Волк

Минхо вылезает из автомобиля. Он идёт к автомату с мягкими игрушками, тому, что с крабом-хваталкой, потому что ему кровь из носу нужна одна-единственная, конкретная игрушка. Ему нужен волк. Дело не в том, что Минхо хочет сделать кому-то подарок или, например, что ему хочется победить этот автомат — нет. Всё гораздо проще и банальнее. Минхо просто любит мягкие игрушки. У него дома целая пыльная фабрика всего и вся: много мягких (и живых, целых три) кошек, собак, даже кенгуру — но нет ни одного волка. Он, конечно, уже видел некоторых в магазинах мимоходом, но ему просто не нравилось. А этот… Этот волк прекрасен. Красивая серая шесть с коричневыми подпалинами, тёмные глаза, выразительная морда. Минхо очень хочет, чтобы этот волк стоял напротив его кровати и одним своим присутствием отпугивал кошмары. Он закидывает первый жетон в автомат и нервно крутит кольцо на указательном пальце. Двигает тумблером, примериваясь, заглядывает сбоку, чтобы удостовериться, что выставил лапу ровно, и… забывает про таймер. Лапа опускается сама и не там, где нужно — немного левее, так, что чуть-чуть задевает игрушку и переворачивает её на бок. И всё, первая попытка в минус. Минхо ругается себе под нос и опускает второй жетон. У него ещё есть время. И попытки. И деньги на эти попытки, он взрослый солидный мужик и может себе позволить траты на мягкие игрушки, и его абсолютно не волнует чужое мнение по этому поводу. Особенно его не волнует мнение одного конкретного идиота по имени Джихун, который, побывав у Минхо дома, мигом испортил его мнение о себе, заявив, что «это по-детски», что «когда мы съедемся, ты это выкинешь» и что «ты, кроме меня, никому такой нужен не будешь». А ведь Минхо Джихун даже нравился, честно. Ровно до этого самого момента, потому что после этого момента конкретный идиот Джихун направился по строго очевидному адресу, потому что Минхо знает, что такое встречаться с мудаками, у него был опыт, и Минхо успешно с этим справился, но. С тех пор у него с мудаками разговор короткий: сразу за дверь. Да, жестоко, но не для того Минхо себя к психотерапевту водил несколько лет. Он спускает все жетоны. Волк перемещается к самому отверстию для сброса и ложится так, что не подцепишь вообще. Минхо грустно смотрит на него и возвращается обратно в машину, утешая себя только тем, что никто другой его тоже не вытащит. Дома — в своём тёмном, несмотря на котов и игрушки, очень одиноком доме, — Минхо пытается найти такого же волка в сети, но безуспешно. Ни один другой волк не нравится ему настолько же сильно. Минхо упрям.

***

На следующий день Минхо приезжает на то же место, в то же время. То есть сразу же после работы, и сразу идёт мимо автомата закупать жетоны в кассе. И… шокировано замирает на месте. В автомате больше нет волка. В автомате. Больше. Нет. Волка. Минхо сам не понимает, почему так упрямо вцепился в него, ему вообще-то нравятся кошки, но это тот самый случай, когда у тебя отбирают что-то, что ты считаешь уже своим. Он привык к этому волку, полюбил его, мысленно уже пустил его в свою спальню и прожил с ним много-много лет. А теперь волка нет. Минхо чувствует такую досаду, такую обиду, что готов разрыдаться на месте. Это словно предательство, это ранит хуже, чем поведение Джихуна — но к мудачеству-то Минхо был готов! Он расстроенно опускается на ближайшую скамейку и жалеет, что хотя бы не сфотографировал его себе на память. Возможно, поискал бы где-то позже или заказал бы копию, но, ориентируясь строго по памяти, это сделать невозможно. Минхо в отчаянии. Волоча ноги и опустив голову, он возвращается к автомобилю, берётся за дверь и только тогда замечает что-то на капоте. Это что-то — большой и тёмный свёрток в полиэтиленовой упаковке, которая отсвечивает из-за уличных баннеров и вывесок, и Минхо сначала вообще не понимает, что там внутри. Он отпускает дверь, берёт в руки сверток, прижимает пальцами и под ними вдруг видит знакомую текстуру, шерсть, на которую смотрел так долго и так много сквозь стекло, не имея возможности прикоснуться… Минхо лихорадочно сдирает полиэтилен — и да, это он. В его руках тот самый волк. Он автоматически комкает упаковку, и из неё на асфальт к колесу тихо планирует небольшая открытка с парой написанных на ней от руки строк. Недоумённо хмурясь и прижимая к груди игрушку, Минхо наклоняется за открыткой и смотрит на лицевую сторону. Там фотография, и по смутно знакомому зданию он понимает, что это, кажется, Австралия. Он никогда там не был, однако его хороший друг Феликс показывал ему множество фотографий, и, видимо, что-то задержалось в его голове. На обратной стороне — номер телефона. И подпись. «Бан Чан». *** Волк обретает имя. Каждая игрушка в доме Минхо носит какое-то имя, правда, очень редко человеческое, потому что Минхо ранее не имел обыкновения называть их в честь подарившего. До этого момента. Очень помогает то, что Минхо знать не знает, кто такой Бан Чан, поэтому ассоциация с волком создаётся без проблем. Перед сном он гладит его по голове и говорит: «Доброй ночи, Чан», а с утра обязательно гладит снова и говорит: «Доброе утро, Чан». Это ещё не становится привычкой — слишком мало времени проходит, — но уже тянет на традицию. Минхо также много сидит над телефоном. Он заносит номер в телефонную книгу и очень хочет написать или позвонить по нему, но боится услышать что-нибудь не то. Узнать, что понял неправильно. Поэтому первое время он предпочитает не делать вообще ничего. Но потом он понимает, что больше никакой возможности связаться у них банально нет — Минхо, удовлетворённый, больше не приезжает к автомату, у этого Бан Чана нет его номера (только номер автомобиля), и первый шаг должен сделать он сам. Первый шаг придётся сделать ему самому, точнее. Улыбаясь, Минхо чешет волка за ухом, шепчет: «Пожелай мне удачи, Чан», и нажимает на кнопку вызова.

***

— Бан Чан слушает, — говорит тот. Его голос протяжный, низкий, с каким-то неуловимым акцентом, в котором Минхо распознает австралийский только благодаря длительному общению с Феликсом. — Привет, — улыбается он в ответ. — Мне понравился волк. — О, — бросает Бан Чан. И снова, уже куда более удивлённое и смущенное — сообразил: — О! Минхо ухмыляется. Нет, он понял всё правильно. — Хочешь пригласить меня на свидание? — предлагает он. Бан Чан с радостью хватается за соломинку: — Конечно! Ты свободен сегодня вечером? Как ты относишься к ресторану? Или предпочтёшь парк? — Сначала ресторан, а потом прогулка по парку, — подумав, решает Минхо. — И да, я свободен сегодня с семи. — Отлично, — восклицает Бан Чан. — Напиши мне, откуда тебя забрать, и я забронирую для нас столик. Ты любишь какую-то конкретную кухню или предпочитаешь национальную? — Второе, — здесь Минхо не раздумывает перед ответом ни секунды. — Принято, — соглашается тот. — Я забронирую нам столик во «Flavours». Минхо молча вскидывает брови, потому что это самый дорогой ресторан во всём Сеуле, про который он слышал. Честно говоря, он совсем не ходок по таким местам — точнее, по таким крутым местам, — поэтому решение Бан Чана его удивляет. Минхо всего лишь скромный менеджер по развитию одного из небольших продуктов, хоть и в достаточно крупном корейском концерне. Это значит, что он отвечает за то, каким зрители хотят видеть один из проектов… Ладно, Минхо проговорился. Он менеджер по развитию в крупной звукозаписывающей компании. Он курирует несколько мелких айдол-групп и решает, какими они станут в следующий раз. Какими их фанаты увидят в следующий раз. По мнению фанатов, Минхо — царь и бог. По своему собственному мнению, Минхо — неудачник. Человек, который мечтал стать айдолом и не стал, но остался в этой сфере, и весь свой рабочий день проводил в цифрах: статистика, посещаемость, просмотры, аналитика, отзывы личных менеджеров, организация будущих мероприятий, решение каких-либо проблем и далее, далее, далее. В общем, человек, затыкающий дыры в тонущей лодке. Лодка, если что, не вся компания, а только те группы, которые он тащит на себе. Самые слабые, самые неумехи, самые несдержанные и невоздержанные — вот кто достаётся ему, и Минхо действительно не может выбирать сам, хотя хотел бы. Минхо тратит много времени на работу, но получает куда меньше других менеджеров, поэтому он не ходит по таким ресторанам. — Ты уверен, что потянешь? — грубо интересуется он, потому что лучше вовремя, чем после получения на руки счёта. Бан Чан на том конце явно недоумевает: — Да, разумеется, я иногда там обедаю. — Тогда договорились, — Минхо кидает трубку, чувствуя некоторое раздражение, сам не понимая, почему. То ли завидует лёгкости и недоумению, с которыми Бан Чан спрашивал, почему он может не потянуть такие траты, то ли чувствует вину за то, что у него нет таких денег. То ли ощущает себя содержанкой, но это, скорее, ему нравится, по крайней мере, до тех пор, пока не выходит за рамки. Ему нравится волк — и поэтому он готов дать Бан Чану шанс.

***

Бан Чан звонит ровно в семь. Минхо в этот момент как раз заканчивает одеваться и, завязывая на руке галстук, думает, стоит ли вообще его надевать. Пока он идёт за телефоном, решает, что нет, и бросает его на кровать. — Да? — Я припарковался перед домом, — сообщает тот. — Уже выхожу, — Минхо отключается. Он не то чтобы волнуется, но… Он волнуется, а когда Минхо волнуется, то всегда грубит. Он обувается и выходит за дверь. Оттягивая момент, поворачивает ключ в замке, включает сигнализацию и наконец оборачивается. Его ждёт тонированная «Хёндай Генезис», а это недешёвая даже для Сеула машина. Даже для аренды автомобилей — одна из самых дорогих в списке, Минхо знает, Минхо смотрел ради любопытства. И кто-то, кто может себе позволить такую машину, вполне может позволить себе сводить кого-то в дорогой ресторан. И, наверное, может позволить себе личного водителя. При мысли о том, как он будет сидеть и разговаривать с незнакомым ему Бан Чаном в присутствии ещё более незнакомого водителя, выглядя той ещё шлюхой, Минхо чувствует привкус желчи. Стоит ему подойти, как передняя дверь приоткрывается; он тянет за ручку и садится. В машине уже есть всего один-единственный человек, и он вовсе не похож на водителя. Вряд ли водители такого уровня носят толстовки, спортивные штаны и серьги в ухе, кроме того, Бан Чан сказал ему, что приехал лично, так что, видимо, это он и есть. Минхо смотрит во все глаза. Бан Чан блондин, у него кудрявые крашеные волосы, неплохое лицо, черты которого еле заметно подчёркнуты косметикой, и внимательные глаза. Даже в толстовке он выглядит так, что Минхо без раздумий пустил бы его на сцену и был бы уверен в успехе на все сто, а чутьё у него есть. Успело сформироваться. — Ты очень красивый, — говорит ему Бан Чан и наклоняется ближе. Минхо почти паникует, но оказывается, что тот всего лишь берёт ремень безопасности, оборачивает вокруг груди Минхо, старательно не касаясь руками, и пристёгивает его. — Э-э-э… Спасибо? — отвечает он, потому что ну да, возможно, ему об этом часто говорят, но он всё равно не очень верит. И непроизвольно, не думая, сообщает: — Ты тоже. Бан Чан лучится улыбкой. Его лицо сразу становится симпатичнее, хотя, казалось бы, куда больше? Он заводит автомобиль, и Минхо смотрит на его руки на руле. Сам немаленький и вовсе не слабый, Минхо всё равно равно ещё со времён юношества, когда всё было иначе, западает на сильных мужчин. Они кажутся ему надёжными. К сожалению, сильные мужчины частенько оказываются не очень умны, и Минхо гадает, получил ли свои деньги Бан Чан по наследству или заработал своими руками. Если второе — то это так сексуально. Они едут в тишине. Минхо смотрит, и Бан Чан периодически краснеет ушами под его взглядом. В конце концов Минхо решает спасти его и заговаривает первым: — Ты подпольный миллиардер? — Что? — удивляется Бан Чан. — Нет, всего лишь продюсер. Минхо задумчиво морщит лоб. Вообще-то это его сфера деятельности, и он знает если не лично, то хотя бы по имени практически всех крупных продюсеров (а речь идёт о крупной фигуре, судя по ресторану) в стране, потому что все они так или иначе сотрудничают. Или не все они, а коллеги Минхо с ними, если быть точным. Проблема в том, что Минхо не помнит ни одного Бан Чана в индустрии, о чём он сразу и заявляет. — Я не имею в виду, что ты врёшь, — извиняется он, — но почему я не знаю твоего имени? Или ты продюсируешь по песне в год и получил деньги по наследству? Бан Чан смеётся, и только после того, как он расслабляет плечи, Минхо вообще понимает, что те были напряжены. — Что я такого сказал? — недоумевает Минхо. Бан Чан поворачивает голову на светофоре и улыбается ему: — Я рос в таком дерьме, что нам буквально нечего было жрать. Никакого наследства, всё заработано вот этими, — он барабанит пальцами по рулю, — руками. Возможно, ты слышал про Кристофера Бана? Минхо слышал. Минхо ахает. Минхо так много слышал, даже переписывался и ругался в какой-то момент с Кристофером Баном по электронной почте, когда осознал, что то, что тот предлагает исполнить его группе, абсолютно выходит за пределы её диапазона. А ещё Минхо слышал, что Кристофер Бан — основной партнёр звукозаписывающей компании, в которой работает сам Минхо, поэтому он возмущён вдвойне, потому что с таким опытом взаимодействия он должен понимать, каковы критерии к репертуару! — Ты! — вскрикивает он и, пользуясь тем, что они всё ещё стоят, тыкает кулаком Бан Чана в плечо. — Я говорил тебе, что в «Оазисе» не нужна пятая октава, её никто не тянет! — Значит, не нужно набирать таких безголосых моделек, даром, что с членом, — откликается Бан Чан и осекается. — Стой. Ли Минхо-сси? Серьёзно? — Как будто их набираю я, — дуется Минхо. — Работаю с кем дают. Подожди, разве не на работе ты меня выследил? Как получилось, что ты даже не знал, как меня зовут? Светофор переключается на зелёный, и Бан Чан мягко трогается с места. — Я выследил тебя у автомата с игрушками, — сообщает он. — Извини, он мне не передал твоё имя, хоть и должен был. Но, Ли Минхо-сси? Я должен перед тобой извиниться. — За что? — Минхо смотрит и почти боится того, что его сейчас отвезут обратно или вовсе высадят прямо на обочину. — Я был слишком груб, — поясняет Бан Чан. Минхо такого, кстати, не припомнит: его собеседник в переписке не перегибал палку. Но тот добавляет: — Я не должен был сваливать всю ответственность на одного тебя, поскольку твоя претензия являлась абсолютно справедливой. Это мне становится слишком противно ужиматься под новые веяния. Минхо кивает в знак прощения, и остаток пути до ресторана они увлечённо обсуждают четвёртое кей-поп поколение и тенденцию к общей безголосости.

***

Оказывается, что Бан Чан забронировал отдельное помещение, и это действительно помещение, а не так, ширмы, как привык видеть Минхо, и поэтому им никто, кроме официанта, появляющегося сугубо по нажатию кнопки вызова, не сможет помешать. С одной стороны, Минхо не может не думать неприличные мысли, с другой — над головой, направленная на вход, сверкает камера видеонаблюдения, а в дальнем углу расположена ещё одна, и вместе они перекрывают практически всю комнату. С третьей — он ещё совсем не знает Бан Чана, но отчего-то уверен, что тот не выйдет за рамки приличия. Тот создаёт впечатление настолько порядочного и правильного человека, что даже рядом находиться страшно, потому что Минхо не чувствует себя таким же правильным. Он весь — с его неприятным характером, кучей принципов, татуировкой ветки сакуры на боку — не по-мужски, — весь неправильный, с ног до головы. Однако именно он сидит напротив Бан Чана в дорогущем ресторане и говорит с ним так, словно со старым другом. Обо всём подряд вперемешку: о работе — ну, тут понятно, о погоде — Бан Чан любит солнце и лес, как настоящий волк, хобби — сёрфинг и спорт, и Минхо тут же делится в ответ своей любовью к отдыху на природе. Он любит горы, любит гулять по горам, любит выбираться куда-то дичком и готовить еду на дорожном гриле. — А на костре? — с интересом спрашивает Бан Чан. — Никогда не пробовал, — задумывается Минхо. — Но если взять каменную сковороду… Хм… — Угостишь как-нибудь чем-то своим? — Что? — Минхо возвращается в грешный мир, где пресвятой Бан Чан, кажется, намекает «позови меня к себе в гости», и не верит своим ушам. — Я говорю: приготовишь мне что-нибудь своё? — повторяет тот, и на его лице абсолютно невинное выражение. — Когда-нибудь, — неопределённо обещает Минхо, в этот самый момент внезапно раздираемый в душе одним конкретным вопросом. Когда это он начал смотреть на Бан Чана как на кого-то особенного? Тем временем официант приносит вино. Какое-то супердорогое, Минхо не шарит, хотя казалось бы. Ему наливают бокал — красное, полусухое, какого-то там лохматого года — и он осторожно подносит его ко рту. На языке — горечь и гнилые фрукты. Минхо морщится и отставляет бокал в сторону, затем виновато косится на Бан Чана — и видит на его лице точно такое же выражение тщательно скрываемого омерзения. — Может, лучше соджу? — помедлив, предлагает он. Бан Чан резко вскидывает голову. — Тебе не нравится? — быстро спрашивает он. Минхо снова показательно морщится: — Я не буду допивать, — говорит он, констатируя факт. Облегчённо вздыхая, Бан Чан ставит свой бокал обратно и расслабляется. — Как это вообще можно пить? — жалуется он. — Понятия не имею, от-вра-ти-тель-но, — подхватывая, по слогам декламирует Минхо. Бан Чан нажимает на кнопку вызова официанта и с любопытством смотрит ему в лицо: — Мне казалось, что такие парни, как ты, обязательно будут любить нечто такое… изысканное, что ли? — Это какие «как я»? — вскидывает бровь Минхо. — Красивые? — Бан Чан вопросительно жестикулирует вилкой. — Как будто с обложки журнала. Модель, ноги от ушей, ест пророщенные ростки пшеницы и запивает очищенной водой, чтобы не потолстеть ни на грамм, пьёт коллекционное вино, ходит по элитным ресторанам… М-да. Минхо смотрит себе в тарелку, где лежат уже наполовину съеденный, жирный и очень вкусный самгепсаль и остатки кимбапа, и поджимает губы. — Извини, — пожимает плечами он: ему неинтересно оправдывать чьи-то надежды и подстраиваться под этого кого-то, меняя себя. — Да нет, наоборот, это классно, — Бан Чан улыбается ему по-мальчишески. — Давай возьмём что-нибудь другое и посидим где-нибудь в парке? — Отличный план, — радостно кивает Минхо. У пришедшего официанта они просят пару бутылок персикового соджу с собой, колу — Чан за рулём — и счёт, пожалуйста.

***

— В следующий раз будь так добр, — предупреждает Минхо, когда они лениво бредут по дорожкам в одиночестве и тишине, не нарушаемой никем посторонним, — когда станешь назначать свидание, сначала вспомни, что я нормальный мужик, который занимался боксом, ходит в горы без сопровождения и умеет орать матом так, что уши в тряпочку сворачиваются сами собой. — «В следующий раз»? — Бан Чан сияет. — Принято. А на кого ты так орёшь? — Как получается, — дёргает плечом Минхо. — На недоайдолов этих: то один накосячит, то другого ловят на курении, то третий на видео в ночном клубе с мужиком обжимался. Или на коллег, так их ети мать разэтак: то один нажрётся и не придёт, то другой скажет, что хрен мне, а не нормальный коллектив, я же сам из себя ничего не представляю и не умею, потому так и не дебютировал. Бан Чан хрипло мычит что-то себе под нос. — В спортзале подойдёт? — спрашивает он. — Побоксируем немного, побегаем бок о бок на дорожке? «А потом пойдём в открытую душевую и полюбуемся на члены друг друга», — думает Минхо и согласно кивает. Они продолжают идти куда-то вперёд, не обращая внимания на то, что вокруг ощутимо темнеет. Им хорошо друг с другом. — Ты любишь мягкие игрушки? — спрашивает Бан Чан. О. Эта тема должна была когда-нибудь всплыть. — Обожаю, — делится Минхо. — Я не коллекционер, но всё равно у меня есть представители практически каждого вида самых известных животных. Теперь ещё и волк. — А, так вот почему именно он, — кивает Бан Чан. — Не только! — быстро возражает Минхо. — Он классный! Я его обожаю! Бан Чан смеётся, закрывая рукой рот, и почему-то это выглядит мило, а не по-позерски, как у подчинённых-недоайдолов. — У меня в детстве была кличка «Волк», — говорит он. — Серьёзно? Почему? — Потому что злился похоже, — улыбается тот. — Потом уже, позже, начал ходить к психотерапевту, работать над собой, стал гораздо спокойнее… — А ты был агрессивнее, что ли? — не понимает Минхо. Бан Чан долго смотрит на него, потом хлопает себя по бедру: — Я ж из Австралии, ты же не в курсе, точно. «Тасманийский дьявол» — та ещё зверюга, хоть и мелкая. Он, конечно, всё-таки не волк, а куница, но поди объясни это злым детям. — Но ты не мелкий, — ещё сильнее путается Минхо. — Подкачался, — разводит руками тот. — С Чанбином не поспоришь. — Это с каким Чанбином? — вдруг настораживается Минхо. — Это который Со? — Да, а… — Бан Чан не договаривает — не успевает. — Откуда ты его знаешь? — Да мы с ним учились вместе. А ты? — А он с моим лучшим другом встречается. — С Фе… — Если ты скажешь «Феликс», хён, — угрожающе тыкает в него пальцем Минхо, — я самолично поджарю тебя на гриле! Бан Чан красноречиво молчит. Минхо задирает голову в ночное небо и громко, мучительно стонет: — Какого хе-ера-а-а-а?! — Минхо, — вздыхает Бан Чан. — Феликс — мой кузен, мы с ним вместе переехали сюда из Австралии. Всё, что делает после этого заявления Минхо, — это достаёт телефон и, несмотря на позднее время, начинает куда-то звонить. — Ты вызываешь такси? — тут же начинает нервничать Бан Чан. — Минхо? Мне нужно извиниться? Я действительно тебя увидел впервые на улице у автоматов, я клянусь, я тебя не преследовал! На том конце наконец снимают трубку, и Минхо, убирая телефон от уха, ставит на громкую связь. — Какого хера за эти шесть лет я ни разу не видел твоего кузена Криса, про которого ты постоянно талдычишь? — шипит он. — Я не знаю, хён, — испуганно отвечает Феликс. — Хочешь, я позвоню ему сейчас и устрою общий ужин, если он сегодня не занят? Бан Чан рядышком откровенно зажимает себе рот рукой, чтобы не ржать бесцеремонно в трубку, и яростно машет рукой в отрицании. — Нет, не нужно, — бормочет Минхо и шутит: — В таком случае, на нашу свадьбу кольца поднесёшь на подушечке ты, а не кто-то другой. Феликс издаёт неясный писк, и Минхо немедленно отрубает звонок, затем сгибается пополам, и они оба заливисто, в голос хохочут. А потом ещё и ещё, когда Феликс перезванивает обратно Минхо и, не дождавшись ответа, вызывает Бан Чана. Тот прикладывает палец к губам и отвечает на звонок. Теперь наступает очередь Минхо зажимать себе рот. — Крис, — Феликс говорит по-английски, но благо Минхо это абсолютно не смущает, — у меня к тебе есть один очень странный вопрос. — Конечно, Ликси, я готов, — соглашается тот. — Ты не собираешься когда-нибудь жениться? Минхо с трудом доползает до ближайшего дерева и вешается на него всем собой, потому что ноги уже не держат, и не из-за алкоголя — куда там, двести грамм соджу, — а из-за смеха. Бан Чан идёт следом, перекладывает телефон в другую руку и приобнимает его за талию для гарантии. Минхо тут же перевешивается на него, потому что, как ни странно, веры в него у его тела куда больше, чем в дерево. — Как тебе сказать… — Бан Чан смотрит на Минхо, и тот вытирает слёзы в уголках глаз. Бан Чан аккуратно пристраивает телефон между сучьев, ловит ладонь Минхо, стаскивает со своей руки одно из колец и надевает ему на безымянный палец. Теперь Минхо зажимает себе рот абсолютно по другой причине. — Собираюсь, — говорит Бан Чан, и Минхо не сразу понимает, что тот всё ещё отвечает Феликсу. Феликс снова пищит. И снова. И снова. Кажется, он просто не находит слов. Минхо тихо пищит тоже, Бан Чан быстро разворачивается к нему лицом и, убрав его ладонь ото рта, уверенно целует в губы, чем абсолютно лишает дара речи и вгоняет в краску. Потом Феликс всё-таки отвисает. И медленно, аккуратно, спрашивает: — А когда? — Да вот как раз прикидываю, — щурится Бан Чан, — как ты думаешь, через месяц подойдёт? Минхо делает большие глаза. Месяц? Всего? Нет, конечно, о Крисе-хёне он знает столько, сколько всего не знает ни о Кристофере Бане, ни о Бан Чане вместе взятых, но это всё равно не показатель! — Или нет, три месяца, — быстро меняет мнение тот. — Три месяца нормально? Минхо пожимает плечами. — Я не знаю… — растерянно шепчет Феликс. Здесь они с Минхо явно на одной волне. — Ладно, — хмыкает Бан Чан. — Я ещё подумаю и скажу точно. А почему ты интересуешься? Феликс мнётся. — Тут… про тебя кое-кто спрашивал, — наконец говорит он. — Он симпатичный? — интересуется Бан Чан. — Сейчас я тебе скину ссылку, сам посмотришь, — хихикает Феликс. — Но вообще да, это мой Минхо-хён. — Да, ты говорил, что он очень красивый, я помню. Минхо возмущённо сжимает руки на его талии. Сводники-заговорщики! — Как раз в твоём вкусе! — радостно чирикает Феликс тем временем. — Мне кажется, ты бы и на улице мимо не прошёл! Бан Чан оставляет лёгкий поцелуй на щеке Минхо и еле слышно комментирует: «Я и не прошёл». Но тут Феликс добавляет: — Но раз ты собираешься жениться, то тогда я, конечно, скажу ему, что он опоздал. Жаль, хён такой одинокий. Может, всё-таки хотя бы просто познакомитесь? — Давай я тебя для начала познакомлю со своим женихом? — предлагает Бан Чан, и Феликс восторженно взвизгивает. — Конечно, Криси! В любое время! Одними губами Минхо произносит: «Завтра?», и как хорошо, что Бан Чан, видимо, умеет читать по губам. — Как насчёт завтрашнего ужина у меня дома? — предлагает тот. Феликс яростно соглашается и говорит, что очень-очень хочет увидеть человека, который растопил сердце его любимому кузену. — Договорились, — смеётся Бан Чан, забирает телефон с дерева и завершает звонок. Затем убирает его в карман, и всё, на этом между ним и Минхо больше никаких препятствий. Минхо чувствует на себе его внимание буквально всем телом и прижимается сильнее. — Минхо-хён, значит, — тянет Бан Чан, посмеиваясь, — ты хоть представляешь, сколько я о тебе, оказывается, знаю? Его руки ползут по спине Минхо, гладят большими тёплыми ладонями, и холодной, страшной ночи в тесном парке как будто больше и нет. — А ты подумал, сколько о тебе знаю я? — парирует Минхо. — Я, пардон, даже график твоих дрочек давно выучил! «Минхо-хён, сегодня я останусь у тебя, потому что Крис-хён будет смотреть порнофильмы и опять мешать мне спать!» — Я что, так громко это делаю? — ужасается тот. — Ты нет, ноутбук — да, — безжалостно добивает Минхо. — Как хорошо, что он съехал, — шепчет Бан Чан, багровея. — Ладно, обмен компроматом, — пытается утешить и развеселить его Минхо. — Что самое ужасное тебе рассказывал Феликс? — Ты уверен, что хочешь это знать? Ладно, — Бан Чан запинается, — ладно. Я знаю про Джисона. Минхо открывает рот и краснеет. Джисоном зовут его любимый фаллоимитатор. Это как раз тот единственный случай, когда какая-то игрушка (кроме волка) в его доме носит человеческое имя. Благо что не имя подарившего — Минхо купил его себе сам и назвал в честь очень красивого известного айдола конкурирующей студии, которого в те дни (месяцы) втайне считал своим биасом. Айдол уже за эти годы канул в Лету (в переносном смысле, то есть просто пропал с экранов), а фаллоимитатор служил верой и правдой, и в какой-то момент его, разумеется, нашёл слишком обжившийся в доме Минхо Феликс и начал задавать вопросы. С одной стороны, Минхо был очень зол на этого болтуна, с другой — именно после этого Феликс и задумался о своей ориентации, обратил внимание на годами страдавшего по нему Чанбина и начал с ним встречаться. Так что, можно сказать, что Минхо отомстил заранее. Бан Чан гладит его по щеке: — Всё хорошо, Хо-я? Мы можем больше не поднимать эту тему. — Нет, — встряхивается Минхо и ласково трётся носом о его щеку, показывая, что заметил обращение. — Я сильный, я смогу пережить этот позор. — Какой холодный, — ёжится Бан Чан, целует его в действительно подзамёрзший нос и спрашивает: — Хочешь куда-нибудь в тепло? К кому-нибудь? Минхо задумчиво смотрит на часы. — Если мы сейчас успеем в кофейню, то я обещаю тебе завтрак своими руками. Ко мне? — В какую именно кофейню? — деловито спрашивает Бан Чан, и они оба смеются.

***

В кофейне — куда они успевают за полчаса до закрытия, — Минхо просит какао и пару синнабонов с собой. — Ночь же, — комментирует он свой выбор, — лучше не устраивать передозировку кофеином. Бан Чан согласно кивает и дублирует его заказ для себя. Они возвращаются в машину и едут туда, откуда начался сегодняшний день, — к парковке перед домом Минхо. — Зайдёшь? — ухмыляется Минхо, когда они останавливаются, как будто сам не приглашал уже ранее. — Как я могу отказаться от бесплатного завтрака? — играет бровями Бан Чан. Они друг друга сто́ят, и Минхо это более чем нравится. У него щеки болят от огромного количества улыбок за этот вечер; и, вероятно, со стороны он выглядит счастливым. Войдя в дом, Бан Чан осматривается по сторонам, и Минхо успевает подумать, что тот разочаруется, и… Но ошибается. Оказывается, что Бан Чан ищет какую-нибудь плоскую поверхность, потому что следующее, что он делает — это забирает стакан с какао из рук Минхо и ставит на обувную тумбу вместе со своим, туда же пристраивает булочки. И разворачивается обратно к Минхо. Когда он делает первый шаг, Минхо сам подаётся ему навстречу и целует, уже измождённый ожиданием и фантазиями, которые его противоречивое сознание рисовало всё то время, пока они ехали сюда. Он жаден; он хочет больше Бан Чана и прижимается всем телом, намекая, как может. Бан Чан обхватывает его за талию, скользит руками ниже и ловит за ягодицы. Это почти хорошо, но только почти, потому что на них слишком много одежды и они в прихожей — узко, тесно, неудобно, и отчаянно хочется большего. Он отрывается от губ Бан Чана и командует: — В спальню! Бан Чан улыбается и облизывает покрасневшие губы. Затем присаживается на корточки перед Минхо, чтобы расшнуровать ему ботинки, затем аккуратно, хватаясь рукой и за носок, и за задник, тянет на себя, помогая снять. Не менее аккуратно ставит их в угол. Свои же кроссовки он, поднимаясь, скидывает мгновенно и ногой просто отодвигает куда-то в сторону. Рдеющий как маков цвет Минхо — потому что где он, а где миллиардер перед ним на коленях, который помогает разуваться, — хватает его за руку и тянет за собой дальше по коридору. Благо идти недалеко: он живёт на первом этаже, так что вторая дверь (приоткрытая: кошки) — та, что им нужна. За дверью огромная кровать, несколько шкафов, большое окно и все поверхности заставлены мягкими игрушками. Минхо рефлекторно гладит нескольких из них и привычно уже здоровается с волком и чешет за ухом. И, только услышав, как Бан Чан сзади картинно задыхается, понимает, что сделал что-то не так. Он поворачивается — и Бан Чан смотрит восторженно, приоткрыв рот. — Ты назвал его моим именем? — неверяще спрашивает он наконец. Минхо пожимает плечами: — Не то чтобы у меня были другие варианты… — бормочет он. И, кажется, именно это становится последней каплей. Бан Чан налетает, кружит голову, его губы невозможно горячие, гладкие и нежные. Минхо отдаёт всего себя в этот поцелуй, до самого последнего клочка сознания теряется в нём, жалко вздыхает ему в рот и думает, что вот-вот умрёт. Он забирается руками под толстовку — и под ней ничего, никакой другой одежды, и под ладонью напрягается сильный пресс. Минхо отрывается от этих губ и тянет толстовку наверх, потому ему нужно срочно увидеть, а не только пощупать. И, когда он видит, думает, что этого тоже недостаточно. Бан Чан откровенно рельефный, не как качок-культурист, но и не сухой, как сам Минхо. Его невозможно белая кожа притягивает, заставляет желать попробовать её на вкус… Бан Чан целует его шею, устав ждать. От неожиданности — и оттого, что это его эрогенная зона, а у него не было времени подготовиться, — Минхо срывается. — Чан-и, — стонет, почти плачет он. — Чанни, пожалуйста… Его ноги снова пытаются подогнуться от переизбытка эмоций и ощущений, и, поймав его снова за талию, Бан Чан — пора бы прекратить воспринимать его так официально, думает Минхо, — Чан сдирает с него рубашку и расстёгивает на нём брюки. Минхо поддаётся и подставляется каждому движению. Удовольствие от того момента, когда освобождённый от тисков официоза член радостно натягивает трусы, невозможно передать словами. А уж когда он вываливается наружу и качается, доступный горящему взгляду Чана, Минхо почти теряет сознание. Чан стаскивает с него брюки и трусы, отбрасывает куда-то в сторону и лихорадочно тащит свои штаны вниз сам. Следующее, что узнает Минхо, — это что занятие сексом с сильным партнёром имеет некоторые неожиданные преимущества. Тяжело дыша, Чан подхватывает его и притискивает к стене спиной, жарко, мучительно прижимается всем телом и подхватывает под колени. Минхо не может шевельнуться, окончательно поражённый, обездвиженный и восхищённый. Чувствуя пахом чужое возбуждение, он вжимается затылком в обои со всей силы, прикрывает губы и чувствует на них дыхание Чана. Его глаза шальные, больные и сумасшедшие, но и сам Минхо, кажется, выглядит не лучше. Ему мучительно больно от того, насколько недостаточно они близки, насколько ему хочется ощутить на себе эти бесстыдные прикосновения, эти пальцы на своём теле, и чёртовы спортивные штаны Чана отчаянно мешают им обоим толкаться друг в друга. — Кровать, — Минхо отрывается от его губ и толкает в плечи, приказывая выпустить. Чан не слушается, только перехватывает иначе и сам укладывает его на спину, смотрит сверху вниз на всего Минхо так, будто видит перед собой сокровище. Он проводит рукой по груди, сбегает пальцами ниже, гладит пресс и неизбежно, невозможно, мучительно-сладко обхватывает его член. Минхо стонет. Минхо всхлипывает: — Чанни, — зовёт он, — я сейчас умру, Чанни, мне нужно больше, пожалуйста, ты мне нужен… Чан рядом с ним со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы. — У тебя есть смазка? — спрашивает он. Минхо просовывает руку сбоку и между матрасом и корпусом кровати находит пальцами небольшой тюбик, формой схожий с зубной пастой или кремом для рук. — Кофейная, с эффектом вибрации, — Чан оценивающе разглядывает этикетку — слишком долго, на вкус Минхо, за что получает пинок пяткой по спине. И тут же возвращает всё внимание ему: — Презервативы?.. — Хочу чувствовать тебя, — выдыхает Минхо, потому что если Чан сейчас отвлечётся ещё раз на секунду, он не выдержит. Чан открывает тюбик, выдавливает гель на пальцы и растирает его, ждёт, пока согреется. Минхо просяще разводит ноги, хнычет и выгибается: ну пожалуйста. И, стоит тому коснуться ягодиц, оттянуть одну в сторону, он почти падает через край, скулит, протягивает руку и пережимает основание своего члена. — Если я кончу раньше, чем ты мне вставишь, то я тебя прикончу, — обещает Минхо. Чан ласково смеётся и ведёт губами по плечу, ласкается, прикусывает-лижет, и этого всего ещё слишком много. Палец оглаживает сморщенные края, тянет, смазывает, скользит внутрь и начинает разминать мышцы, растягивает их, и с каждым движением Минхо видит звёзды. — Хён, — просит он, потому что где-то далеко, разумной частью сознания знает, что Крис-хён Феликса старше его самого, но это неважно, он в любом случае бы пришёл к этому слову, потому чувствует себя сейчас меньше и младше на его уже двух пальцах. — Терпение, чаги-я, — Чан целует выступающую тазовую косточку и смотрит Минхо в лицо. Он так близко и одновременно так далеко, что эта амбивалентность только распаляет сильнее. Минхо не знал, что может так чувствовать. Так много. Так сильно. Наконец он ощущает в себе третий палец и выставляется ещё сильнее, подаётся навстречу в ответ на каждое движение, превращается в хнычущее нечто, и его буквально размазывает по постели. В глазах туман, поле зрения сужается до одного Чана, стаскивающего с себя штаны одной рукой. Он убирает руки от Минхо и снова тянется к тюбику. Смазывает себя самого и придвигается обратно, нависает сверху на прямых руках и вытягивается во весь свой рост. Минхо сам двигается к нему и инициирует поцелуй, потому что не умеет дышать самостоятельно, разучился за эти минуты, стал полностью зависим от Чана. Первые секунды после вторжения потрясающие — это и боль, и давление, и снова удовольствие, и туман чуть рассеивается, Минхо получает несколько мгновений передышки. Но Чан входит до конца, кусает губы, чтобы не срываться, не торопиться, смотрит на Минхо снова. Минхо неуместно тает. Он толкается навстречу, показывая, что готов, скользит руками по спине и неожиданно впивается ногтями, когда Чан начинает двигаться. Он порывист и силён, он с каждым толчком разламывает Минхо на куски и собирает его заново, и буквально никто в целом мире не может с ним сравниться. Минхо двигается синхронно с ним, чувствуя, как сползает по виску капля пота, и, на миг притормозив, Чан аккуратно вытирает её большим пальцем. Минхо снова плачет. Это уже не только ощущения, это ещё и эмоции. Можно ли быть счастливым рядом с человеком, которого ты знаешь всего несколько часов? Теперь он знает, что да. Спустя ещё несколько мгновений они встречаются взглядами и чувствуют, как вокруг становится жарче. Чан ускоряется, выбивая из Минхо последние остатки выдержки, он чувствует, что вот-вот взорвётся, исчезнет, растворится навсегда, потому ещё вот-вот, почти, близко… Чан обхватывает его член и большим пальцем проводит по щели, размазывая предэякулят. И с этой вспышкой непрошеного удовольствия Минхо ломается на кусочки и кончает, выстреливая спермой ему на руку и сжимаясь весь, выдавливая самого Чана, доводя его до грани и провожая на ту сторону. Чан падает ему на грудь, и ещё с минуту они молча лежат вместе и дышат. Затем тот поворачивает голову и легко касается губами щеки Минхо. — Чаги-я, — зовёт он. — Ты совершенство. Минхо внезапно даже для самого себя краснеет и крутит на пальце серебряное кольцо, которое абсолютно не собирается возвращать обратно. Никогда. Не после этой ночи.

***

С утра — получив на завтрак блинчики с кленовым сиропом и отблагодарив его минетом прямо на кухне, — Чан отвозит его на работу. Подвозит к главному входу, просит не торопиться и открывает дверь Минхо, подаёт ему руку. В вестибюле безлюдно. Это, кажется, не соответствует планам Чана, и тот, секунду подумав, тянет его за собой в столовую. Он явно частенько бывает в этом месте и знает, когда люди по большей части жаждут сделать перерыв, потому что сейчас, когда в столовую входит Минхо, она забита битком. Хлопнув дверью, Чан добивается того, что на него обращают внимание. Сразу поднимается гомон — его действительно здесь знают многие и все ему рады, и Минхо чувствует себя несколько неуютно здесь, когда его игнорируют. Чану предлагают зайти куда-то, что-то сделать, но он отказывается: — Я тороплюсь, — сообщает он. И поворачивается к Минхо, тянет его ближе и нежно целует в губы. Говорит: — Я люблю тебя. — Напоминает: — У нас вечером ужин с Феликсом, помнишь? Я заберу тебя после работы, не перенапрягайся, пожалуйста, и не забывай есть. Он ещё раз целует Минхо, разворачивается и уходит. В столовой повисает мертвая тишина. Минхо смеётся и восхищённо смотрит вслед своему жениху. Он счастлив.