Заново

Чем больше времени проходит, чем больше вопросов задается, чем больше из уст вылетает складных ответов, тем сильнее фантомный ошейник с шипами внутрь сдавливает Сукуне горло, вызывая резкую знакомую боль. — В основе ваших клипов и текстов лежат традиционные японские сказания. Почему именно японский фольклор? — слышится уверенное и спокойное, тысячекратно выверенное. Тяжелый вдох сильнее вгоняет шипы в кожу — Сукуна стискивает челюсть, чтобы вспышку боли стерпеть. Знакомый, такой изученный хрипловатый голос теперь стал на тон ниже и кажется совершенно неизведанным. И внешне многое изменилось: ворох непослушных волос стал гуще и длиннее, так, что челка почти полностью покрывает брови, оставляя Сукуну наедине с сизыми, бездонными глазами. Наедине с остатками прошлого, зарытого каким-то гребаным проклятием так глубоко внутрь, что не выкорчевать, не изгнать. И Сукуна падает в эти глаза глубже, и глубже, и глубже, и вновь почему-то чувствует себя окрылённым, на толику счастливым, и в груди почему-то растекается странное знакомое тепло. Сукуна вспоминает, как в эти глаза каждое утро смотрел. И на утро после. И после. Вспоминает, как впервые с этими глазами, в которых все сокровища звёздного неба зарыты, встретился, как пустил едкую шутку, которую тут же саркастично эти острые глаза отбили. Вспоминает, как постепенно их встречи становились все чаще, как все чаще отлавливал себя в эти глаза откровенно пялящим, откровенно там пропадающим. Совершенно бесследно, так, что и по оставленной за собой нити клубка выход с неба не отыскать. Сукуна и не хотел его искать. Так получилось, что сизые глаза не хотели тоже. И стали преследовать каждое утро, стоит Сукуне проснуться и увидеть рядом с собой бледное лицо, и провожать каждую ночь, укутывая в себя, как в пушистое одеяло, и вгрызаться каждый раз, когда кожа к коже, душа к душе, когда все вокруг сужалось до сизых глаз, что становились центром мироздания. А теперь. Теперь Сукуна смотрит в эти глаза вновь, спустя, кажется, тысячелетие, на деле же: спустя четыре года. Теперь Сукуна выхватывает в них не поселившуюся в радужках мягкость, а монолитные глыбы льда. Теперь Сукуна, заставив себя от незнакомых родных глаз оторваться и вспомнив вопрос, безучастно бросает: — Фольклор — неотъемлемая часть каждой культуры. Многие архетипы сохранились до сих пор, в несколько изменённом виде, и нам было важно показать то, что люди стали ошибочно забывать. Чёрная макушка понимающе кивает, продолжая холодно и беспросветно в глаза Сукуне заглядывать. — Самый близкий тебе персонаж — Сёдзё? — шутливо бросает Мегуми, вскидывая брови и растягиваясь в короткой, но теплой улыбке. Грохочущий смех заливает комнату, искренностью тянет и собственные губы ответной улыбкой, а после Сукуна опровергает шуточную догадку. — Был бы рад, окажись я бессмертным, но, к триумфальному сожалению, мне не нравится сакэ. Слышится тихий, сдавленный смешок — Сукуна так давно не слышал этого смеха, так давно под рёбра в сокровищницу его не прятал, в легкие поглубже не забивал, так давно этим хрипловатым тихим смехом не дышал. И дышать им сейчас ощущается самым правильным, самым честным, что Сукуна когда-либо делал — в последние четыре года точно. И дышать смехом Мегуми — дышать по-настоящему. А Сукуна так давно глубокий вдох не мог сделать. И вопросы переплетаются чередой паутинок, смешиваются, создавая что-то новое, неизведанное, и когда Сукуна позволяет себе на оператора и остальную команду глянуть, то сразу же замечает, в каком откровенном недоумении те находятся. Это интервью действительно что-то совершенно новое по крайностям вопросов и той витающей в воздухе близости, о причинах которой знают только Сукуна и Мегуми. Разговаривать с Мегуми теперь так ново, и Сукуна так страстно желает этот разговор продолжить, хотя все четыре года из раза в раз обещал себе, что все чувства поглубже закопает, что избавится от них, как от трухи после распила доски, и все чаще убеждал, что с этой задачей отлично справляется. И, о Боже, Сукуна даже себе верил! Но теперь, видя Мегуми вновь, жадно глотая острые изгибы его лица, которые с годами лишь сильнее заострились и теперь профессионально вспарывают Сукуне грудь наживую, жадно выхватывая каждое изменение во всегда спокойном, ничего не выражающем лице, которое Сукуна помнит всяким, но теперь от тех воспоминаний на бледном лице ни крупицы не сохранилось, так хочется остановить интервью и с Мегуми просто поговорить. Сукуна же не видел его четыре года, и все ещё не представляет, как эти четыре года вообще прожил. Как с ума не сошёл без перманентно вбитого в голову ощущения чужого веса? Без искренней короткой улыбки с едва выпирающим клыком? Без долгих разговоров? Без таких же долгих, почти вековых объятий? Как без Мегуми смог прожить? Ответ быстро подсовывается сознание: опустошение, полное, всепоглощающее разочарование друг другом, настигшее их тогда. Потом отголоски благодарности и тепла, потом… Потом интервью, на которое Сугуру согласился, а Сукуна не смог отказать. Не хотел отказывать. Когда слышится последний на сегодня вопрос: — За все три года существования группы ты ни разу не освещал отношения, почему? То Мегуми выглядит таким спокойным, что сердце пережимается тугим канатом. Слышать это из уст Мегуми сродни издевке. — Полностью освещают отношения только не самые умные медийные личности, которым нужно подтверждение правильности их выбора. Это всегда тешит, когда люди лелеют твоего партнёра и тебя. Но давать людям право оценивать ваши действия и считать, что они имеют хоть какой-то в них вес — действительно худшая вещь, что я встречал. Закончив тираду, Сукуна цепляется взглядом за то, как тяжело Мегуми сглатывает, как при этом дергается его кадык, и это все ещё восхитительно. Грациозность Мегуми, в любых ее проявлениях, всегда была тем, что Сукуна так любил. А следом в грудь прилетает контрольный: — Когда я наводил справки, то множество источников предполагали и даже уверяли, что вы с Сугуру встречаетесь… Сукуна стискивает челюсть почти до хруста — Мегуми звучит так спокойно, будто этот вопрос ничего ему не стоит. И это вообще-то вполне себе оправдано. Вполне себе вероятно, потому что Мегуми из тех, кто тяжелее отпускает из своей жизни животных, нежели людей. А значит. Значит Сукуна сейчас просто очередной музыкантишка, интервью у которого Мегуми всего лишь надо взять. Необходимость. Ничего большего. Ничего разрушительного, — хотел бы сказать себе Сукуна. Только вот хрипит в отместку: — Нет, мои последние отношения закончились несколько лет назад. Острое, из мрамора выточенное лицо Мегуми вдруг всего на секунду, на гребаное мгновение, но меняется, смазывая привычное спокойствие какой-то болезненностью и надтреснутостью. Мгновение. Маска спокойствия вновь налезает на Мегуми второй кожей, не оставляя за собой и тени слома, выравнивается так, что любой другой будет уверен: показалось. Только вот Сукуна не кто-нибудь другой. Сукуна три года почти ежедневно за Мегуми наблюдал, все изменения на его лице сцеловывал, излишнюю хмурость пальцами и губами разглаживал, а в общественных местах, обжигая дыханием ушную раковину, во всех красках шептал о том, что хочет с Мегуми сделать, когда они домой вернутся — или, если очень повезёт, то прямо здесь и сейчас — а дома, напротив, шептал на ухо приторные ласковые бредни, на которые Мегуми всегда реагировал исключительно закатанными глазами. Если считать время, когда они лишь обменивались едкими комментариями в присутствии Юджи, то ещё три года. Сукуна знал Мегуми шесть лет. Знал вдоль и поперёк. Знал уязвимые места, в подреберье заключённые, и знал куда более вещественные: что-то вроде особенно чувствительных бёдер или внутренней стороны коленок, ступней и плеч. Знал, когда нужно остановиться и дать себе фантомную оплеуху, чтобы ментально Мегуми не ударить. Знал, на какие темы не стоит говорить никогда, знал и то, о чем говорить необходимо. Сукуна столько о Мегуми знал. Поэтому успел эту брешь в монолите спокойствия поймать, успел за неё, как за край обрыва, зацепиться — и все то тепло, растекшееся по стенкам внутренностей, вдруг загорается сильнее, ярче. Если Мегуми отреагировал — значит, это все ещё вызывает в нем эмоции. Значит, есть вероятность. Крошечная. Ничтожно похожая на мираж. Но есть.

***

Прощаясь со съемочной группой, разбрасываясь громкими и довольными репликами, попутно договариваясь о дальнейшей встрече, но уже с Сугуру, Сукуна собирается из студии выходить, но вдруг против собственной воли выхватывает взглядом это. Мегуми. Стоящий чуть поодаль и облокотившийся на стену, поджимающий челюсть таким незнакомо отрешенным жестом, выдающим крайнюю задумчивость. Рассеявшийся свет невыключенных ламп освещает мраком покрытую макушку нимбом, осторожно, до страшного бережено опускается по острому лицу, сглаживая углы, смягчая сколы. Скользя взглядом ниже, к приоткрытым молочным ключицам, к широким и крепким плечам — куда более крепким, чем те, что когда-то запомнил, — Сукуна наконец улавливает жест. Один единственный жест. Сердце пропускает удар, заставляя тяжело, сорвано сквозь приоткрытые губы выдохнуть. А Мегуми, конечно же, поворачивается. И встречаясь с сизыми глазами снова, снова в них беспросветно на тысячи пропастей вниз падая, Сукуна осознает: его поводком к Мегуми тянет. Прошло гребаных четыре года. Какого хуя. Только вот Сукуна знает какого — к его большому сожалению, выбор из хуев у него как раз невелик. Ещё мгновение сцепления взглядами. Мегуми делает шаг. И ещё один. И ещё. Оказывается так близко, что Сукуне становится отчаянно нечем дышать, и он не может этот поединок взглядами выдержать. Сукуна отворачивается. Догоняет его спокойный, уверенный голос с легко узнаваемой в нем иронией: — Ты постарел. Сукуна поворачивается. И разбивается. Потому что взгляд приковывается к губам Мегуми, растянувшимся в какой-то мягкой шутливой улыбке. Эта мягкость вырезает Сукуне трахею. Издав короткий рваный смешок, Сукуна чувствует, как что-то тёплое с этими словами в груди разливается. Он не мог ожидать от Мегуми другого. Сказав бы он спустя четыре года что-нибудь кроме «ты постарел» — Сукуна ни за что бы не поверил в истинность этого Мегуми. Поэтому рвано, но так же мягко хмыкает: — Ты все так же прячешь ладони в рукава, когда нервничаешь. Лицо Мегуми тут же меняется, принимает такое же сломанное выражение, как полчаса назад, и Мегуми на мгновение поджимает губы, чтобы это изменение спрятать, скрыть, только вот Сукуна видел. Успел заметить и полчаса назад, и сейчас. Заглядывая в глаза Мегуми — бескрайние, теперь такие пустынные и холодные: ни одного отголоска нежности, который когда-то его присутствие сопровождал — Сукуна сжимает ладони в кулаки, чтобы, следуя внутривенному порыву, ими вперёд не потянуться. А потом Мегуми зовёт Оккоцу — ещё один интервьюер из их молчаливого триплета. И Мегуми уже на зов отворачивается. Уже исчезает. И все, что остается Сукуне, это развернуться на девяносто и уйти.

***

Выйдя из студии, Сукуна все равно чувствует, как ладони чешутся желанием к острому лицу прикоснуться. Но если раньше Сукуна об него по праву близости не резался, то теперь. Теперь Сукуна, прикоснувшись, расхуярит себе руки в кровавое месиво.

***

Мегуми всегда был тем, кто тяжело к себе подпускает. Сукуна всегда был тем, кто путь себе даже из самой преисподней выхватит.

***

Привычные, стократно отрепетированные и столько же сыгранные действия: зайти в кофейню к Юджи, заказать кофе, побеседовать часок-другой, уехать по делам — все это давно стало рутиной Мегуми. И теперь, когда он в очередной раз в кофейню захаживает, Юджи встречает его все такой же громкой репликой-приветствием, все так же воодушевлённо рассказывает о том, что вчера случилось, обязательно упоминая великолепного неистового лабрадора, который под вечер с хозяином забрёл, во всех подобающих событию красках отписывая, насколько тот был «невозможно хорошеньким», и сверху ещё гора эпитетов, выражающих крайнее восхищение. Короткая улыбка хоть и смазывает вертящиеся в голове ворохом мысли, но не лишает Мегуми возможности думать. К его огромному сожалению. Слушая Юджи, Мегуми впервые делает это в половину возможностей слухового аппарата. В сознании все чаще и чаще маячат крепкие большие руки, тёплая, такая согревающая улыбка, искрящие глаза, появляющиеся каждый раз, когда вопросы концентрировались на музыкальной деятельности. Все чаще гремит о стенки черепной коробки: «Ты все так же прячешь ладони в рукава, когда нервничаешь». «Ты все так же прячешь ладони в рукава, когда нервничаешь» Сколько бы Мегуми всесильного и равнодушного из себя не строил, но одна маленькая выхваченная Сукуной деталь — и весь образ трещит по швам. Сукуна всегда был внимательным. Всегда был единственным, кто читал его как открытую книгу. Даже если раскрытый разворот был абсолютно пустым. Сукуна всегда, мать его, понимал. Всегда замечал. И нет, Мегуми не чувствует того же тепла, что и раньше — это было бы отпетым бредом, почувствуй он это снова спустя столько лет молчания и отсутствия какого-либо не то что контакта, даже упоминания. Но Мегуми чувствует что-то осторожно болезненное, на языке горчащее, отдающее терпкой слюной, и это заставляет все нутро на дыбы встать. Сопротивляться до последнего. Ни в жизни Мегуми обратно в эту ебень не полезет. Из мыслей, таких отравляющих сейчас мыслей, вытягивает звук приходящего сообщения — Мегуми удерживает себя, чтобы не вздрогнуть. Сукуна. Сукуна, блядь. Помяни черта. На долю секунды Мегуми жалеет, что так и не сменил номер телефона. — Кто это? — взволнованно спрашивает Юджи, а Мегуми только теперь осознает, что последнюю часть монолога даже не слушал, да и вообще никогда при ком-то сообщения в телефоне не проверял, тем более при Юджи, потому что всегда считал: если важно — позвонят. А теперь какого-то черта проверил. Ладно. Очень определенного черта. Воцаряется душащее, рваными вздохами ощущающееся молчание. Мегуми вскидывает взгляд, наполненный стольким разбирающим грудь на запчасти, а Юджи в ответ лишь странно, несколько вымученно улыбается, когда бросает осторожное: — Ты выглядишь напуганным. Что? Мегуми зажмуривается и стискивает челюсть — в ебень сейчас думать, какого хера он так выглядит. Какого, блядь, хера, когда не позволяет себе страх проявлять. Рот приоткрывается, чтобы озвучить имя, но тут же захлопывается — отчего-то кажется, словно пепел обжигающе оседает на гортани, делая говорение попросту невозможным. Мегуми не может назвать одно гребаное имя. Глотку сдавливает удавкой — Мегуми морщится сильнее, пытаясь фантомный канат с себя содрать, пытаясь из его узлов, как из оков, выбраться. Конечно же, дело исключительно в том, что Юджи с Сукуной не общаются. Не общаются примерно столько же, сколько Мегуми Сукуну не видел. И вполне вероятно, что после Юджиных восемнадцати, их братское общение держалось исключительно на связке в виде него — и это не вкалывается клиньями в ребра, конечно же, нет. Если Мегуми ещё раз себе спиздит — расхерачит голову о витрину. Набравшись смелости и сильнее вцепившись в телефон пальцами, выдыхает так спокойно, как только может: — Сукуна. Глаза Юджи тут же округляются, заливаясь надломанной изрубцованной болью, что затапливает радужку целиком, и брови его ползут к друг другу откровенно непонимающим жестом… Только теперь Мегуми вспоминает, что ничего об интервью Юджи не говорил. Тяжело выдохнув — себя бы самого беспросветно безмозглого выдохнуть следом, — Мегуми объясняется: — Мы берем интервью у его группы. Юджи успокаивается — нет, боль из глаз все равно не вымывается полностью, оставаясь тонкой каемкой на радужке, — и Мегуми не может заставить себя в ореховые глаза посмотреть, поэтому отводит взгляд и печатает в телефоне ответ, о котором, вероятно, совершенно точно пожалеет. — Это по работе? — спрашивает Юджи так тихо, что вина начинает обгладывает Мегуми внутренности — вкусно же ей, должно быть, тварь такая. — Мы сегодня снимаем часть у них в студии: предложил забрать и подвезти. Обрушившаяся тишина давит на Мегуми трёхтонным слоном — ещё секунда, и он точно разъебет бошку о витрину, ну или стену, чтобы Юджи не понёс больших убытков. Жаль только, что явно испортит всем вокруг аппетит видом расплющенного черепа и вываливающихся мозгов. Когда вновь слышится звук пришедшего сообщения, вздрагивает уже Юджи. Последнее, что он бросает прежде, чем попрощаться, это тихое, неуверенное, такое осторожное, что Мегуми канатом перетягивает ребра: — Ты все ещё к нему не остыл, да? Раздаётся ещё один грохочущий звук уведомления — Мегуми изломано дергает уголками губ и, попрощавшись, молча выходит из кофейни.

***

Выхватывать взглядом машину не приходится: Сукуна стоит чуть поодаль, всматриваясь в телефон. Шаг. Второй. Мегуми делает третий — Сукуна отмирает, пряча телефон в кармане брюк, и всматривается, словно взглядом нутро препарирует. Забирается так глубоко, что за сетчатку. И глубже. Глубже. Глубже. Мегуми прикрывает глаза: Сукуна сейчас больше походит на чертово проклятие, пытающееся внутрь залезть. Пытающееся все стенки изнанки начисто вылизать, и это так непривычно, хотя ранее было более чем изученным. Они оба изменились. И взгляд Сукуны стал другим: в нем нет того сгущающегося жара, не видно и затопленной до самых краев радужки мягкости. Лишь выхолощенное спокойствие. Какая-то стойкость. Нить мыслей разрывает звучащий со стороны тяжелый, слишком грузный выдох — Сукуна кивает в сторону авто и следом с присущей ему хищной грацией залезает в салон. Когда Мегуми обрушивается на сидение рядом, в сознании нервно всплывает навязчивое желание пошутить про наличие у суперводителя прав, но Мегуми только челюсть сильнее сжимает и продолжает держать негласно принятый обет молчания. Какого черта он вообще согласился? Какого черта, если не собирается ничего общего с Сукуной больше иметь — да, первая подростковая любовь, выросшая во что-то более серьёзное, всеобъемлющее, слишком разрушительное. Но всему когда-либо приходит конец — их с Сукуной конец обрушился на них четыре года назад. Так какого, блядь, черта?.. Вряд ли Мегуми способен сейчас себе ответить — способен честно себе признаться. Поэтому печатает сообщение Юте, что уже едет, и отворачивается к окну. А там, в отражении стекла, его догоняет образ Сукуны. Сукуны, внимательно на дорогу смотрящего, догоняет и образ его сжатой челюсти, чуть схмуренных в явной сосредоточенности бровей и цепкого, внимательного взгляда. Мегуми тяжело вздыхает. И разрешает себе присмотреться. Замечает едва искаженную линию челюсти — все ещё точеную, острую, слишком похожую на скол. Улавливает и слегка поджатые губы, останавливаясь взглядом на нижней, что чуть пухлее. И сейчас, когда это всего лишь отражение, так просто дописать картинку до знакомых черт, добавить пару деталей, что позволят на мгновение вернуться в прошлое, вспомнить, как именно это ощущалось раньше, разглядеть все отличия, не бросившиеся в глаза сразу. Сейчас так просто представить того старого, такого знакомого и родного Сукуну. Разгладить лицо до гладкой, чистой кожи без единой татуировки — первое впечатление. Таким помнит его пятнадцатилетний Мегуми, внутри Мегуми сегодняшнего заключённый. Помнит ощетинившегося, сразу вставшего в защитную стойку Сукуну, оборонявшегося ядовитым сарказмом. Помнит, как с огромным, триумфальным удовольствием эти едкие фразы отбривал, как после это становилось чередой ядовитых реплик. А после — заканчивалось долгими разговорами на кухне, пока Юджи спал. А после… Как только Мегуми стукнуло восемнадцать… После их ночи заканчивались далеко не на просторной кухне и далеко не обычными разговорами. Нет, безусловно и ими тоже, но тогда открылись другие просторы и возможности. Возможности друг друга исследовать и друг в друге совсем немного тонуть. Это действительно была первая любовь Мегуми. И, увы, последняя. Не то чтобы Мегуми так яро жаждал полюбить ещё раз, но за все четыре года ни разу в себе даже интереса к кому-либо не заметил. Так что на данный момент — первая и последняя. Когда просмотра отражения становится недостаточно, Мегуми откидывает голову на сидение и поворачивает ее в сторону. Теперь вид ему открывается явно интереснее. Взгляд выхватывает болезненную остроту скул, до этого сглаженную нечеткостью изображения, выхватывает и признаки явного недосыпа, отраженного в сжирающей кожу черноте. Как бы Мегуми не кривился: внешне Сукуна несильно изменился. Да, объективно стал выглядеть старше, несколько серьёзнее и заебаннее. Хотя последний признак и ранее проявлялся. Но в остальном ничего не изменилось. Разве что появилась едва видимая морщинка между бровей — хмуриться надо меньше. И это у того, кто так отчаянно упрекал его в излишней хмурости! Мегуми поджимает губы, чтобы те не расползлись в самодовольной улыбке. Стоп. Какого черта? Слишком часто Мегуми стал это у себя спрашивать. — Будешь так пристально смотреть — прожжёшь во мне дыру, — чуть шутливо произносит Сукуна, не отрывая взгляда от дороги. — Тебя что-то не устраивает? — терпко, немного мурлычуще бросает Мегуми, позволяя себе дернуть уголками губ. Сукуна лишь коротко улыбается: одним уголком вверх, другим вниз — явно дурное сердце Мегуми почему-то пропускает удар. По-моему, сразу парочку. Пора бы давно провериться — нехуй тут работать через раз. Только Сукуна уже произносит насмешливо и как-то нахально — его излюбленная манера общения: — Не то чтобы, но если мы куда-нибудь врежемся, то я предупреждал. — Херовый из тебя тогда водитель, — хмыкает Мегуми, переводя взгляд с улыбки на напряженные руки, сдерживающие руль. На запястьях все так же красуются чёрные полосы татуировок, браслетом огибающие лучевую кость. Взгляд прикипает к проступающим сквозь загорелую кожу венам — Мегуми против воли сглатывает. И взгляд отводит. На хер. На хер на руки и улыбку Сукуны засматриваться.

***

Записывать интервью вместе с Ютой куда проще: хотя бы потому, что Мегуми теперь не один и может расслабиться, в какие-то моменты спокойно передав бразды правления.

Только вот на деле все оказывается не так гладко как обычно. С каждым озвученным вопросом, с каждым точным, уверенным ответом Сугуру или Сукуны становится все тяжелее на ногах стоять, а вдохи и выдохи становятся свистящими и грузными, все более походящими на болезненные. Когда Мегуми прикрывает глаза, то понимает, что ещё пару секунд — он свалится. И просит остановить съемку, продолжив дальше только с Ютой. Все понимающе соглашаются, попутно спрашивая, что случилось и в порядке ли он — очевидно, нет, но отточенное «в порядке, дайте время» вылетает из уст раньше, чем Мегуми это осознает. Делая шаг в сторону выхода из студии, вдруг понимает, что ему необходимо на что-то опереться, и такое случается впервые за очень долгое время — чтобы до невозможности на своих двух стоять. Зажмуривая глаза, Мегуми делает ещё одну попытку вздохнуть — и тут же безапелляционно в ней проваливается — как вдруг. Вдруг чувствует прикосновение к талии, осторожное, едва ли не береженое. Смутно осознавая, что это чья-то рука, надежно придерживающая и каждый шаг страхующая, Мегуми бросает взгляд вниз — конечно же. Кто же это ещё может быть. Блядь. Когда Сукуна выводит его в коридор, то аккуратно сажает на пол, подталкивая к стене рукой, упирающейся в плечо, и присаживается на корточки следом, пытаясь разобрать и оценить степень пиздеца. Мегуми стискивает зубы сильнее — Сукуна всегда был тем, кто оказывался рядом при подобных случаях, раньше. Сильный стресс, трёхдневный недосып в виде отсутствия сна или сопровождающих короткую дремоту кошмаров — и Мегуми накрывает головокружением и нехваткой воздуха. Только вот теперь проблема в том, что видимых причин для этого не было: спокойный ровный сон, отсутствие сильного стресса и загруженности на работе. Плевать. Плевать, почему вырубает сейчас, нужно просто разобраться с последствиями, нужно сказать Сукуне оставить его одного, прийти в себя и пойти работать дальше. Нужно… Мегуми открывает глаза и падает. Кажется, на тысячи пропастей вниз. Потому что, врезаясь в глаза Сукуны помутневшим взглядом, Мегуми не может в них разглядеть ничего, кроме искреннего беспокойства. Кроме обрамляющей зрачок мягкости. Кроме того волнения, затопившего радужку целиком. И это, черт возьми, больно. Больно куда сильнее, чем Мегуми мог ожидать. Мегуми тяжело, плавно моргает и отводит взгляд: у него нет сил смотреть в глаза Сукуне ещё хотя бы секунду. Особенно в такие глаза. Поэтому хрипит болезненно и сипло, совершенно вымученно. Хрипит так, словно просит, словно умоляет: — Я не собираюсь возвращаться. Потому что: зачем Сукуна все это делает? Зачем забирает из кофейни и отвозит сюда? Зачем подхватывает, придерживает и выводит в коридор? Зачем смотрит таким беспокойным мягким взглядом? До ушей доносится тихое, ровное и безапелляционно уверенное: — Я тебя никуда и не звал. Мегуми жмурится — теперь от какой-то слишком реальной физической боли. Словно Сукуна только что со словами загнал ему заточку между рёбер, и теперь он вынужден давиться сопровождающей резонирующейся по всей изнанке болью. И действительно ведь. Сукуна никуда его не звал. Не звал к нему вернуться, не звал с ним охуительно по городу покататься, все это — обычное проявление человеческого. Будь кто угодно на месте Сукуны, и Мегуми бы даже бровью не повёл. Только вот это не кто-то другой. И от этого почему-то горько. Так, что глотку сдавливает веревкой. Мегуми нечем дышать. Судорожно, рвано хватая ртом воздух в попытках легкие хоть чем-нибудь кроме боли наполнить, Мегуми чувствует, как чужие руки опускаются на его плечи. Прекрати. Прекрати, Сукуна. Пожалуйста... Прекрати... Прекрати изводить, отсыпать тонны ложных надежд и упиваться своим высоченным положением. Прекрати строить из себя излишне заботливого и правильного. Прекрати делать вид, что все ещё близки. Сукуна, прекрати. Пожалуйста… Осторожное касание к запястью — Сукуна направляет ладонь Мегуми и прижимает ее к собственной груди, когда шепчет: — Мегуми, дыши со мной. И Мегуми дышит. Повторяет все вдохи и выдохи. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мегуми кажется: сейчас он разобьётся вдребезги. Мегуми знает: осколки все равно подхватит Сукуна. Все равно бережно склеит их. И, опираясь на стену, бёдрами чувствуя холод пола и повторяя за Сукуной ровные вдохи, Мегуми действительно спустя время успокаивается. Когда получается сделать первый самостоятельный вдох, заглядывает в глаза напротив и совсем немного в них падает. Ныряет в ту мягкость, о которой давно забыл. — Спасибо, — вырывается из глотки быстрее, чем Мегуми успевает себя пресечь. Короткая улыбка, тянущая уголки в разные стороны, и Сукуна спрашивает все так же тихо, словно боясь спокойствие нарушить: — Сможешь идти? — Да.

***

Сукуна все равно придерживает Мегуми за плечи.

***

Студия после съёмок наполняется ворохом хохота, звучащей музыки и разговорами — Сугуру выходит с Сукуной в коридор. — Мегуми — мой бывший, — грузно выдыхает Сукуна, облокачиваясь на стену, холод которой всего несколько часов назад прерывало тепло другого тела. Хриплый и несколько отчаянный смешок звучит со стороны Сугуру, а следом он произносит: — Все время, когда на него смотрел, только и думал о том, что он тебе понравится, — и со смехом добавляет: — Но, видимо, я несколько опоздал. — Нет, ты вовремя. Встречая взгляд Сугуру, Сукуна едва сдерживает себя, чтобы не поморщится: слишком сильный концентрат чего-то горького. Чего-то почти осуждающего, даже если это не вырывается наружу полностью. Поэтому бросает следом, напоминая Сугуру о его собственной ситуации: — Как будто ты у нас не размышляешь о том, чтобы сойтись с Сатору. — Размышляю, — коротко и ровно подтверждает Сугуру и, выдохнув, продолжает все так же спокойно: — Нас отличает то, что у тебя ещё есть шанс, так что, если так ты будешь счастлив, то пускай. Что-то тёплое опаливает ребра — Сукуна благодарно, но горько улыбается. А следом прилетает контрольный, ну, видимо, чтобы сильно не расслаблялся! — Только вы сегодняшних друг друга не знаете, так что попытка все вернуть может оказаться огромным разочарованием. Ребра сжимает тугой рваной болью, и вдруг становится так холодно, что Сукуна — явно не из мерзлявых, — едва не ёжится, но бросает оборонительно: — Это все равно будет попыткой. Сугуру пожимает плечами и заходит обратно. Оставляя Сукуну с разрастающимся под рёбрами страхом.

***

Когда под утро все разъезжаются по домам, Сукуна отлавливает себя за тем, что не может отвести от острого лица взгляда. Не то чтобы он очень пытался, конечно. Потому что отвести взгляд от Мегуми — сродни пытки. Мегуми красивый — это то, что у Сукуны язык не поворачивается не то что отрицать, даже замолчать. Красивый в его ровном носе, кончик которого слегка вздёрнут. Красивый в прямых бровях, едва уловимо виднеющихся под гнётом чёрных колючих волос. Красивый в короткой улыбке, ровном, уверенном голосе и хриплом смехе. Красивый в тех сгущающихся тенях под глазами, в выточенных из мрамора скулах и выбитом из вольфрама теле. Мегуми красивый. Настолько, что излишне напоминает наркотик, с которого Сукуна по какому-то обоюдному согласию, совершенно не подумав, слез, а теперь, спустя время, впрыснул вновь — так, что во все вены сразу, — и наслаждается самым восхитительным приходом. Мегуми красивый — до помешательства. За все десять лет Сукуна никогда себя не помешанным не называл. Жадно высматривая все изменения, сопровождающие говорящего с Ютой Мегуми, Сукуна замечает то, как непривычно складываются его пальцы, как спокойно и уверено опускается рука на плечо Юты, как рот приоткрывается, выпуская наружу кажущийся для всех вокруг привычным хриплый смех. Все это никогда не было свойственно тому образу, что выточил себе в памяти Сукуна. Речитатив слов Сугуру отбивается о стенки черепной коробки, словно биток, желающий прицельно попасть в шар и загнать его в лузу. Сукуна наконец всерьез задумывается. Что он знает о Мегуми теперь? Спустя четыре гребаных года.

***

О чем больше всего сейчас жалеет Мегуми, так это о том, что сегодня у него выходной. Гребаная всплывшая причина подумать о событиях недели во всех сопутствующих им красках как охуительный расклад перед планированием самоубийства, Мегуми даже готов рассмеяться — насколько же жалко он, должно быть, сейчас выглядит. И вообще-то это совсем ему не свойственно: жалеть о наступивших выходных, о собственных выборах и возможности что-то обдумать — всегда с радостью встречал любые варианты. А теперь как-то. Ну. Совсем пиздец. Потому что сколько бы Мегуми себя от мыслей не отгонял — только больше на них зацикливается. И с каждой секундой, с каждой гребаной минутой в память все сильнее врезаются и крепкие руки, поддерживающие его, дающие скованное, но надежное чувство дома, и ощущение рельефа грудной клетки Сукуны под своими пальцами, теплой, почти обжигающей, и ровные вдохи и выдохи, и эта страшная мягкость в глазах, которую случайно взглядом выхватил — и тут же об этом пожалел. Эта пугающая мягкость в глазах, так уверенно и точно вспарывающая нутро, пригвождающая органы к хребту и лишающая возможности сделать вдох. Мегуми четыре года этой мягкости не знал. Четыре года в этих глазах не видел, а в других не встречал — все оказывалось не тем. Не те крупицы нежности, не те отголоски беспокойства, совершенно не то ощущение родства. С какой бы мягкостью не смотрели Юджи, Маки или Юта — это ни на йоту не приближалось к той согревающей мягкости, которую удалось выхватить в таких незнакомо-родных глазах. Ни на йоту не давало такого ощущения внутривенного спокойствия, и, может, дело исключительно в том, что раньше именно Сукуна был тем, кто в такие моменты оказывался рядом, поэтому легче было свою уязвимость доверить, проще было себя разрушающегося показать. И, вполне вероятно, что вышел бы в коридор кто-нибудь другой — пришлось бы эмоции подавить, пришлось бы выдавить из себя заученное «в порядке», попросить уйти и остаться одному наедине со сжирающим чувством в подреберье. Только вот вышел Сукуна. Сукуна, который тысячу раз это наблюдал, тысячу раз помогал, и поэтому вдоль и поперек знает всю цепочку действий, ведущих к облегчению состояния. Вероятно, именно поэтому вслед за ним и вышел — понял, что никто из присутствующих попросту не знает о том, что такое периодически случается. Что в таких ситуациях делать — не знает тем более. И оказался абсолютно прав, потому что Мегуми действительно не считал, что об этом необходимо сказать, тем более такое состояние уже давненько спутником жизни перестало являться, так что в этом не было особого смысла. Но Сукуна тут же среагировал, стоило неосторожный шаг сделать, стоило только глаза прикрыть — Сукуна, черт возьми, тут же понял и руками обхватил. Что-то скребущееся скапливается за ребрами — Мегуми с силой сглатывает, пытаясь изнанку простерилизовать. Выходит откровенно паршиво. Отчего-то казалось, что справиться с интервью не составит труда, что все давно забыто, что отпускать прошлое вообще-то — одна из случайно подаренных ему способностей! Поэтому, хоть Маки и предлагала его заменить — исключительно из собственной выгоды провести еще одно в дуэте с Ютой, конечно же, — Мегуми все равно согласился. Только вот стоило Сукуне в досягаемости руки появиться, стоило взглянуть уставшим, выцветшим взглядом, на дне которого затаилась призрачная мягкость, и улыбнуться одним уголком вверх, вторым вниз… И Мегуми не справился. А Сукуна, блядь, даже «никуда и не звал» — самый охуительный расклад из всех возможных. Спасибо огромное, очень, сука, кстати. Тяжело выдохнув себе в ладони, Мегуми сбегает к Юджи в кофейню: в надежде хотя бы там себе спасение отыскать. И, вообще-то, это всегда искусно работало. Юджи всегда спасал своими идиотскими шутками, от которых в груди что-то теплое по стенкам разливалось, всегда находил способы помочь, например, объятиями, которые обычно не вызывают ничего, кроме холодной машинальной реакции — только вот с Юджи не так. Его объятия всегда почему-то работали, и теперь Мегуми необходима еще одна доза, еще одна возможность весь ужас внутри если не расчистить до конца, то хотя бы припрятать. Дверь за спиной с хлопает. Блядь. Почему-то именно сегодня здесь дохуища народу: даже Нобара, сменщица, не поспевает принимать и отдавать заказы. Остатки рационального мышления подсказывают, что, вообще-то, сейчас утро воскресенья, и такое количество людей — более чем оправдано. Так что Мегуми, получив кофе, вылетает из здания так же быстро, как сюда в попытках отвлечься влетел. И принимается бродить по улицам. Бездумно. Цепляясь за ворох тлеющих воспоминаний. Прокручивает старые, давно, казалось бы, забытые тихие и сокровенные разговоры о том, как Сукуна «хотел бы заниматься музыкой вместо того, чтобы на этой ебнутой работе сидеть». Лицо тянет до ужаса осторожной и ласковой улыбкой, когда вспыхивает осознание, что у Сукуны действительно получилось. Получилось основать группу, зарабатывать исключительно с концертов и прослушиваний, говорить о том, что действительно волнует, и получать поддержку слушателей, светить лицом на редких, но качественных интервью и в принципе быть полностью собой удовлетворенным. Да, получилось без Мегуми рядом, получилось лишь вырвавшись из капкана, в который оба друг друга загнали, вырвавшись из усталости, в которую друг друга, как в самые прочные доспехи, облачили. Но Сукуна справился. А Мегуми справился тоже. И теперь они оба куда больше довольны жизнью, куда больше счастливы, чем тогда, когда делили съемную квартиру, просыпались каждое утро в руках друг друга, переплетенные телами, когда Сукуна, встающий чуть раньше из-за работы, всегда приносил ему стакан воды в кровать, всегда улыбался своей до костей согревающей улыбкой, всегда целовал в заспанные прищуренные глаза, бормоча, что сонный вид отчаянно пробуждает в нем желание зацеловать каждый сантиметр лица. Короткая, горькая, но согревающая улыбка оседает на губах, когда, прокручивая воспоминания, Мегуми осознает. Как же он, блядь. Соскучился. Соскучился по тяжёлым рукам и горячему дыханию, по грохочущему смеху, едким шуткам и их редким дурачествам, совместной готовке и даже по температуре тела, которая у Сукуны всегда будто повышенная, соскучился. И Мегуми дает себе отчет в том, что скучает исключительно по воспоминаниям, по ощущению рядом с Сукуной, исключая, пожалуй, последние полгода их отношений. Исключая все те моменты, когда кроме разочарования и усталости ничего в себе не находил. Только почему в таком случае в коридоре, ощущая под ладонью сердцебиение Сукуны, перемешивающееся с ровными вдохами и выдохами, все равно продолжал чувствовать родство? Потому что привык? Потому что больше никого так и не нашёл? Потому что продолжает цепляться за образ старого Сукуны? Мегуми не из тех, кто игнорирует действительность, предпочитая подгонять галлюцинации под ожидания мозга: окрашивать яблоко в немного иной цвет, видеть вместо пакета кота — и все такое. Тогда, блядь, почему? Почему в голове все равно появляется желание Сукуну нового узнать, услышать, через что за эти четыре года прошёл, понять, сколько пропастей теперь их разделяет, и посмотреть, насколько количество будет отличаться от того, что насчитал почти пять лет назад? И хочется же хотя бы попробовать. Попробовать сменить обстановку, не ограничиваться выхолощенным интервью, даже если получается оно лучшим, что когда-либо брал. Попробовать с Сукуной просто поговорить и осознать, можно ли там что-нибудь заново возводить или все давно уже похерено подреберной войной. Мегуми должен попробовать.

***

Даже если понимает, что тлеющая в груди надежда переломает ему хребет.

***

Следующая их встреча должна быть последней. Должна быть завершающей в этом сплошном трипе безумия, ограничивающегося лишь воспоминаниями и необузданными желаниями вернуть что-то эфемерное. Последняя часть интервью, имеющего потенциал стать лучшим за всю историю едва ли не мира: хотя бы потому, что тот уровень духовной связи, на который настроились и интервьюеры, и участники группы, уходит далеко в плюс бесконечность. Завершающие вопросы оседают в воздухе, Сугуру и Сукуна отвечают практически одинаково, хотя находятся порознь и с разными интервьюерами. «Что самое главное мы должны знать о Сукуне?» «Что самое главное мы должны знать о Сугуру?» «Он самый талантливый и искренне любящий свое дело музыкант из всех, что я знаю». Съемочная группа еще долго находится с вытаращенными глазами от столь отрепетированного, но совершенно импровизированного перфоманса, а после, когда все начинают благодарить друг друга за процесс и охуительную слаженность, в воздухе повисает предложение Сугуру остаться в студии и отпраздновать. Мегуми встречает впаянный в него взгляд Сукуны, задерживается на нем, разбирая, кажется, на тысячи оттенков, и невольно выдыхает, слегка приоткрывая губы. И остается. И все даже идет вполне себе сносно: открытые полупустые бутылки, грохочущая музыка, ворох голосов, бурно обсуждающих что-то. Сукуне плевать, что именно. Потому что все нутро вцеплено лишь в одного присутствующего. Это последняя их встреча — Сукуна отдает себе в этом отчет. Последняя, потому что больше поводов у них не имеется, а создавать новые — отпетая глупость, да и попросту выше его сил и трусости. Всматриваясь в разговаривающего с Маки Мегуми, выхватывая все новые и новые совершенно незнакомые признаки какой-то абсолютно невербальной коммуникации и замечая, насколько, черт возьми, более открытым и общительным Мегуми стал, Сукуна сцепляет зубы сильнее, чтобы жалобно сквозь них не проскулить. Потому что раньше все это было исключительно для него. Исключительно его. А теперь. Теперь Сукуна в комнате почти единственный, на кого это не распространяется, и вместе с этой мыслью что-то горькое оседает на корень языка, вызывая тошноту и заставляя поморщиться. И нет, Сукуна искренне за Мегуми рад, просто… …где-то в подреберье сидит желание и на себе это прочувствовать. Так хочется у Мегуми спросить, как изменилась его жизнь, и слушать. Слушать. Слушать. Слушать. Отлавливать все отголоски счастья в его искрящихся звездами глазах и совсем немного в них падать, и застывать, видя короткую, но самую согревающую улыбку. И вдруг так хочется Мегуми обнять. Прижать к себе и запустить руку в непослушные волосы, прижать ближе и слушать недовольное, но беззлобное ворчание, прижать теснее и совсем атомами спаяться. А Мегуми, будто нутром почувствовавший, тут же поворачивается, безошибочно находя взглядом ответный. Тут же — спешно бросает что-то Маки и делает шаг. Тут же — подходит к дивану, на котором разместился Сукуна, и останавливается. Восседает сверху небом. Раем. Космосом. И Сукуне приходится откинуть голову, чтобы вдоволь лицом Мегуми насмотреться — едва ли он когда-либо в своей жизни насмотрится. И Сукуна отчего-то абсолютно уверен, что провел бы вечность просто на Мегуми глядя, и эта вечность стала бы лучшей из всех возможных вариантов. Просто потому, что там Мегуми хотя бы присутствует. Что-то болезненное царапает ребра, когда эта мысль в голове до конца укладывается — Сукуна напарывается на острые, почти хищные черты лица, чуть ползущие вверх брови и затягивающие на дно глаза, утягивающие за собой в преисподнюю с такой силой, что Сукуна не может сопротивляться. И решает, что стоит попробовать. Ему все равно абсолютно нечего терять. Потому что все, что он имеет — выхолощенное ничто. Поэтому спрашивает, улавливая в своем тоне явно мурлычущие нотки: — Присядешь? Губы Мегуми на мгновение растягиваются в дразнящей улыбке, когда его взгляд с лица Сукуны скользит на согнутые в коленях ноги и, задержавшись там, возвращается обратно, становясь чернее и глубже — Сукуна с силой сглатывает, чтобы не схватить Мегуми за запястье и не притянуть к себе. И, может, дело исключительно в количестве выпитого алкоголя, только вот Сукуна прекрасно знает, что его вообще трудно хоть чем-нибудь взять. Дело в другом. И это «другое» сейчас опускается на диван, касаясь внешней стороной бедра бедра Сукуны. И больше ничего не происходит — Мегуми быстро включается в беседу с сидящем напротив Сугуру, а Сукуна все так же занимает роль наблюдателя и лишь изредка вмешивается в разговор, вставляя едкие ремарки. Это, вероятно, большее, что ему будет доступно: чувствовать тепло чужого тела. А чувствовать тепло намного, намного больше выхолощенного ничто. Сукуне даже почти достаточно. Почти хватает. Поэтому он сосредотачивается на этом ощущении — раз уж это большее, то он возьмет с этого все. Раз большее, что Мегуми может ему дать — прикосновение телами через толстый слой ткани, то Сукуна сожмет зубы и затолкает свою жадность поглубже. Так глубоко, чтобы и самому не достать, чтобы больше перед глазами не маячила. Сукуне достаточно. Достаточно голос Мегуми слышать, достаточно улавливать в нем смягчившиеся под действием алкоголя нотки, достаточно узнавать подробности жизни Мегуми, лишь слушая, как тот говорит что-то Сугуру, достаточно как натренированная шавка разыскивать среди рассказа мелочи, которые на первый взгляд не кажутся чем-то важным или хоть сколько-нибудь значимым. Может, если повторит себе это еще с сотню раз — хоть немного действительно поверит. Может, если и дальше будет обманываться этим слащавым «достаточно», то сможет этот вечер прожить. Может, если вдоволь насмотрится режущим профилем Мегуми, если выхватит все оттенки проскальзывающих эмоций, если в сокровищницу из ребер бережно спрячет… Этого действительно окажется достаточно. Раньше же как-то без Мегуми жил — и вполне себе сносно! Что ж теперь на месте не сидится? Только вот потом. Потом Сукуна абсолютно машинально, просто из-за того, что на выточенный из стали профиль Мегуми засмотрелся, откидывает руку на спинку дивана. А Мегуми вдруг тут же на нее головой облокачивается. И это прикосновение, в сравнении с касающимися бедрами, — такое реальное, такое живое, что действует на Сукуну лучше, чем весь выпитый алкоголь, чем все обманчивые «достаточно», обдавая внутренности талой водой и заставляя впервые за долгие годы по-настоящему согреться. Чувствуя вес головы Мегуми на плече, чувствуя его щекочущие кожу пряди и тепло шеи, Сукуна зажмуривает глаза, концентрируясь на ощущении, и вспоминает, как это ощущалось раньше — совершенно иначе, но в той же степени охуительно. С Мегуми всегда и везде, сколько бы лет не прошло — охуительно. И вдруг в сознании вспыхивает абсолютно ебанутый интерес, отпетое желание проверить на практике, и Сукуна совершенно в нем теряется. Забывается так, что не слышит ни голосов вокруг себя, ни грохота музыки. В сознании лишь Мегуми–Мегуми–Мегуми. Огромной неоновой вывеской. Центром мироздания. Мгновение. И Сукуна опускает руку Мегуми на затылок, зарывается в ворох колючих волос пальцами, пересчитывая пряди, и точечно, тягуче массирует кожу головы. Блядь. Когда сознание проясняется и до Сукуны наконец доходит, что он, мать его, творит — в кадык бьется паника, грозящая разнести ему глотку в сплошное кровавое месиво. Только вот стоит хватку ослабить, как Мегуми сам за рукой льнет, прижимаясь затылком сильнее. Сукуна намек улавливает. И успокаивается. Мегуми ему разрешает — плевать, почему и на каких таких чудных основаниях. Не то чтобы Сукуна очень хочет в этом разбираться — главное, что позволяют. (Не хочет, потому что боится, что это ничего не значит) Поэтому Сукуна продолжает массировать кожу, поднимаясь и опускаясь по голове пальцами, цепляясь за нерасчесаные пряди и все равно продолжая быть до ужаса осторожным. И спустя время приходит осознание, что Мегуми теперь звучит куда спокойнее, более расслабленно и умиротворенно, и, возможно, бархатистый низкий голос таковым стал как раз потому, что рука все это время массаж ни на секунду не прекращала. Сукуне вдруг всерьез начинает казаться: еще буквально пару минут — и Мегуми замурлычет. Не то чтобы Сукуна против — очень даже за. Перспектива посмотреть на по-кошачьи домашнего и удовлетворенного Мегуми более чем захватывающая — более чем желанная. Только вот такого ласкового, добровольно подставляющего брюшко кота он не желает делить даже с сидящим напротив и откровенно лыбящимся Сугуру. Извини, Сугуру, но на это великая дружба, увы, не распространяется! И прекрати ебануто лыбиться так, словно перед тобой самое увлекательное шоу за всю историю тысячелетия. Блядь. Прекрати. Но вдруг голоса затихают, смазываясь ранее неслышимым шумом, и Мегуми встряхивается, начиная вставать — Сукуна еле сдерживает себя, чтобы за ускользающее запястье не ухватиться. Наблюдая за отдаляющимся силуэтом, выхватывая взглядом крепкую спину, облаченную в черную чуть свободную водолазку, сквозь которую все равно прослеживается крепкость мышц, Сукуна тяжело выдыхает: вероятно, этим все и закончится. Этим и должно было закончиться — он и так ухватил непозволительно много. И теперь та кажущаяся безмерно долгой близость оседает в сознании миражем, и вдруг начинает казаться галлюцинацией или выворотом больного сознания, и Сукуна цепляется за ощущения сходящего с руки тепла, провожая острые покалывания в месте, где лежала голова Мегуми, и бросает последний взгляд собирающемуся выйти в коридор силуэту, как вдруг. Вдруг Мегуми резко останавливается у двери, разворачивает голову и устремляется глазами Сукуне куда-то за сетчатку: так глубоко, что по позвоночнику спускается горячечная дрожь. Когда Мегуми кивает в сторону — Сукуна вновь намек схватывает. И срывается с дивана под сопровождение хриплого смеха Сугуру.

***

Дождавшись Сукуну, Мегуми тут же хватает его за запястье, а Сукуна, понимающий, что коридор — не самое приятное, тем более достаточно людное место, пусть и ставшее для них за последние дни чем-то родным, осторожно дергает Мегуми вбок. Резким порывистым движением открывает дверь вокальной комнаты и захлопывает ее, стоит Мегуми порог переступить. Еще мгновение они лишь сцеплены оголтелыми взглядами. Сцепленными, кажется, чем-то более сложным и важным. Чем-то в подреберье трепыхающимся. И Мегуми выдыхает сорвано: — Можно? — Да, — тут же произносит Сукуна совершенно завороженно. Всегда и везде, что бы Мегуми не предложил — безотлагательное «да». Сукуна согласен на все, лишь бы Мегуми хоть что-нибудь предложил. Лишь бы просто позволял. И Мегуми накрывает губы Сукуны своими, и обхватывает лицо двумя руками, требуя быть ближе, и Сукуна не собирается отставать — вжимает Мегуми в дверь, прижимаясь теснее, зарывается пальцами в непослушные волосы и, кажется, окончательно там поселяется, и, когда Мегуми сильнее приоткрывает губы, приглашая зайти дальше, Сукуна голодно врывается языком, обводя небо и сцепляясь с языком Мегуми — влажным, охерительно горячим, охерительно жадным. И просто. Охерительным. Спускаясь руками вдоль позвоночника, Сукуна надавливает на поясницу и упирается бедром в пах, отчего Мегуми рвано выдыхает ему в глотку. А Сукуна выдох глотает, зарывает себе в сокровищницу поглубже, и вдруг все вокруг начинает смазываться, а спустя мгновение исчезает вовсе. Нет ни долбящих басов, ни гула голосов, ни шумного смеха. Остается только единственный образ. В подкорку вшитый, пригвожденный к позвоночнику дополнительной опорой, держащей Сукуну на ногах. Единственный образ, от которого в сознании вакуумная пустота, сменяемая мыслями о вкусе губ — совершенных, первообразных. И в ушах шепчущей молитвой только хрипы и общие сдержанные стоны, отчищающиеся от шума хорошей акустикой. Чистые стоны, пробивающиеся свозь гортань, стоит одному надавить бедром на пах чуть сильнее. Заползая руками под такую раздражающую сейчас водолазку, Сукуна чувствует, как цепкие пальцы Мегуми спускаются с плеч ниже, и ниже, и ниже, останавливаясь на бедрах и голодно в них впиваясь. И чувствовать губы Мегуми на своих сейчас, спустя четыре гребаных года, сродни раю. Давно забытой, но самой искренней мечте. Затягивающей на самое дно преисподней. Сродни всему, что когда-либо Сукуна хотел, о чем когда-либо так страстно желал. Этот поцелуй не похож на те, что были у них раньше, пусть и в той же степени голодный, в той же степени жадный. В нем примешивается что-то новое, совершенно неизведанное — может, их прожитый несовместный опыт. И одна мысль о том, что Мегуми целовал других так, что кому-то все эти года было доступно такое сокровище, сдавливает ребра просящей тугой болью. Сукуна не хочет Мегуми отпускать. Не хочет отпускать к другим, которым удавалось отрыть себе место где-то в стальном подреберье, не хочет отпускать к тем, кто позволяет себе даже об этом задумываться. Но еще. Сукуна не хочет отпускать сам. Не для того, чтобы другим не досталось — а потому, что хочется стать для Мегуми тем, с кем не нужно будет других. Кого будет уже достаточно, уже с лихвой. Хочется вновь стать кем-то, с кем будет спокойно. А судя по тому, что было в коридоре всего пару дней назад, Мегуми спокойствия ебануто не достает. И вдруг поцелуй, до этого похожий на локальное сражение, начинает приобретать видимые оттенки нежности, отчего в груди приятно щемит, и Сукуна ощущает себя абсолютно побежденным, гребаным белым флагом, тянущимся в ниточке слюны. Когда они отстраняются, то делают это всего на несколько сантиметров, чтобы посмотреть друг другу в глаза и мягко улыбнуться в приоткрытые, тяжело дышащие губы. Боже. Какой же Мегуми красивый — грузно хватающий ртом воздух, коротко, но ласково улыбающийся не только влажными, зацелованными губами, но чем-то, скопившимся в глубине сизой радужки. Вид непослушных волос, теперь кажущихся целой катастрофой, имя которой «руки Сукуны», заставляет что-то в подреберье согреться, обдавая промерзшие внутренности талой водой. Глаза Мегуми — мягкие, оттаявшие, улыбающиеся самым ярким светом, — выжигают Сукуне сетчатку. Приходится пару раз моргнуть, чтобы совсем в пепел не превратиться. Но вдруг. «Я не собираюсь возвращаться» гремит в ушах набатом — становится так больно, что Сукуна отшатывается, абсолютно не контролируя выражения своего лица. Судя по тому, как глаза Мегуми пропитываются ответной горечью, выглядит он сейчас крайне паршиво. Ха. Сукуна весь вечер так этого хотел, обманчиво успокаивая себя, что того, что он имеет, уже достаточно, а стоило получить большее — разбился на сотню осколков, поранив руки еще и Мегуми, задев что-то в сизых, так страшно напоминающих светлое, безоблачное небо глазах. — Что случилось? — шепчет Мегуми так осторожно, что в груди Сукуны ребра скручиваются воронкой, протыкая сколотыми остриями внутренности и затапливая гортань кровью. Тяжелый вдох. Кажущийся предсмертным выдох. Сукуна хрипит сипло и сдавленно, хрипит единственную фразу, разрушившую самое желанное мгновение: — «Не собираюсь возвращаться». А в глазах Мегуми вдруг что-то меняется, смазываясь осознанием и виной. Такой страшной виной, что Сукуне становится еще больнее — значит, Мегуми действительно это сказал. Значит, именно это он и имел в виду тогда. И все то, что сейчас было, что заставило тот булыжник в груди ожить, согреться после тысячелетнего заточения в ледниках — ничего не значит? Все то, что Мегуми одним фактом своего существования заставил его почувствовать, все то, что оседало на ладонях примешанной к голоду нежностью, все то, что выражалось в сорванных выдохах, в цепких пальцах, зарытых в волосах, в цепких пальцах, вжимающихся в позвоночник, скользящих к пояснице, притягивая ближе, в цепких пальцах, впивающихся в бедра с охуительной силой. Все это. Ничего не значило? А что значить должно? Это же один гребаный поцелуй, Сукуна никогда этому столько значения не придавал. Никогда до встречи Мегуми. Никогда после разлуки с Мегуми. Никогда и ни с кем. Кроме Мегуми. И осознание этого не приводит внутренние тектонические плиты в движение, вызывая землетрясения, напротив — со щелчком возвращает что-то на место. Когда вправляют выбитые пальцы или плечи — это всегда больно. Когда что-то после затяжного отрицания вдруг проясняется — это, блядь, больно. И Сукуне сейчас тоже. Тоже. Больно. Тихий выдох срывается с приоткрытых губ Мегуми, и следом он уверенно произносит еще не до конца пришедшим в равновесие голосом: — Тогда я сказал это, потому что боялся, что неправильно пойму тебя. Понадеюсь на охуенно светлое будущее, а это не случится. Тогда… — вдруг останавливает себя, тяжело сглатывает и продолжает, отыскивая взглядом глаза Сукуны: — Я струсил. Последняя часть звучит так, словно это самое тяжелое, что Мегуми когда-либо произносил. Будто каждое из этих слов дается ему непосильным трудом. Будто с каждым словом Мегуми отрезают от гортани по лоскуту. Но все, на что хватает Сукуну, это хрипло звучащий вопрос: — А сейчас? — А сейчас я собираюсь возвращаться, Сукуна. Голос Мегуми — уверенный, твердый, такой спокойный. И Сукуна вдруг распахивает глаза, когда сказанное наконец до сознания доходит, и все вдруг становится таким легким, таким решаемым. Когда Сукуна произносит: — Тогда я меняю сказанное мной. Я зову тебя. И следом: — Давай попробуем еще раз. То Мегуми приподнимает уголки губ, мягко и солнечно улыбаясь — Сукуна уверен, что этим светом можно обращать вселенные в пепел. По крайней мере одна вселенная — его личная, в подреберье заключенная — сжигается точно. — Давай, — выдыхает Мегуми, тут же подаваясь вперед и затягивая Сукуну в еще один короткий поцелуй, который они не стремятся углубить, желая оставить его началом нового и неизведанного.

***

Темнота неизвестности всегда богата вбитыми в землю колами и расставленными капканами.

***

Когда Сукуна между поцелуями горячо выдыхает в приоткрытые губы: — Не хочу тебя отпускать. Мегуми дразняще улыбается и говорит: — Поехали ко мне. А дважды Сукуну просить не надо. Поэтому он тут же быстро и коротко прижимается губами к чужим и открывает дверь позади Мегуми, придерживая того за спину. Первое, что Сукуна встречает, выйдя из комнаты, — хитрый довольный взгляд Сугуру. Блядь. Этот ублюдок еще долго будет стебать его за то, чем он в вокальной комнате занимался. Лучше бы ты с таким рвением песни записывал! Ладно, если ты абсолютно безнадёжен в музыке, то использовать вокальную комнату так — единственный разумный выход. Да, акустика там и впрямь замечательная! Так каково это — слышать чистые стоны? И еще тысяча вариантов. Сукуна даже почти слышит этот надменный хриплый смех. Коротко бросив, что они уезжают, и следом попрощавшись, — все явно понимают, по каким причинам эти двое придурков съебывают, потому что растрепанные волосы и не заправленную водолазку Мегуми попросту сложно из виду упустить, — Сукуна цепляется взглядом за кивающего Юте Мегуми, и совсем немного разбивается. Потому что теперь. Спустя четыре гребаных года. Мегуми вновь в его руках.

***

Когда из застывшей глины мокрыми руками вновь начинают лепить что-то новое, слепленное ранее неизбежно трескается.

***

Оглядывая квартиру Мегуми, Сукуна хмыкает: все точно так, как он и думал. Все-таки что-то остается неизменным, и квартира соответствует прямолинейному твердому характеру. Никаких лишних деталей, разбросанных вещей — только угловатая мебель и чистота. Полки все так же заставлены книгами и коробками с выглядывающими проводами. Взгляд падает на стол — и останавливается. Потому что на столе оказываются аккуратно поставленные в вазу цветы. Скользя взглядом дальше, Сукуна замечает цветы и на подоконнике. Никогда за Мегуми любви к цветам он не замечал — иначе бы дарил их каждое гребаное утро. И теперь, когда пелена обманчивого знания начинает растворяться, Сукуна вдруг замечает все то, что никогда ранее не считал Мегуми свойственным. И вот вырисовывается проектор на стене, хотя Мегуми всегда ворчал, что фильмы ему не особенно нравятся, появляется раствор для линз, стоящий на полке чуть выше фотографий с новыми друзьями и коллегами Мегуми. Что-то пережимает ребра канатом — тяжело дышать. Потому что. Сколько еще таких мелочей Сукуна упускает? Сколько предпочитает не замечать? Сколько еще будет продолжать делать вид, что всего Мегуми знает? Что знает хоть сколько-нибудь? И вдруг голод смазывается — нет, не уходит до конца. С Мегуми голод и желание никогда до конца не сходят. Только вот теперь Сукуна понимает, что никто из них, вероятно, к сексу не готовился, ну, может быть, Мегуми действительно великий стратег, рассчитавший, что именно этим вечер и закончится… Только вот Мегуми в студии ел, и с того момента прошло достаточно времени, и если раньше им часто становилось плевать, насколько грязным будет секс, потому что он все равно будет совершенным, то сейчас Сукуна не хочет окрашивать их новый первый раз именно такими красками. И если Мегуми привел его к себе домой только ради этого… Если это — единственная гребаная причина… То, конечно, Сукуна все еще может предложить отсосать. Или в крайнем случае в душе подрочить, пока в затылок будут биться капли воды, а на губах будет оседать жар от чужих — раньше Мегуми это нравилось. Только вот больше, чем чувствовать друг друга кожей, Сукуна хочет поговорить. Узнать события всех полутора тысячи дней, выхватить из рассказа момент, когда глаза Мегуми сильнее всего загорятся, выяснить, как он дошел до того, что теперь работает в команде — причем довольно молчаливой, что несколько странно для журналистов. Как эта работа ощущается и нравится ли она ему. Понять, общается ли с Юджи, до сих пор ли они близкие друзья, готовые броситься сразу, как только это понадобиться... Сукуна так много хочет узнать. Поэтому произносит спокойно и осторожно, словно боясь ответ услышать: — Мы оба не готовились к сексу, и я бы больше хотел поговорить, — и добавляет чуть тише, ощущая, как слова болезненно царапают грудь изнутри: — Мы так давно этого не делали. А Мегуми не кажется хоть сколько-нибудь расстроенным, напротив, слегка дергает уголками губ. И взгляд его, до этого голодный и темный, вдруг наполняется чем-то светлым и спокойным, напоминая прибрежные осторожные волны. Бережно касаясь запястья, проводя большим пальцем по коже и заглядывая, кажется, куда глубже, чем просто в глаза, Мегуми произносит: — Я тоже хочу разговаривать, — и шутливо продолжает: — Намного больше, чем трахаться с набитым желудком. Весело хмыкая, Сукуна чувствует, как что-то теплое разливается в груди, и на мгновение в удовольствии прикрывает глаза. А Мегуми ведет его к кровати, ложится сам и вдруг утаскивает за собой — Сукуна в последнее мгновение успевает опереться на руку, чтобы не придавить Мегуми весом — вбитая в подкорку привычка. Привычка, которая теперь не имеет ничего общего с реальностью. Потому что Мегуми за эти четыре года набрал вес, и на место хищно запрятанных мышц пришли иные — крепче и явственнее, просматривающиеся даже сквозь пусть и тонкую, но объемную водолазку. И теперь, даже если Сукуна всей своей массой сверху грохнется, Мегуми и не поморщится. Теперь... Прогоняя набежавшие мысли и располагаясь на кровати, первое, что делает Сукуна, — прижимает Мегуми к себе ближе. Он не обнимал его столько лет, что ждать еще хотя бы секунду становится совершенно невозможным. А Мегуми располагается у него на груди, перекидывая руку через грудь и придвигаясь теснее. И дальше следует череда вопросов, долгих и коротких рассказов, странных шуток и хриплого общего смеха. Череда ласковых, иногда дразнящих улыбок, привычных им колкостей и фонящего сарказма. Они оба изменились, стали живее и честнее, рассудительнее в желаниях и целях, стали больше себя понимать, знать то, чего хотят; стали более гибкими. И поставь их сегодняшние версии в обстоятельства четырехлетней давности — с легкостью обошлись бы без расставания, которое тогда казалось единственным и неизбежным исходом. Но они бы не стали такими, если бы всего этого не было. Если бы не было месяцев холода и непонимания, если бы не было поглощающей их тогда усталости, сопутствующего разочарования и притупления чувств. Сукуна утыкается носом в макушку и оставляет в волосах невесомый, совсем пушистый поцелуй, наполняя легкие запахом Мегуми — привычные нотки кофе и мяты. Прикрывая глаза, вслушивается в оттенки спокойного, убаюкивающего голоса Мегуми — такого нужного. Такого родного. А Мегуми ведет щекой по груди, бодается в нее падким на ласку котом, заставляя Сукуну оставить в ворохе волос еще одно прикосновение губ. Откуда за эти годы Мегуми столько кошачьего в себя вобрал — Сукуна все еще не знает, но жаловаться абсолютно не собирается. Тем более, что такое поведение распространяется исключительно на него. Для всех остальных Мегуми пусть и в меньшей, чем раньше, степени, но все же ощетинившийся волк. А для Сукуны когда-то — волчонок. Ласково поглаживая спину Мегуми, Сукуна отвечает на очередной заданный вопрос — кажется, это продолжение интервью. Только теперь вопросы задаются в обе стороны, и с каждым новым ответом Сукуна все сильнее восхищается стойкостью и бойкостью Мегуми, его несгибаемым стержнем и амбициозностью. Слышится тихое ласковое фыркание — Мегуми шутливо шепчет, обжигая грудь дыханием: — Совсем забыл, что обниматься с тобой всегда как с печкой. — Будто ты против, — бросает Сукуна, сильнее забираясь носом в волосы. — Нисколько. С ответом что-то сильнее сжимает ребра просящей болью, Сукуна слишком давно этого не чувствовал. Не чувствовал столько нежности, просачивающейся в хриплом голосе, столько тепла, обжигающего внутренности, столько искреннего и тихого счастья. Последнее, что бормочет Сукуна прежде, чем уснуть: — Я скучал.

***

Мегуми засыпает следом. Сильнее оборачиваясь вокруг Сукуны и краем сознания понимая, что они так и не расстелили кровать.

***

Следующим утром вся та уверенность, окутывавшая их вчерашним вечером, вдруг растворяется. Мегуми просыпается раньше, все так же лежа головой на груди Сукуны, и первые минуты после пробуждения тратит на осознание. Они снова вместе. Ребра сдавливает иррациональным удушающим страхом — тяжело дышать и здраво мыслить. Слишком странно. Слишком сюрреалистично. И. Так просто? Они четыре года скитались по городам, а сталкивались лишь с записанным изображением и звуком — к их несчастью, оба достаточно популярны, чтобы это происходило. Как четыре года могут смазаться двумя неделями? А смазались ли? Пытаясь прогнать мысли, Мегуми, опираясь на локоть, приподнимается и задерживается взглядом на лице спящего Сукуны, окрашенном абсолютным умиротворением. Сколотые черты лица смягчились и кажутся совсем бархатными — приходится сжать ладонь в кулак, чтобы не потянуться и не проверить. Коротко, чуть заворожено улыбнувшись, Мегуми в очередной раз убеждается. Сукуна — самый красивый мужчина, которого он когда-либо встречал. И красота заложена в сколотых скулах и точеной челюсти, спрятана в горбинке носа и той хищности, пробивающейся во все движения. Красота — в низком хриплом голосе, в ядовитом сарказме и нежном, ласковом шепоте, в больших ладонях и крепком теле, в жилистой шее и пухлой нижней губе, в тонкой верхней и совершенной улыбке, которую они образуют. В улыбке, от которой нутро — в щепки. От которой в щепки и сердце, и так работающее с периодичной мощностью. Вывернувшись из объятий, Мегуми шагает в ванную принять душ, а когда возвращается — Сукуна проверяет что-то в телефоне. Вероятно, отвечает Сугуру —ужасно довольный взгляд, которым тот их вчера провожал, невозможно было не заметить. — Хочешь сходить поесть тамагояки? — спрашивает Мегуми, вспоминая, что раньше готовил Сукуне на перманентной основе. — Нет, они мне не нравятся больше, — отвечает Сукуна, откладывая телефон и поднимая взгляд, а затем интересуется, делая акцент на втором слове: — Куда ты хочешь сходить? С ответом Сукуны что-то в груди пронизывается резкой колющей болью — Мегуми, сжимая зубы, терпит.

***

Сколько еще таких кажущихся на первый взгляд кажущихся незначительными, но на деле безумно важных вещей поменялось, а Мегуми этого не знает? Сколько еще он будет продолжать думать, что теперь знает Сукуну так же хорошо, как тогда? И. Насколько он знает Сукуну теперь?

***

Мегуми опускается дорожкой поцелуев по скуле к челюсти, к греховно подставленной шее, за которую цепляется зубами, спускается руками вдоль спины ниже, поддевая надоедливую футболку и стаскивая ее с Сукуны, и завороженным взглядом на оголенном торсе задерживается. А Сукуна совсем немного этим упивается. Упивается тем, как взгляд Мегуми сгущается, темнеет, как на самом дне начинают отплясывать давно знакомые бесы — старые друзья, достойные звания лучших, — как Мегуми высовывает кончик языка, облизывая губы, и тут же послушно позволяет с себя свитшот стащить. Руки тянутся к брюкам, расстегивая пуговицу и резко дергая молнию. Мегуми тут же проделывает то же самое. Совместными усилиями сняв друг с друга мешающее тряпье, Сукуна толкает Мегуми в плечо, заставляя упасть на кровать навзничь, и тут же накрывает его своим телом. Вгрызаясь в губы Мегуми —охерительно бойкие, охерительно жадные, Сукуна прохаживается руками по плечам, скользит ими на грудь, цепляясь за соски, и вспоминает, как сделать так, чтобы Мегуми от удовольствия тяжело вбирал ртом воздух и не переставая хрипел. Знает же. Эти знания в кости вшиты. В сознание вбиты. И Сукуна чувствует цепкие пальцы у себя в волосах, требовательно притягивающие ближе, чувствует цепкие пальцы у себя на спине, впивающиеся в кожу все сильнее. Хватает осознания того, что под ним Мегуми, что сегодня он в Мегуми будет — чтобы голову в труху и невозможность мыслить. В гребанное ничто. Спускаясь губами к сахарной шее, сцеловывая с нее всю сладость, Сукуна ведет языком ниже, выцеловывает ключицы и вжимается руками в ребра, пересчитывая их пальцами. А Мегуми в отместку ведет ладонями ниже, к бедрам, сжимает кожу и скользит на внутреннюю часть бедра — Сукуна понимает, что Мегуми тоже опирается на воспоминания. На воспоминания о том, как раньше Сукуна почти был уверен, что может кончить только от того, как кусаче Мегуми выцеловывает ему бедра. И эта уверенность, она все еще осталась. Не смогла раствориться за все прошедшие годы. Сукуна все еще искренне так считает и даже задумывается теперь проверить на практике: попросить Мегуми изводить себя лишь прикосновениями к ногам — лучшая пытка из всех возможных. Просить Мегуми, почти умолять Мегуми… Видеть чернеющий, почти безумный взгляд, прицельно раздирающий нутро в нарывы и кровавую ветошь… Это всегда было выше сил Сукуны. Всегда заставляло восторженно благоговеть и хрипеть ярче обычного. Обхватывая губами сосок так же, как когда-то, Сукуна слышит, как Мегуми тут же реагирует сорванным выдохом, прижимаясь грудной клеткой сильнее — еще пару таких реакций, и будет совершенно нечем дышать. Только вот Сукуна не может отыскать внутри себя хоть толику сопротивления, поэтому напористее обводит языком и теснее обхватывает сосок губами. А Мегуми не собирается отставать — грубее сжимает руками кожу внутренней части бедра и следом щекочуще поднимается вдоль паха вверх, отчего Сукуна хрипло стонет, все еще сжимая сосок между губ. Они оба делали так раньше, и теперь, когда воспоминания все сильнее впиваются в сознание, игнорировать их абсолютно не получается. Не выходит выгнать из головы образ прошлого, не выходит не цепляться за него, как за спасительную ниточку. И все начинает идти не так. И Мегуми, ворочаясь в зацикленных воспоминаниях, начинает терять всю свою бойкость, становясь нарочито спокойным и почти безжизненным. И бойкости в принципе у Мегуми за все годы стало меньше. Пропало то желание бороться, отчаянно сопротивляться и превращать каждую их близость в одно локальное сражение. Эту бойкость Сукуна так страшно когда-то любил. А теперь, когда даже ее крупицы, все отголоски и едва уловимые нотки теряются так, что начинает казаться — их никогда там и не было, — Мегуми перестает реагировать так остро, сколько бы Сукуна не пытался повторить успех давности. И движения Мегуми становятся все более роботизированными, все менее хаотичными и обжигающими. Склизкое разочарование вылизывает Сукуне изнанку, заставляя поежиться и сильнее в воспоминаниях утонуть, а после и он абсолютно забывает что-либо чувствовать, как-либо реагировать, сводя на нет все старания Мегуми. Скапливающееся раздражение накаляет воздух предгрозовой духотой. Пережимает удавкой гортань. Невозможно дышать. И Мегуми вдруг резко швыряет таким странным, незнакомо холодным голосом — что-то внутри больно сжимается, когда удается распознать в оттенках сказанного отчаянный выкрик. — Стой. Фраза действует на Сукуну ушатом ледяной воды — он тут же отшатывается, заглядывая Мегуми в глаза и перебирая сотни вариантов того, что сделал не так, пока страх сильнее скручивается в подреберье. Только вот Мегуми не выглядит напуганным или дезориентированным, только крайне разозленным. Злость, почти сухая ярость опаливает сизую радужку, выплескивая огоньки пламени в пустынный голос и сведенные к переносице брови. Сжигает душащий воздух, оставляя лишь выхолощенный углекислый газ. — Перестань цепляться за наш старый секс, — раздраженно цедит сквозь зубы Мегуми, сильнее вжимаясь пальцами в татуировки на плечах, будто это сможет привести их в чувства. — Ты делаешь то же самое, — выдыхает Сукуна, успокаиваясь тем, что причина остановки кроется не в его неосторожных действиях. Не в том, что он сделал Мегуми больно или неприятно. А злость лучше, чем страх. Злость куда лучше, чем боль. Куда ярче выхолощенного спокойствия и абсолютной тишины. Только вот что-то в лице Мегуми сникает, по ощущениям даже разбивается, и Сукуна уже хочет что-то сказать, пусть и сам абсолютно не представляет, что именно, потому что теперь не знает, как лечить такую горечь в глазах Мегуми, теперь не ведает, какие слова, какие движение необходимы, чтобы ее концентрат хотя бы снизить. Мегуми не дает ему что-либо предпринять. Начинает первым. И голос его отдает ударами метронома — собранными, отбивающими речитативом, — когда он произносит: — Да, поэтому давай перестанем это делать, пока все не превратилось в одно огромное разочарование. Коротко кивнув, Сукуна вдруг отлавливает приходящую в сознание мысль. Совершенно для них новую и неведанную, потому что раньше они изучали друг друга постепенно. Теперь же, когда все старое нужно разбить одним выверенным ударом, Сукуна может попробовать. — Предлагаю, чтобы сегодня я исследовал твое тело заново. Брови, выглядывающие из-под нескольких прядей челки, которым явно незнакома гравитация, едва хмурятся, обрабатывая информацию, кажется, совершенно не уступая мозгу в продуктивности, а следом Мегуми тихо выдыхает: — Давай. Убирая пряди со лба, и на мгновение застывая: абсолютно завораживающая красота Мегуми — то, с чем никогда нельзя свыкнуться, — Сукуна говорит ровным уверенным голосом, примешивая в него неоднозначную хрипотцу: — Говори, когда нравится, чего еще хочешь и как мне лучше сделать. — Хорошо. И действительно. Хо-ро-шо. Первое, что делает Сукуна — прижимается губами ко лбу, тут же скользя ниже, целуя уголок глаза, прогоняя образ того, как каждое утро когда-то целовал туда же. Перемещается на скулу, совсем слегка оттягивая тонкую кожу зубами, и обостряет слух, концентрируясь на дыхании Мегуми — пока все ровно. Спускается ниже. Челюсть. Краешек губы. Шея у подбородка. Кадык. Тихий выдох вырывается из легких, и Мегуми хрипит следом: — Здесь нравится. Сукуна еще раз осторожно, мягко цепляется за кадык зубами, тут же накрывая его языком, а после скользит короткими поцелуями к ключицам и утыкается в них носом, щекочуще проводя вдоль кожи. Когда все, даже самое потаенные места на шее оказываются испробованными, внимание переключается на плечи. Предплечья. Кисти рук. Сходя поцелуями с ладони, Сукуна проводит вдоль указательного пальца языком и обхватывает подушечку губами. Пальцы Мегуми — длинные, сильные, но изящные, так явно напоминающие пальцы пианиста, умело берущего совершенное звучание, пусть и игра на инструментах вовсе не по его части. Или как раз по его — судя по тому, как мастерски он играет ими на ниточках нервов Сукуны, заставляя звучать исключительно так, как посчитает нужным. Создавая первообразное звучание. Формируя из Сукуны лучшее, чем он когда-либо был. Когда Сукуна поднимает взгляд на лицо Мегуми, брови того сводятся к переносице, хотя команды в «нравится» не звучало — тогда он еще раз обводит языком и берет палец глубже, по вторую фалангу. Изучающе исследует все резкие изгибы — изучающе исследует глазами лицо Мегуми на наличие ответной реакции. Когда палец оказывается во рту целиком, Сукуна вдруг понимает, что горячо обводит личный каподастр Мегуми для взятия сложного аккорда на струнах из мышц его шеи. Поэтому, беря еще глубже, позволяет достать до всей длины грифа. Мегуми поджимает губы и тяжело вдыхает носом, но никаких указаний не следует. Упрямец, — думает Сукуна, совсем немного этой мыслью согреваясь. Проводя по основанию языком, выпускает палец изо рта и возвращается к тому, с чего начинал. Плечи. Вновь острые ключицы. Ямка между ними, которую язык вылизывает почти машинально. Ниже. Вновь накрывая один из сосков губами, Сукуна действует так же, как и в прошлый раз, опускаясь руками на поясницу и притягивая Мегуми к себе ближе. Ближе-ближе-ближе. Так близко, чтобы атомами спаяться, чтобы корнями друг в друга врасти. А Мегуми прохаживается по крепкой спине ладонями и сквозь сорванный выдох произносит: — Нежнее. Заглядывая в глаза Мегуми, Сукуна пытается отыскать там что-то, подтверждающее сказанное. Отыскать то, что поможет удостовериться: Мегуми действительно попросил нежнее, хоть это и кажется пересекающимися параллельными прямыми. Единственное, что удается найти в черноте расширившихся зрачков, — уверенность. Хорошо. Сукуна всегда был послушным. Поэтому бережнее ведет вдоль поясницы, пересчитывая позвонки и осторожно переминая кожу, поэтому мягче проводит языком по соску, чуть расслабляя надежную хватку губ. — Да, вот так, — сквозь очередной глубокий выдох шепчет Мегуми, поднимаясь одной рукой вдоль спины к шее и ласково запуская пальцы в волосы на загривке — Сукуна, чувствуя мягкое почесывание, почти мурлычет от нарастающего удовольствия. И кроме незнакомой кошачьей части в Мегуми появилось и вот это, просящее нежнее и мягче, что-то спокойное и умиротворенное. Появилось что-то, заставляющее Сукуну всю нежность, в подреберье на цепи привязанную, наконец выплеснуть. И Сукуна выплескивает. Выплескивает в осторожные, бережные поцелуи на ребрах, сопровождающиеся указаниями Мегуми о том, в каком месте нравится больше, в какой точке ярче всего ощущается. Выплескивает в трепетные прикосновения к шее и плечам, в заботливые прикосновения к пояснице и поджарому животу. Выплескивает во взгляде — согревающем, самым нежнейшим из всех ему доступных. И все места, от которых тело Мегуми содрогается, от которых он дышать начинает слишком часто и судорожно, а словарный запас сужается до рванного «хорошо», Сукуна прячет на самую видную полку в памяти, прячет в личную подреберную сокровищницу, потому что тоже. Хорошо. Хорошо от того, в какое взбудораженное состояние всегда сдержанного и арктически холодного Мегуми вводит. Хорошо от наполненного хриплыми выдохами воздуха. От голоса Мегуми, звучащего все так же уверенно, но настолько приглушенно и заворожено, что в собственной груди что-то с каждым произнесенным словом дергается. Спускаясь поцелуями к низу живота, Сукуна утыкается носом в пах и мягко целует кожу у основания члена. Сверху доносится очередной лихорадочный выдох. Лучшая награда из всех возможных. И Сукуна дразняще проводит языком вдоль, поднимаясь к головке и обхватывая ее губами. Насаживается ртом. Расслабляет горло, беря глубже. Когда слышится откровенный стон, Сукуна начинает двигаться. Стоны Мегуми — обычно приглушенные и сдержанные — самый совершенный звук, который Сукуна когда-либо слышал. Открытые и громкие стоны Мегуми — то, от чего остатки разума сносит в труху. От чего хочется самому удовлетворенно хрипеть. А Мегуми сильнее зарывается пальцами в волосы Сукуны, но не оттягивает, не заставляет придвинуться ближе, взять еще глубже или темп нарастить. Лишь продолжает мягко поглаживать кожу, ласково царапая ногтями. От одного этого движения, такого осторожного и бережного, сердце сжимается ноющей болью — Сукуна не выдерживает и протяжно стонет, обдавая член Мегуми резонирующей по стенкам рта вибрацией. Резкий, прерывистый, высокий звук вырывается из глотки Мегуми. Мегуми, черт возьми, никогда не звучал так. Все его стоны все равно, сколько бы Сукуна не старался, всегда оставались рычащими или хриплыми, да, иногда проскакивала звонкость, но она никогда не была настолько явной — Сукуна слышал эти стоны несколько лет на перманентной основе, а этого более чем достаточно, чтобы взаимосвязь выявить. Только что же Мегуми звучал не то что звонко — высоко. Сорвано. Почти скрипуче. И это так, черт возьми, неожиданно, что Сукуна на мгновение теряется, что и сам Мегуми застывает, прекращая движение пальцами по загривку. Но Сукуна тут же отмирает и мягко оглаживает бедренные косточки пальцами, показывая, что он не то что не против — всеми губами и языками исключительно за, — а прозвучавшее — более чем желанно и более чем охуительно. И звучащий так Мегуми — настолько ново, что Сукуне всерьез начинает казаться: он только что открыл для себя огромный спектр возможностей голоса Мегуми. И. Это так охерительно. Чувствуя, как член во рту тут же сильнее наливается кровью, и понимая, что еще буквально минута, и Мегуми кончит, Сукуна тут же выпускает член изо рта. Дразнить Мегуми — определенно любимое из всех его занятий. Даже музыка неизбежно уступает, становясь на второе место в списке. — Серьезно? — бросает Мегуми настолько возмущенно, что Сукуна не может не поднять взгляд. А когда поднимает, то тут же на сотню ошметков разваливается. Потому что Мегуми с тяжело поднимающейся грудью и почти дрожащими губами хмурит брови в своей излюбленной серьезной манере, пытаясь показать искреннее раздражение, и контраст этих составляющих его самого совершенного лица вводит в абсолютный восторг. В абсолютное благоговение. — Твои ноги все еще неизведанная мной территория, — безапелляционно припечатывает Сукуна, растягиваясь в щемящей скулы улыбке. Мегуми в ответ как-то совершенно по-детски цокает, запрокидывая голову, и это до того ему несвойственно и до того трогательно, что Сукуне отчаянно хочется рассмеяться. Рассмеяться тепло и ласково, так нежно и совершенно необходимо. И, Боже, грудная клетка же столько лет такого смеха не чувствовала. Столько лет не знала. Наглухо позабыла, а теперь вновь потихоньку начинает восстанавливать воспоминания, от чего обволакивается просящей, самой приятной и нужной болью. Выцеловывая Мегуми бедра, Сукуна продолжает наполнять все прикосновения осторожностью, безграничной бережностью, слегка прикусывая кожу в особенно чувствительных местах. Когда очередное «вот здесь хорошо» слетает с губ Мегуми, Сукуна тут же цепляется за кожу еще раз и переспрашивает: — Здесь? — чтобы губами тут же проделать то же самое. Мегуми еще раз хрипит подтверждение, но более сорвано и несколько затуманено. Черт... Ладно! Переспрашивать и заставляя Мегуми вновь и вновь повторять, насколько все происходящее ему нравится, — триумфально поднимается на вторую строчку излюбленных дел. Музыка, извини, но этому ты явно не ровня. — Могу вставить пальцы? — вдруг спрашивает Сукуна между поцелуями, сильнее вжимаясь руками в бедра. — Да, — выдыхает Мегуми и тут же тянется к тумбочке за смазкой. Передает ее Сукуне. Сукуна выцеловывает коленки — и греет смазку между пальцами. Горячо выдыхает на место зализанного укуса — и подносит первый ко входу. Надавливает. Поднимается поцелуями выше, к внутренней части бедра — и начинает двигать кистью. Бедра Мегуми — изящные, но сильные, — заслуживают тысячи написанных полотен и икон. И Сукуна бы добровольно сбил ноги в кровь в непрекращающихся молитвах, в покаянии единственному Богу. Персональному, чудом посетившего его Богу. Богу, в глазах которого вспыхивают преисподние. В веках которого заточены множественные миры и бесконечные галактики. Касания которого ощущаются клеймом и ожогом — до обугленных костей, до пепелища внутренностей. До отчищенного поля, жаждущего новой жизни. И его Бог эту жизнь дарит. Требовательно, но осторожно надавливает на затылок и оттягивает волосы, заставляя подтянуться на руках и вернуться к лицу, вжимается губами, сцеловывая старую выхолощенную жизнь и вдыхая в чистый сосуд новую. Позволяет толкнуться третьим пальцем. Позволяет наращивать темп. Позволяет пробираться на самые затерянные глубины. Исследовать все, что только Сукуна пожелает. Душу, проявленную телом. Душу, заточенную в неосязаемых границах. И вдруг Сукуна отрывается от упоительно горячих, охерительно влажных и бойких губ Мегуми, своего самого совершенного Бога, но только для того, чтобы натянуть на член презерватив, приставить головку ко входу и после уверенного кивка начать проталкиваться глубже. И Мегуми все еще до охерительного узкий, но Сукуна так боится сделать ему больно, так страшно боится самое сокровенное разбить — хоть и знает, что Мегуми из тех, кто боль спокойно стерпит. Но одна мысль о том, чтобы причинить боль Мегуми — и грудь обдает леденящий ужас. Поэтому Сукуна закидывает одну из ног себе на плечо и коротко целует коленку в том месте, на которое указал ему Мегуми ранее. Поэтому придерживает бедра Мегуми и толкается осторожно и медленно, опускает ногу и опирается на локти, когда входит до упора. Прижимается к губам ласковым поцелуем, давая Мегуми время, чтобы привыкнуть. А Мегуми обвивает руками шею, требуя быть ближе, целует голодно, но нежно, охуительно горячо и охуительно тепло, и спустя пару секунд отстраняется, чтобы прошептать в приоткрытые губы: — Давай. Сукуна утыкается носом в висок, опаливая ушную раковину горячим дыханием. И начинает двигаться. Осторожно и медленно, потому что Мегуми все еще до ужаса узкий — хоть это и заставляет приглушенно простонать в ворох черных волос. А Мегуми сильнее обхватывает ногами бедра Сукуны, сокращая расстояние между их телами до атомов, теснее прижимает к себе руками, обвивающими плечи. А Мегуми дышит учащенно, сдавленно. И Сукуна спрашивает сквозь выдох, затерянный в густоте мраком покрытых волос: — Как ты хочешь? Чтобы тут же получить самый нужный ответ. — Нежно. Нежно. Нежно. Нежно. Повторяется в сознании эхом. Резонирует с затапливающей внутренности мягкостью. Заставляет выплеснуться всей нежности наружу, накрыть их волной и затопить всю окружающую поверхность. Нежности так страшно много, что Сукуна выплескивает ее в набирающих скорость до ужаса мягких толчках, что выливает в сорванные стоны, звучащие в унисон стонам Мегуми. Нежности так много, что она однажды неотвратимо убьет Сукуну. Мегуми, просящий нежность — убивает уже сейчас. Но пускай, — думает Сукуна. Это будет именно та смерть, уготовленная ему Богом. Его Богом, простанывающим ему благословение. И вся эта нежность, она всегда была где-то внутри, всегда выливалась наружу, всегда была обращена исключительно Мегуми. Мегуми. Мегуми. — Мегуми, — хрипит Сукуна, закладывая в одно имя столько всего его рушащего, столько внутренности до самого основания разрушающего. И Сукуна топит Мегуми в нежности, в той же, в которой неумолимо топит его Мегуми. Эта нежность всегда жила в Сукуне, где-то в темных уголках, на самых опасных глубинах. Впервые вспыхнула, когда своего хозяина увидела — бойкого, высокого и несуразно длинного пятнадцатилетнего парня. И, черт возьми, это было десять лет назад. Гребаных десять лет эта нежность вправляет Сукуне выбитые конечности, со щелчком вставляя их на место. Этой нежности Сукуна разрешил вспыхнуть, когда Мегуми стукнуло восемнадцать, когда Мегуми сам этого захотел. Их разница в возрасте не настолько большая — всего три года, — только вот Сукуна все равно ждал и дальше ядовитых перепалок и пространных разговор не заходил, а из прикосновений позволял себе только ласково трепать и без того взъерошенные волосы. Эта нежность вспыхивает и сейчас, разгорается так ярко, что жжет сетчатку, что языки пламени сверкают даже под закрытыми веками. Когда Сукуна понимает, что еще пара толчков — кончит, то просовывает руку между телами и обхватывает ладонью член, начиная двигать кистью в темп толчкам. Потому что Мегуми, с этой его раздражающей титанической выдержкой, еще на долгое и многое способен, а такой расклад Сукуну сейчас не устраивает. Пара синхронных движений — они кончают вместе. Тяжело дыша и цепляясь друг за друга пальцами. Еще мгновение Сукуна смаргивает пелену накатившего мощного оргазма, а после прижимается поцелуем к губам Мегуми, окончательно в нежности плавясь.

***

Когда Сукуна возвращается из душа, то застает Мегуми уткнувшимся носом в подушку и мирно дышащим. И уставший, вымотанный, умиротворенно спящий Мегуми — это до того трогательно, что нежность все же вышибает Сукуне ребра. Больно, но боль сладкая. Всегда бы болело исключительно так. Еще немного на сглаженные линии лица засмотревшись, Сукуна все же приходит в движение — аккуратно вытирает Мегуми мокрым полотенцем. А следом забирается в кровать. И притягивает Мегуми к себе, утыкаясь губами в макушку и оставляя там ласковый невесомый поцелуй.

***

Просыпаясь утром, Сукуна открывает глаза и наконец-то видит ими. Не смотрит. Видит. И видит он перед собой иного Мегуми. Мегуми, сохранившего множество черт, присущих старому себе, но совершенно нового, такого другого, такого незнакомого. Но от того не менее родного.

***

А потом они начинают заново узнавать друг друга в общих завтраках, в подаренных цветах, которые, как оказалось, Мегуми успел полюбить, в трепетных прикосновениях, долгих разговорах и хриплом смехе. Запоминают новые безумно важные мелочи, любимые фразы и предпочтения. Присматриваются к лицам друг друга, находя новые родинки и шрамы. Отыскивая что-то непривычное, но в той же степени родное в глазах, зажженных заново. Перестают обманываться тем, что знают друг друга. Позволяют не знать — едва ли когда-то узнают до конца. Но оно и не нужно — знать досконально.

***

Оказывается, чтобы быть счастливым с кем-то, надо допускать мысль, что ты не знаешь этого человека. Совершенно не знаешь. Но с каждым днем все больше стремишься к знанию. К ощущению того, кем этот родной человек становится.

***

Когда дверь открывается собственным ключом, Мегуми проходит в квартиру, тут же улавливая на пороге встречающего его Сукуну. И задерживается взглядом на сколах лица, выглядящих болезненнее, чем раньше, острее, чем всего пару недель назад. Мимо внимания цепкого взгляда не проходят и вполне себе явственные тени под глазами, выдающие крайнюю степень недосыпа. И в целом Сукуна выглядит до ужаса уставшим — Мегуми прекрасно знает причину, кроющуюся в только что выпущенном альбоме и приуроченному к нему интервью, которое они снимали два с половиной месяца назад. Поэтому приветственно чмокает Сукуну в губы, встречая теплую изнеможенную улыбку, и предлагает просто поваляться за просмотром чего-нибудь. Этим «что-нибудь» становится интервью. Посмотреть на себя со стороны — еще таких ощетинившихся, закрытых и отчужденных, — до невозможного согревающе и смешно. И, конечно же, мимо ебануто эмпатичных комментаторов не прошли витающее в воздухе напряжение и абсолютное понимание, поэтому количество догадок о том, кем друг другу двое интервьюеров и двое музыкантов приходятся, перевалило за плюс бесконечность. Боже, они даже втянули в это Юту с Сугуру, построив теории о межличностных взаимоотношениях и подлинных мотивах взятия интервью. Хриплый общий смех рассекает теплый комнатный воздух. С каждой секундой становится легче дышать. Вновь засматриваясь на лицо лежащего на его груди Сукуны, Мегуми не может и дальше пропускать все признаки изнеможения, оставляя их без хоть какого-либо комментария. — Ты все так же изводишь себя, — едко бросает Мегуми, пока рука бережно оглаживает заострившиеся скулы. — Некоторое остается неизменным, — шутливо парирует Сукуна, зарываясь лицом в ладонь Мегуми истосковавшимся по ласке котом. Со словами в подреберье что-то едва уловимо теплеет. Окончательно оттаивает. Затапливает внутренности талой водой, против которой Мегуми оказывается абсолютно бессильным. Поэтому уверенным спокойным голосом произносит: — Да, я все так же люблю тебя. Сорванный выдох слетает с губ Сукуны, опаливая нежную кожу ладони, и следом он поднимает голову, находя глаза Мегуми — до краев залитые решительностью и кипящей мягкостью. Мягкостью, резонирующей с собственной, с цепи давно сорвавшейся. Сукуна улыбается — одним уголком вверх, другим вниз. Заворожено и абсолютно побежденно выдыхает следом: — Я тоже все так же люблю тебя.