Пагубное пристрастие

Цирк Анна-Пауля. Известное всему городу название. Это развлечения для всех и каждого, кто имеет приемлемое финансовое положение. Место, собравшее под одной крышей настоящих специалистов в сфере развлечения народа. Каждые две недели здесь играет музыка, звучат удивлённые вздохи и смех; шатёр обливается ярким светом прожекторов, а толпы народа в цилиндрах и кружевных платьях вываливают приличные суммы денег за представление и ни о чем не жалеют. Именно здесь выросли те люди, которые никогда больше не смогут стать кем-то, кроме акробатов, танцоров, клоунов, силачей... Людей, которые никогда не смогут покинуть сцену. Элеван сидел напротив пыльного зеркала при заплывших воском свечах и выкрашивал лицо белым маслянистым гримом. Он вовсе не клоун, но таков был его запомнившийся людям образ: пёстрый и неестественный. Волосы он сильно зачесал назад, вымазав чем-то, что долго держало их причудливую зализанную укладку; они были подкрашены в ржаво-оранжевый, но далеко не настоящей краской для волос. Вся эта красота, увы, не выдержит встречи с обычным ведром воды. Он был одет в комфортный облегающий костюм из яркой ткани, увешанный бантами. Обувь мягкая, словно носки, обвязанная вокруг ног. На первый взгляд, наряд глупый и неуклюжий, но парень, встав во весь рост и нагнувшись перед зеркалом, не мог не подметить, что выглядит, как всегда, очень элегантно. Он не был одним из тех силачей, что ломают подкову голыми руками, но имел доводьно атлетичное телосложение. Это подчеркивало его осанку, а смешной костюм нисколько не мешал его уверенности и чувству комфорта. Скорее наоборот, он лишь улыбнулся сам себе, вздохнул с нетерпением и бросился прочь из комнаты, второпях не успев закрыть за собой дверь. Финальные приготовления перед выступлением были завершены, и он более не мог думать ни о чем, кроме начала шоу. А потому не заметил, как врезался плечом в проходящего мимо человека, значительно ниже его ростом. – Элеван! – Прошу прощения! – затормозил он и завертелся на месте. – Катрина! – Годы идут, а ты всё такой же ветреный, – хмыкнула она, хватая его за бант и наклоняя к себе, чтобы его поправить. Мужчине для этого пришлось согнуться, изображая собой прямой угол. Девушка была одета в не менее пеструю и пышную одежду, но куда менее удобную и спортивную. Грим у неё на лице был чем-то средним между нарисованной гримасой и ярко-красным макияжем. – И не говори, – улыбнулся он, растаяв в доброй лыбе несмотря на жёсткую хватку и воспитательный тон женщины. – Но выглядишь сногсшибательно! Погоди-ка... – она оценивающе посмотрела на него с двух сторон. – А где звёздочки!? – с таким возмущением взвыла она, что тон и громкость её голоса значительно повысились за считанные мгновения. Не успел Элеван ответить, как потащился за девушкой, как на поводке, коим послужил его злосчастный бант. Возражения были бесполезны. – Это не дело! Быстро сюда! Да не ной, не долго же! Выбора нет. И вот они уже стояли за углом, а Катрина, встав на цыпочки, кисточкой рисовала под глазами артиста какие-то фигуры. Он не возражал. А мимо начинали носиться остальные участники представления, откуда-то стало доноситься гудение духовых инструментов и барабанная дробь, которые заглушали стены и ткань... Гомон становился громче и громче как перешептывающихся зрителей, так и артистов. – Ну как? – Элеван открыл глаза и проморгался. – Молодца! Обменявшись кивками они тут же разошлись, потеряв друг друга в толпе и суматошном потоке красок. Люди здесь были необъяснимо разными, и всю их разность до абсурда целенаправленно подчеркивали одежда и аксессуары. Вся эта суматоха выглядела ненастоящей и вовсе сказочной. И время будто замерло. Элеван, путаясь в снующих людях, словно вошёл в состояние длительного, пронизывающего страха, граничащего с эйфорией; одним словом – волнение, но очень желанное. Всё вокруг стало таким нереальным и одновременно таким ощутимым, что становилось не по себе. Его уже много лет назад покинули неуверенность и боязнь сцены, но каждый раз незадолго до выхода его сердце колотилось в бешеном нетерпении. Он чувствовал лишь манящее предвкушение, полностью потеряв счёт времени. Кто-то может сказать, что к сцене можно привыкнуть, и это чистая правда. Но он привык не к тому, что выход на исполнение номера ощущается как нечто обыденное и скучное, вроде регулярной прогулки по парку; цирк никогда ему не наскучит. Чувство беспокойства, даже самое малое, никогда не уходит полностью. Он привык именно к нему, к трепетному ожиданию, готовности в любой момент выйти рисковать своей жизнью. Вдруг ты слышишь громогласное объявление от хозяина цирка, знаменующее твой выход, и сердце на какой-то момент замирает. А потом ты выходишь из-за кулис – и всё. Все те чувства куда-то исчезают. Ты не успеваешь опомниться, как начинаешь улыбаться жадным до зрелищ людям, затаившимся на трибунах в темноте, как хищники в засаде, и следовать согласно давно знакомой программе. Элеван – акробат. Каждый раз, заново ступая на сцену, он делает это с осознанием того, что его жизнь может оборваться в этот же день, на этом же месте. Ни о какой страховке и речи быть не может. Рассчитывать приходится на крепкость своих рук, крепкость веревок, крепкость своих напарников. Что угодно может подвести в самый не подходящий момент. Но в голове акробата ни единой мысли на этот счёт. Он делает свою работу, выкладываясь на полную, выбивая ошарашенные вздохи публики; не теряет бдительности даже в сотый раз переворачиваясь в воздухе. Качели, чьи-то руки, ослепляющий свет, четко отработанный план... А опоминаешься уже вновь уйдя со сцены. Уже когда заползаешь в тень, за красные лоскуты ткани, садишься на скамейку, обливаешься потом и получаешь несколько здоровых подбадривающих хлопков по спине. Уже когда сидишь и смотришь в пол, жадно вдыхая и выдыхая раз за разом, словно всё это время и не дышал вовсе. И так каждые 14 дней. А ощущения всегда одни и те же. Элеван вырос в цирке. Как и большинство здесь, он был подобран ещё в малом возрасте. Он видел, как люди приходили сюда работать, и почти никогда не видел, чтобы они уходили. Цирк – это зависимость. Он не сможет жить по-другому. Он уже бежит и смеётся, давая пять всем тем, на чьих руках только что раскачивался высоко над землёй. Этот шторм из эмоций вызывает суровое привыкание, этот головокружительный образ жизни становится единственным из возможных. Другого предназначения себе он и не видит. В очередной раз поздравившись с коллегами он уже ни о чем не собирался волноваться. Выход на поклон ещё не скоро, а время до него он научился определять уже без всяких часов, интуитивно. Обессиленный за считанные минуты выступления он брел уже в каком-то автономном режиме, довольный и радостный. Глядел себе в ноги, потягивался, всё сильнее удаляясь от места представлений, от избыточных света, звука и людей. Вечер поглощал улицы чернотой, не везде хватало фонарей для её освещения. За главным шатром находится довольно большая территория, где наслаиваются друг на друга старые комнатушки, в которых едва можно переночевать: жилища артистов, иногда в несколько этажей, костюмерные, загоны и клетки с цирковыми зверями. Анн-Пауль – владелец цирка – в сравнении с другими очень заботлив, и, несмотря на жестковатые условия, весьма гуманно относится к артистам и зверям. Но в меру своей строгости на уступки он никогда не идёт, и, согласившись работать здесь, Элеван был благодарен за всё, и в свой крохотный уголок возвращался с огромным удовольствием. Во всяком случае выпить воды и провести пару минут в тишине, а может пересечься с кем-то – отличный вариант, когда ты до смерти измотан. Однако на полпути он остановился. Подняв взгляд, парень заметил кое-что не совсем вписывающееся в его планы на день. Это был невысокий человек в черном плаще. Акробат знал, что в цирке должны были появится новенькие, но не знал когда, а потому некто столь загадочный вызывал неприятные подозрения. Заметив Элевана, он осторожно зашагал в сторону, но рыжий очень быстро ускорил шаг. – Здравствуйте! Позвольте поинтересоваться! – настойчиво, но весело выкрикнул акробат, подняв руку. – Позволяю, – сухо ответил незнакомец, осознав, что ему так просто не отделаться. По крайней мере бежать он не собирался, а вот разговор казался неизбежным. – А вы тут какими судьбами? – Я здесь работаю. – Давно ли? – С сегодняшнего дня. – А кем, если не секрет? – Секрет. – А по секрету? – приулыбнулся Элеван. – Я фокусник, – хмыкнул он и ласково улыбнулся в ответ, приоскалившись, наконец-то повернувшись к кружащему вокруг собеседнику лицом, в коем то веке заставив его остановиться. У человека в плаще была скромная лисья улыбка, а глаза от особого прищура прятались вовсе. Он имел очень негромкий и спокойный голос, но веяло от него отнюдь не спокойствием, а холодом и ощущением недосказанности. Во дворе было темно, но парень увидел: у него на лице была обитая кружевами маскарадная маска, на ухе сверкнула серьга, из-под небольшой шляпы торчали угольно-черные иглы волос. От всей этой наигранной загадочности Элеван невольно поморщился, нахмурив брови. – У нас в цирке никогда не было фокусников, – со всё большей неприязнью и сомнением продолжал акробат, уже начиная пятиться в сторону на случай, если придется бежать и докладывать о незваных гостях начальнику. – Правда? Приятно знать, – кивнул неизвестный. – Я думаю Анн будет вам очень рад, – с нарастающей недоброжелательностью в голосе прошипел работник цирка. – Вы мне не доверяете? – А должен? Рука незнакомца вдруг крепко сомкнулась у него на запястье. – Сейчас представление. – У него найдется минутка. – Я сам с ним недавно разговаривал! – Верю! На этой острой ноте Элеван ловко вырвался из хватки и быстро скользнул в сторону шатра. "Доверяй – но проверяй, " – казалось, крутилось у него в голове. Рыжие волосы от такого количества движений за последние полчаса выбились из укладки, но парень нисколько не устал. Он не оглядывался назад, не интересовался, побежал ли следом за ним фокусник. Будучи очень ловким он совсем скоро оказался на месте без сомнений в том, что его никто не успел догнать. И там же, среди артистов, увидел хозяина цирка собственной персоной – всё так же богато выряженного, но вовсе не такого доброжелательного и услужливого, как на сцене. Вполне привычная картина. Немного наклонившись, он толстыми пальцами отодвигал занавес, подглядывая за выступлением через образовавшуюся щель. Элеван уже было обрадовался, но тот повернулся и тотчас его выражение лица приобрело пыхтящий яростный вид. – Ты где шляешься!? – шикнул он сквозь усы, схватив молодого артиста за волосы, не дав ему слова, и немного встряхнул. Второй обмяк и стал жалобно возмущаться в попытках донести небольшую весть и задать желаемый вопрос, но слушать его не собирались. В ответ акробат получал лишь кучу доводов о том, почему он не должен был покидать закулисье и многочисленные упрёки по делу и без. Вот же не повезло! Ну почему именно сейчас? А затем зашагали работники цирка, один за другим выходя на манеж, и Элевана швырнули вслед за ними. Делать нечего: пришлось хорошенько пригладить растрёпанные волосы руками, сделать доброжелательное лицо и пойти отплясать на радость зрителю. Аплодисменты, овации, улыбки – всё это слегка расстраивало, но тем временем утешало. Стройным рядом выступающие удалились со сцены, стали делиться эмоциями, расходиться по своим делам. Гимнаст немного поник, нахмурился и обиженно сжал руки в кулаки, приняв решение во что бы то ни стало поговорить с начальником. Стоило ему пройтись по шатру и поднять свой взор – он увидел пару-тройку слегка опечаленных циркачей, явно ему не знакомых, а между них – уже вполне знакомый черный силуэт, который он встретил ранее. Все они стояли напротив хозяина цирка и о чем-то с ним переговаривали. Обиду постепенно стала вымещать озадаченность, но не успел он сделать поспешных выводов – услышал громкий подзывающий к себе свисток. Элеван подошёл к группе и вопросительно склонил голову, нахмурив брови: он был высоким, может и не чересчур, но по крайней мере выше впереди стоящих. – Обойдешься без наказания – проведешь гостям экскурсию. Недавно распался цирк в западной столице, слыхал? Знакомься: это твои новые коллеги. Покажи им что здесь да как, у меня есть дела поважнее. Гимнаст уже толком не слушал: его взгляд приковал человек в маске, который беззлобно, скорее удивлённо приулыбнулся приходу узнаваемого лица. Он даже не знал, стоит ему обижаться или чувствовать облегчение. Кое-как уловив суть поручения он резво кивнул и поклялся, что сделает всё так, как надо, после чего этим и занялся, тыкая пальцем в местные "достопримечательности", общаясь с циркачами и в целом обмениваясь с ними полезной информацией. Элеван хорошо ладил с людьми, а обеспокоенных артистов, недавно потерявших работу, заставлял почувствовать некое облегчение и помогал им влиться в атмосферу. Только фокусник молчал. Он не отставал, с неподдельным интересом слушал разговор, усваивал правила нового места. То и дело поглядывал вверх, осматривая масштабы помещений. Во всяком случае не выглядел отстранённым. Но молчал. Не обронил ни единого слова в течение прогулки. Замечая это, бывалый акробат чувствовал всё большее недоумение, но даже не знал, стоит ли что-либо спрашивать у незнакомца. До определенного момента. – А как вас звать? – поинтересовался рыжий уже к концу экскурсии. – У меня, конечно, хорошая память на имена, но ничего обещать не могу. – Сильвер, – сказал низкорослый жонглёр, пожимая ему руку. – Вайнона, – сказала танцовщица на высоких каблуках, пожимая ему руку. – Оскар, – сказал фокусник-иллюзионист в белых перчатках, пожимая ему руку. Если предыдущие имена он почти пропустил мимо ушей, то это как-то звонко отозвалось у него в голове, хочет он этого или нет. Уж не к вражде ли ему готовиться? Слишком рано судить. Слишком много недоверия. Во всяком случае что-то здесь явно не так. Они коротко улыбнулись друг другу, словно виделись в первый раз. – Элеван, – в шутку слегка поклонился троице акробат, – очень рад знакомству.