы гроза снова не началась, — отвечает Чжунли, подумывая дотронуться до его волос за ухом и вообще дотронуться, но аккуратно себя останавливает, время ещё будет. Ещё Байчжу опускается на колени, и Чжунли очень жалеет, что не перед ним — вперёди несколько часов работы с перманентно согнутой спиной, разгребая ладонями слегка сырой песок, благо непогода поднимает дно океана и без сожалений вышвыривает на берег, долго искать ракушки, обозначенные выдавленной в них звездой, не приходится. Овод падает окаменевшим Байчжу прямо в ладонь, и он ойкает, оглядываясь на Чжунли, нашедшего закрытую раковину. Чжунли словно чувствует, что на него смотрят, но отвечает на вопросительный взгляд не сразу. — Всего лишь гео, можно собрать из них коллекцию маленьких статуэток, — раковина лопается на осколки от его сил, приходится их оставить. — Он весь каменный или только на поверхности? — Весь. Байчжу ежится, как от холода, бросая овода в корзину к ракушкам. Солнце затягивается ровным слоем облаков, словно вытянутым хлопком, чайки наперебой прикрикивают, пикируя точно к поверхности воды и выныривая с рыбой в клюве. Море отходит, обнажая топкий мокрый песок, будто приглашая уйти дальше — и Байчжу поддается, оставляя Чжунли далеко на берегу, чтобы потом позвать поднимать корзину, она оказывается тяжелее, чем он мог предположить. Воздух пахнет приближающейся грозой, от несчастного бумажного зонта толка не будет. Вода заканчивается неосмотрительно быстро, и Байчжу отбирает у Чжунли последний глоток, хищно впившись ему в рот, пока по подбородку предательски не потекло. Чжунли фыркает «архонты милостивые», утирая рот, заставив Байчжу расхохотаться, уронив голову ему на плечо. — Прости, извини, я так больше не буду, — Байчжу подкладывает под острый подбородок ладонь, чтобы не давить Чжунли в плечо слишком сильно. — Можно по дороге переждать дождь в «изумрудном клене», если его ещё не продали. Ещё пару часов и точно ливень стеной пойдет. Чжунли молчаливо кивает, не находя слов, они будто окаменевшие оводы, так даже и не подлетевшие близко, вдруг потеряли свое предназначение. Байчжу стукает по кончику дужки очков, подтягивая их выше, снова дотрагивается до шеи Чжунли, но в этот раз он не снимает чужую руку с себя. Байчжу говорит «хорошо» и «я поцелую?» на одном дыхании, на что Чжунли остаётся коротко качнуть головой. Байчжу мягко целует щеку, заставляя Чжунли склонить голову в его сторону ниже, подчиняясь руке, поднявшейся от шеи за ухо. — Ты устал, — Байчжу целует скулу и дрогнувшие веки, им же с утра остро подведенные алым. — Нет. — Я не спрашивал.

***

В чай падает дождевая капля, заставив его выплеснуться на руку, так тяжело, будто бы это насекомое. В «изумрудном клене» жесткие кровати и постояльцев к отчаянию владельца почти никогда не бывает — а как продать то, что и покупать то никто не хочет. На лёгком ветру покачиваются колокольчики, потрескивая, как от шагов бамбуковые заросли, особенно звонко, когда хлопает запираемая дверь. — Иди сюда, — Байчжу завораживающе переплетает заново волосы, слышно, как выпадающие песчинки мелко стукаются о пол, и звук кажется бесконечным и растягивающимся, будто клейкое рисовое тесто. — У меня полные штаны песка, — вода из деревянного таза неуклюже расплескана на пол, но немного ещё есть, Чжунли этого хватает на руки и шею. — У меня тоже, — хмыкает Байчжу, оставляя волосы в покое, когда Чжунли наконец подходит ближе. Он задирает голову, позволяет снять с носа очки, и Чжунли откладывает их подальше, чтобы точно остались целыми. В грозовых потёмках и так было плохо видно, но теперь все совсем расплывается в неразличимый туман, остаются только бледные руки Чжунли — однажды Байчжу видел их полностью золотыми, но недолго, Чжунли навёл морок, они снова стали как человеческие. Кровать жалобно скрипит под оседающей тяжестью. Было в этом что-то необдуманно отчаянное, когда под изгибом спины холодил даже сквозь одежду остывший песок, а руки потонули в горячей плоти, так и не найдя успокоения. Байчжу неловко выворачивается из-под Чжунли и садится сверху, сдавливая его ребра коленями, волосы ниспадают низко, тонкие и закрученные от грозовой влаги, как водоросли. — Позволишь? — Байчжу подцепляет петли под воротником, в этом и необходимости то нет, Чжунли отводит его колени шире, чувствуя, как тяжело Байчжу опускается ему на бедра. — Смотря, что ты собрался делать. — Я бы сказал, что хочу посмотреть, но тебе ли не знать, — Байчжу прикрывает глаза, оставляя петли растегнутыми и одежды Чжунли разметанными в стороны, бери прямо здесь, — вижу я без очков так себе. Думаю, ты этим даже пользуешься. — Совсем немного, — признается Чжунли, оглаживая Байчжу колени в направлении напряжённых твердых бедер. Байчжу поднимается над ним, прикладывает руку к горлу Чжунли, ощущая под ладонью, как нервно прокатилось адамово яблоко вверх-вниз. Байчжу коротко целует в губы, отсчитывает пальцами шажки по его телу так, чтобы он мог почувствовать, как сквозь мышцы проходят артерии земли, выливая наружу память гео в зеркальные лужи, так их легче стереть, смахнуть, не забыть, конечно, хоть и очень хочется. Байчжу заглядывает ему в лицо, забавно подслеповато прищурившись, словно совсем не понимая, какое влияние на него имеет, Чжунли под его руками становится податливо мягким и чересчур молчаливым, хотя ему всегда есть, что сказать. — Как ты себя чувствуешь? — Придавленным, — говорит Чжунли, на что Байчжу смеётся, так близко к его лицу, что обжигает смехом скулу. Он неохотно соскальзывает в сторону, даже желая подняться забрать очки, но Чжунли перехватывает его поперек живота, подминает под себя и прижимается щекой к острой подвздошной, ощущаемой даже сквозь лишнюю одежду. У Байчжу в животе слышно екает, Чжунли выпутывает его из тканей, песок все сыпется, не переставая, отчего они заговорщицки переглядываются. Байчжу полушепотом замечает, сморщив нос, «это ранние признаки старости». Чжунли поводит назад плечами, накрывает горячие гениталии ладонью. Байчжу привычно подгибает ноги, запирая Чжунли в хрупкую клетушку посреди себя. Ему нравится, как Байчжу вздыхает над ним, изредка стопорясь на сбитом стоне, будто не успевает вдохнуть. Он и сам тянется к его брюкам, но Чжунли отнимает его руку от едва держащейся на месте пряжки ремня. — Ты на пляже из меня все выпытал, сейчас только больно будет. Подвинься к краю. Байчжу склоняет голову к плечу, будто раздумывая, упирается локтями и соскальзывает на край кровати, спуская ноги по обе стороны от Чжунли, опустившегося на колени. Из-за положения ноги почти не достают до пола, Чжунли тем временем поднимает одну себе на плечо, целует изнанку бедра. Здесь ещё теплятся размытыми зеленоватыми пятнами следы от его зубов, на Байчжу синяки появляются даже от небольшого давления и остаются удивительно надолго. Байчжу вцепляется ему в волосы и, сильно толкнувшись бедрами в рот Чжунли, у него получается закончить — впервые за долгое время не насухую. У него мучительно искажается лицо, и Чжунли поднимается от его бедер, успокаивающе шикает за ухо, проникает рукой под изгиб спины, чтобы прижать к себе ближе. — Попросишь кипяток, мне нужно принять лекарства, — Байчжу вырисовывает на обнажённом участке спины Чжунли иероглиф, но он не может считать какой, ноготь все время срывается, — да и нам снова надо себя в порядок приводить. — Сейчас, мне надо ещё немного времени, чтобы успокоиться. — Тебе помочь успокоиться? — Байчжу хитро прищуривается, заглядывая Чжунли в лицо. — Прекращай, — Чжунли целует его в уголок рта. Байчжу заходится кашлем в своем беспокойном полусне, но отпускает его быстро, если бы это был приступ, Чжунли бы его признал. Но находиться долго вдали от Чан Шен ему все же вредно, связь не слабнет, но начинает легонько колебаться. Чжунли переносит сначала оставленные ими вещи, ракушки и только потом Байчжу, воспользовавшись адептским преимуществом в перемещении сквозь сжатое пространство, но заклиная себя, что это единственный раз. У него дрогнуло сердце, причина отличная, но больше он так делать не намерен. — Ох, это же моя кровать, — Байчжу переворачивается на бок, у подушки холодная сторона. Чжунли как раз кладет едва не оставленные во всеми позабытом постоялом дворе очки на стол. — Ты заплатил за нас? — Ты заплатил. Байчжу сначала не понимает, а потом фыркает в подушку, что это было ожидаемо. Конечно, на все внеплановые траты мора идёт из его кошелька, потому что в нем хоть что-то да есть, в отличие от кошелька Чжунли, если он его не забывает в бюро без напоминаний госпожи Ху (всегда забывает). — Полежи со мной. — Я должен идти, прости. Байчжу тяжело вздыхает, закрыв глаза — Чжунли порывисто целует его лоб, отчего Байчжу удивлённо распахивает веки, но Чжунли уже и нет в комнате, а призрачный отпечаток поцелуя так и теплится на коже под волосами. Чжунли минует аптеку по заученному пути, уже мог бы и с закрытыми глазами найти требуемое или выйти на свет из любого ее угла. Цици сидит на ступеньке, подперев голову кулаком, и смотрит вперед, ожидая, когда они вернутся. Чан Шен чутко дремлет, переплетаясь с мотком разных бус, которые Цици надевает по настроению, и мгновенно поднимает голову, заслышав шаги возле Цици. — Ой. Как вы прошли мимо, Цици же все время здесь сидела? — Через окно, — Чжунли ей подмигивает, и была бы Цици чуть эмоциональнее, она бы точно хихикнула. Вокруг же люто бурлящее море да ограждения, путь к аптеке всего один. — Спокойной ночи, дорогая, иди к себе. Цици поднимается, слегка шатнувшись, звякают колокольчики, вплетенные в волосы, и поднявшийся ветер перестает подгонять ее зайти обратно. Чан Шен замечает сгустившуюся тьму на краю крыши, шуршание черепичных листков, как материализуется через тьму копьё, а после его владелец. Копьё тяжело стукается о черепицу, так у них, видимо, и появилась дыра над складом. Чан Шен фыркает, и Цици наконец тоже замечает гостя. Что-то теплится на самом дне памяти, очень далёкое и ускользающее буквально сквозь пальцы, но не плохое, она не чувствует тоже самое, как когда находит Ху Тао подле себя. — Не говори ничего про рабочие часы. Скажи, что позовешь доктора сейчас же, — подсказывает Чан Шен. Цици уже хочет повторить, но тьма материализуется совсем рядом, с его пояса бряцает страшная демоническая маска у самого ее лица, и Цици инстинктивно отшагивает. — Я без того хорошо вас слышу, госпожа.