глаза брошенные в колодец

Что-то в чужом доме кажется сильно знакомым, Чжунли поднимает подсвечник с еле теплящимся огарком на уровень собственной головы, выглядывая детали окружения. Пахнет свежей плесенью и растертыми меж пальцев цветами ладанника, мутные глаза покойного перманентно открыты от посмертного сокращения мышц, Чжунли вынимает из-под его головы колкий мешочек трав и бросает на другую половину кровати в складки драного покрывала. Он успевает рассмотреть все, что требовалось, и ему достаточно. Грозди глицинии падают на лицо, приходится отодвинуть их рукой. Чжунли молчаливо кивает Мэну, чтобы начинал подготавливать тело к транспортировке. Мэн только недавно отучился разговаривать при клиентах — всё-таки это не принято, традиции для «Ваншэн» превыше всего. — Он умер от горя, бывает же такое. Женщина прячет беспокойные руки, ее лицо перетекает в шею и цветом такое же синевато-серое, как и ее одежда. Чжунли терпеливо рассказывает, что они будут делать с телом, глициния цветет оглушающе пылко и душно, Чжунли понимает, что его практически не слушают, уперевшись иссушенными от выплаканных слез глазами в инкрустированную янтарем булавку на лацкане. Возвращаться в город всегда волнительно, даже в тысячный и десятитысячный раз — умиротворяющая природная тишина сменяется на ритм пульсирующего жизнью Лиюэ. Вот тебе уже сунули в руку флаер новой постановки, премьера которой будет уже на неделе в чайном доме Хэюй; уличные лотки с едой предлагают крохотные порции новомодной паровой выпечки с сумерскими персиками на пробу; глашатай гильдии искателей приключений зазывает к ним, прикрикнув извечное «к звездам и безднам!» чуть ли не в ухо; повозки, доверху заваленные потрескивающей электро рудой, тяжело поскрипывая, проходят в метре от тебя; у причала пристает вернувшийся из Иназумы корабль, шумно роняя якоря в воду и выбрасывая трап.

***

— Добро пожаловать. — Здравствуйте. У бюро для вас заказ, если вы не против. — Отчего мне быть против? — Байчжу поправляет очки, прищурившись на листок, всё-таки птичий почерк Ху Тао мало кто может разобрать, чересчур легкомысленные и летящие у нее получаются линии. — Я могу переписать, если вы не понимаете, — терпеливо предлагает Чжунли, запоздало ругая себя за то, что не сделал этого раньше. Забыл? Нет, скорее задумался, Чжунли не может забыть, Моракс не может забыть. — Было бы здорово, можете взять кисть и бумагу здесь, — Байчжу поводит рукой в сторону низкого столика, за ним обычно сидит Цици, ее можно застать делающей запись о приеме или пытающейся выловить из очередной пространной лекции о какой-нибудь лилии калла ключевые слова. Байчжу перекидывает болтающиеся кости на счетах в одну сторону, молчаливо дремлющая Чан Шен смыкается кольцами на его плечах теснее. Гуй за стенкой ругается сам с собой, видимо, надеясь на то, что шум у прилавка может его заглушить, а вокруг аптеки нарастает городской гвалт, ощутимо тревожно сдавливая. Чжунли отвлекается на посетителей, никак не маскируя собственного интереса — кто-то покупает желчегонное, забирает старый заказ на чужое имя, жалуется на невовремя выскочивший ячмень, а кто-то забегает поздороваться и справиться о самочувствии аптекаря (как иронично). Тогда даже Чан Шен отмирает, чтобы фыркнуть «ему бы ещё недельку полежать пластом не двигаясь, но нет же», заставляя Байчжу сдержанно хмыкнуть и уверить посетителя, что все в порядке. Чжунли отдает переписанный список с птичьего почерка Тао в разборчивый каллиграфично отточенный, Байчжу бегло просматривает его, чуть прищурившись, кладет около счёт и оставляет руку на нем, будто бы его может снести порывом ветра. — Ещё рано, разве глицинии уже цветут? — Байчжу наклоняет голову, всматриваясь во что-то за спиной Чжунли — там внизу расплесканное по террасе Юйцзин солнце и вкруг Лунного павильона еле-еле набирающие цвет глазурные лилии, которые не распустятся в этом году, слишком много горя. — С приходом весны определенно стоит чаще выходить на улицу. — Близь чергорской кузницы уже цветут, но боюсь в местах выше ещё, как вы и сказали, рано. Байчжу вытягивает руку вперёд, бряцает браслет практически у уха — ужасно невежливо с его стороны, на самом деле. Чжунли следит за тем, как чужая рука возвращается от его шеи. Байчжу протягивает ему короткую гроздь, видимо, зацепившуюся за волосы около украшения, их удерживающего. — Это ваше. Чжунли отчего-то хочется извиниться, он забирает глицинию, неловко зажимая ее меж двух пальцев. — Некоторые виды глициний так ядовиты, что подлетающие чересчур близко насекомые умирают от одного только её запаха. — Ещё она хороша при некоторых сердечных заболеваниях, но, конечно, в небольших точно отмеренных количествах, — Байчжу легко смеётся, как от хорошей шутки, устало опирается о прилавок и, глянув себе под руку, спрашивает.— Подождете, или мне чуть позже отослать заказ в бюро? — Полагаю, лучше отослать, хозяйка доверяет мне все, кроме вопросов, связанных с финансами, — они тут же переглядываются — Байчжу ужасно хитро, а Чжунли отчасти виновато, ясно помня покупку вечного ладана к церемонии вознесения, будто произошла она пару часов назад. — Могу я вас спросить? — Конечно, — Байчжу мгновенно становится серьезнее, — вас что-то беспокоит? — Да. Вы, — Чжунли любовно ловит эмоцию мгновенно вспыхнувшего в его сторону недоверия, но на то и был расчет. — Вы не могли бы составить мне компанию каким-нибудь вечером? Не обязательно сегодняшним или завтрашним. Я бы назвал это деловой встречей, если говорить начистоту. — А если я откажусь? — миролюбиво парирует Байчжу. — Имеете на это полное право. Я не настаиваю, у меня лишь есть к вам несколько вопросов, которые мне бы хотелось задать лично. — Вы можете задать их в моем кабинете, необязательно звать меня на свидание. — В том то и дело, что я зову только вас. Без вашей спутницы. — Вот как, — Байчжу чувствует, как Чан Шен вся обратилась в слух, любопытно отняв голову от его плеча, — можно мне не торопиться с ответом? — У меня есть все время мира, — Чжунли прячет руку за спину, кланяется на прощание — позади него уже небольшая очередь, детишки любопытно пытаются допрыгнуть до края прилавка и наперебой здороваются с доктором, он им подмигивает, — я подожду. Байчжу продолжает работать, тщетно пытаясь унять странно морочащееся где-то в животе беспокойство, Чан Шен широко зевает, уютно приглаживается о его шею. Очередь рассасывается быстро, приходится крикнуть в нутро аптеки, чтобы Гуй поискал на складе кровоостанавливающее из того, что осталось — Цици вернётся только к ночи, на свежее пока можно только надеяться. Байчжу долго рассматривает иероглифы Чжунли, находя их характерно старомодными, как у Цици, так уже никто не пишет. Чан Шен любопытно заглядывает в листок и тут же зевает, абсолютно незаинтересованная в перечне ингредиентов для посмертной косметики, количестве благовоний и церемониальных трав. — Юлит, змей, — констатирует Чан Шен, спрятавшись за небрежно выбивающейся прядью, Байчжу хихикает, стукнув по дужке очков кончиком кисти, — я не ревную, не подумай, можешь идти, куда хочешь. — А если я не хочу? — Ты знаешь, я ценю тебя не за отсутствие чувства юмора, хватит мне его демонстрировать. — Нет, я просто в растерянности, — Байчжу подтягивает к себе поближе стул, подцепив его ногой, и наконец садится, — тем более ходить на свидания с клиентами дурной тон. — Это деловая встреча, — Чан Шен соскальзывает с его шеи и по руке оказывается на прилавке, и Байчжу думает, что она снова ляжет в кучу использованных бланков или на стопку книг, как ей нравится, но она по-хозяйски огибает и бланки, и ящики. — ГУЙ! — Я-я, что случилось? — Гуй тут же выныривает из подсобки, у него с бровей свисает пыль и вообще, кажется, они затянули с переинветаризацией. Байчжу не сдерживает смешок. Чан Шен загадочно молчит, обвиваясь вокруг руки Гуя, он непонимающе щурится то на нее, то на Байчжу, сидящего чуть в отдалении. — Ну что? — У Байчжу будет свидание, — Чан Шен довольно кладет голову ему на плечо. — Деловая встреча, — машинально поправляет Байчжу. — Что?! Какой ужа… — Гуй спешно замолкает, поймав на себе чересчур пристальный взгляд Байчжу. — В смысле, здорово, вам давно пора. Не, я не имею в виду, что вы уже старый, просто… Чан Шен посмеивается, довольная созданным вокруг хаосом. Гуй несчастно на нее оглядывается, понимая, что помощи он не дождется. — Я даже не знаю, что из всего сказанного тобой задело меня больше, — Байчжу запускает дендро в едва не погасшую запятую благовония, и палочка начинает чадить с прежней силой. — А в чем он не прав? — Чан Шен хочется ещё драмы, но Гуй, не дожидаясь ответа, стыдливо утаскивает ее вместе с собой делать переинветаризацию — в конце концов, посплетничать в этом доме любят только они двое. Цици запоминает слишком мало и на очень короткий срок, а Байчжу ничем, кроме своей травы и древних рассыпающихся фолиантов, написанных на языках, которые остались только в рукописных словарях, не интересуется.

***

Чжунли получает положительный ответ через два дня — Гуй заикается, когда здоровается, и вообще ведёт себя так, будто бы это он записку писал, а не Байчжу. Чжунли находит это забавным, оставляя конверт нераскрытым шуршать в широком рукаве до конца смены в бюро. Густо пахнет лаком и свежим розмарином — здесь ожидаемо ничего не выживает, виной тому небрежное отношение Ху Тао ко всему живому или же преувеличено бдительное других работников, не понять так сразу. Но розмарин пачками им приносят из аптеки Байчжу, которого по имени тут называть не принято — по крайней мере вслух. Тао устало ежится, не спав несколько суток подряд, и тенью скрывается на жилом этаже, чтобы дописать очередной уморительно бессмысленный любовный цы и уснуть, уткнувшись прямо в его строчки носом, забыв чернильную кисть в чайной чашке. Чжунли вынимает кисть из чая, чтобы она не загнулась, откладывает цы из-под щеки Тао досыхать — она смешно всхрапывает, пытаясь скрыть зевок, и бубнит, что обязательно прекратит спать сидя. И если не сегодня или завтра, то когда-нибудь точно.

***

— У вас красивые плечи. — А, — Байчжу тут же дотрагивается до ткани высокого ворота, в его одеянии на манер женской моды отрезные рукава, обнажающие туго обтянутые кожей ключицы и ладно скруглённые плечи в разрез всей его природной хронической угловатости, — так сразу? — Простите мне мою несдержанность, увидеть вас без вашей спутницы — большая редкость, — Чжунли предлагает руку, потому что впереди у них лишь витиеватый лабиринт из лестниц, а о еле теплящемся здоровье доктора Байчжу в Лиюэ не наслышаны разве что глухие, — пойдёмте, старик Лю Су сейчас будет снова читать «Дождь клинков». — Скукотища, — Байчжу притворно зевает, берется за подставленный локоть, едва касаясь. — Я знал, что вам понравится, — Чжунли подмигивает ему, отчего Байчжу чувствует себя удивительно легко, ему нравится подхватывать роль в чужой постановке — какой же странный всё-таки перед ним человек. Они забираются на самый верх чайного дома Хэюй, где Лю Су, конечно, будет слышно, но хотя бы лицезреть его периодические переигрывания не придется. Кто-то перехватывает Байчжу прямо у стула поздороваться, на что он вежливо уклоняется от незапланированной беседы «деловой встречей». — Чан Шен шутит, что какие общие дела могут быть у врача и гробовщика, если не тайный сговор, — Байчжу наконец садится напротив, мягко переливаются бусины с его браслета и массивных бус полым перестуком, крепление веера он, нанизав на средний палец, как кольцо, прячет в рукаве, — приходится напоминать ей, что вы консультант, да и гробы в нашей традиции условны, это больше северные веяния. — Я жонглирую всеми должностями в бюро, вы и сами знаете, хозяйка довольно эксцентрична, несмотря на свою образованность и ведение дела, следуя древним традициям, так что у нас постоянная текучка кадров, — Чжунли делает отворот ширме, мгновенно скрывающей их от лишних глаз, если таковые объявятся, — думаю, что госпожа Чан Шен отчасти права на наш счёт. — Предлагаете мне тайный сговор? Нам даже ещё не принесли чай. Байчжу едва улыбается, прикрыв припыленные ночными тенями веки, и кого-то жутко напоминает из всего серого и нежно-голубого, из чего он там сплел свой наряд к сегодняшнему вечеру. Чжунли слышит, как стучит кровь у него в висках, и как пульсируют тонкие сосудики под болезненно прозрачной кожей на щеках — он не волнуется, совсем нет, скорее у Чжунли обостряется восприятие. Лю Су начинает представление, но разговоры вокруг ни на толику не утихают, и все так этому привычны, что и утихомиривать никого никто не собирается. Чжунли предлагает Байчжу чай на выбор, попутно рассказывая о выбранных им сортах из наличествующих в чайном доме — Байчжу оказывается очень внимательным к каждому его слову, и Чжунли это даже немного льстит, пускаясь в дебри нот ароматов и вкусов, которые дают чаи прошлогоднего урожая, а какие — этого. Наконец на второй пролив взлохмаченные золотистые чаинки аккуратно ложатся на дно фарфоровой чашки, Лю Су повышает голос, изображая похитителя сокровищ, и даже Чжунли вздрагивает, хотя слушает «Дождь клинков» в его исполнении по правде раз в десятый. Байчжу небрежно шуршит цветочными завязями, таки заставив добавить их совсем немного для запаха в гайвань, отчего в носу теперь щекочет, как от свежей цветочной пыльцы, чем-то пудрово-карамельным, словно бы от перемолотых мондштадских ирисок. — Какие травы вы обычно используете, чтобы улучшить сон? — У вас бессонница? — предполагает Байчжу, но увлеченный чаем Чжунли не успевает ответить, как он продолжает. — Если это несильное нарушение сна, то можно управиться чем-нибудь с лавандой, мятой, душицей и ромашкой. И для успокоения повесить ловец снов в изголовье кровати — последнее особенно хорошо действует на детей и стариков. — Я помню, как раньше из туманной травы плели венки, чтобы избавиться от кошмаров, — Чжунли замечает, как внизу необычно оживлённо для такого часа, торговцы выбегают из левого угла пристани, отгоняя за собой лотки с остывшей едой, нераспроданными за день тканями и безделушками, — или облегчали с ее помощью последние часы умирающим, пары глотков отвара из нее всегда хватало успокоить предсмертную агонию. — В банке северного королевства всегда так стойко слышен ее запах, напоминает одновременно плесень и что-то холодное, даже не знаю, с чем сравнить, — Байчжу взмахивает рукавом над собственной чашкой, развеивая чайный дух, щелкает веером, обрисованным мыльными разводами ветвей цветущей сливы, — какая-нибудь древесная смола. — Как часто вы помогаете облегчить кому-то смерть, дорогой доктор? — Чаще, чем мне бы того хотелось. К чему вы это? — Я лишь надеюсь, что ваш контракт не противоречит вашим действиям, — Чжунли замечает, как Байчжу отвлекается на шум вне чайного дома, явно в нем заинтересованный больше, чем в «Дожде клинков», — и благо хозяйка не застала ни одного вашего послания под практически каждым последним мертвецом, которого я забирал. — Ой, — Байчжу дёргает плечами вверх почти в защитном жесте, — вы же не думаете, что я виноват в их смертях? Я бы ни за… — Я знаю, — обрывает его Чжунли, Байчжу вздыхает, даже радуясь, что его перебили, — как минимум, вы от этого никакой выгоды не получите. — Живые клиенты мне нравятся больше, мертвые — это уже ваша область влияния, мне там делать нечего. Но надеюсь, вы не считаете меня за человека корыстного, ищущего в чужих болезнях лишь выгоду. Я в первую очередь целитель, и только во вторую бизнесмен, а было бы иначе… — Байчжу снова щелкает веером, закрыв его, стукает им по дужке очков, поправляя их, и кажется нарочно не договаривает, но Чжунли слишком долго живёт на свете и помнит его далёких предшественников и предшественниц, завлеченных неблагодарным ремеслом и обременённых контрактом с мелким божеством — если однажды ты поставишь материальную выгоду выше чужой жизни, контракт закончится твоей смертью, и навряд ли она будет спокойной. Моракс не одаривает безмятежной смертью нарушителей — это и его контракт тоже, от него до сих пор у этого тела под веками на щеках шрамы от слезной соли, въевшейся в маску из базальта, в которую он себя намертво запаял во время войны. — Не хотите посмотреть, что там на пристани такое? Я сейчас изойдусь от любопытства. — Уж думал не предложите, — Чжунли прокручивает кольцо поверх перчатки, Байчжу довольно хихикает, наскоро продевает озябшие руки в широкие рукава накидки, покоявшейся на плечах в ожидании своего часа. Чжунли оставляет заранее отсчитанную мору (Ху Тао наказала, а потом бдительно над плечом следила за каждой исчезающей в кошельке монеткой) и позволяет небрежно схватить себя за руку, чтобы пролететь лестницу около банка северного королевства без последствий. Байчжу потом извиняется, отпуская его, и Чжунли так от этих слов непривычно пусто, что он фыркает «бросьте извиняться». Байчжу остаётся только терпеливо сжать зубы и не извиниться за свое извинение ещё раз. Они сбегают вниз по ступенькам под аркой между павильонами, куда уже стекаются все, кому не лень. Чжунли даже интереса ради окликает миллелита, спрашивая, есть ли на это все разрешение. Миллелит с нервным смешком отвечает — конечно, нет, только начальству его не сдавайте так сразу. Музыка ревёт, кажется, на весь город, и пиротехника подрывается то тут, то там. Чжунли уже предвкушает, как расскажет обо всем произошедшем Ху Тао, которая все проспала. — Хоть бы никто не обжёгся, — Байчжу появляется из-за спины, тронув предупредительно за предплечье, и тут же встав рядом, — госпожа Синь Янь с прошлого такого захода привела мне двоих с ожогами. Байчжу, успев выловить мелких яблок в карамели у сгруппировавшихся в одном непроходимом месте торговцев, предлагает их и Чжунли, но он отказывается, покачав головой. — Пойдёмте поближе, сдается мне, следующий такой концерт будет ещё нескоро. Байчжу кивает, даёт прикрыть себя от толпы рукой со спины, Чжунли его даже не касается — хотя вездесущие волосы будто сами просятся просочиться меж пальцев, оставаясь парой оброненных тонких нитей, уцепившихся за широкое кольцо. Как неосмотрительно, вытяни их Чжунли и оставь себе, кто знает, что с ними можно сделать — уж рецепты приворотных зелий он и сам сочинял в свое время под заразительное хихиканье богини пыли, обещавшей опытным путем проверить их на действенность. — Может, перейдем на «ты»? — Как хотите, — не давая Байчжу даже возразить, Чжунли таки отнимает у него одно яблоко, мгновенно раскусывая его со стеклянным треском, прищуривается, будто даже подмигнув, и Байчжу очаровательно теряется, как юнец. Люди вокруг взрываются аплодисментами и приходится отвлечься друг от друга, обратив внимание на наскоро сооруженную сцену — в воздух взмывают десятки огней и распадаются на искристые узоры, распространяя едкий запах серы, как от стертых спичек. Байчжу отговаривается уйти, у него девочка с воспалением лёгких осталась под присмотром одной только Цици, как раз когда миллелитов становится слишком много для одной пристани. — Надеюсь, вы… ты узнал все, что хотел. — Не всё, но достаточно, — уклончиво отвечает Чжунли, выдерживая внимательный змеиный взгляд на себе — какими были его глаза до, уже не узнать, жаль. Байчжу хмыкает, коротко кланяется на прощание. Перманентное желание сбежать его иногда подводит, но сейчас оно кажется даже правильным — он не одинок и принимать его придется с любовно прилагающимся грузом ответственности, так что ему всегда боязно подпускать к себе чересчур близко, ему потом больно расставаться. Чан Шен замечает это давно, ей ли не знать его лучше него самого, «Когда ты привязываешься, ты перестаешь быть объективен, ты становишься слеп и оттого тебе больно. Ты привязался к девочке-зомби, которую взял к себе в качестве пациентки, но теперь относишься к ней как к собственной дочери; к неуклюжему пареньку без моры в кармане, которому просто нужна была работа, а ты был первым встречным. Я люблю твое сердце, Байчжу, но однажды оно тебя подведёт». — Ты кого-то привёл? Байчжу поднимает голову на выдвинутый ящик шкафа, Чан Шен выныривает из насиженного места и окидывает мутным взглядом едва освещенный кабинет — Яояо спит под лёгким одеялом и дурманом горьких до тошноты лекарств, обняв беспокойно подергивающего лапкой Юэгуя, Цици же делает пометки о прошедшем дне в блокноте, сидя напротив нее, и держит палец на подчёркнутой строчке «менять компрессы», чтобы уж точно не забыть. Вестник стужи вертляво крутится вокруг ее плеч, обдавая спасительно прохладными снежинками — ей тяжело быть подле людей с жаром, но иногда выбора нет. — А должен был? — Хм, — Чан Шен сонно зевает и опускается обратно.