Вокруг да около

От стен отбивается звон тяжёлых цепей. Искусственный свет тянется дымкой под веки, в мраке пустой комнаты слышится приглушённое дыхание. Земля над головой давит на хрупкие плечи девушки. Она ворочается, пытается вдохнуть побольше затхлого воздуха, каждый раз отдёргиваясь держащими её кандалами. Мондштадтцы, — мужчина приглядывается к её миловидному бледному лицу. Внимание его уходит куда-то дальше, за ней, куда не проследить, — Оказываясь в опасной ситуации, первым делом ищут не спасение, а самый обычный ветер. Кожа леденела под его пристальным взглядом. Кожа с тоской вспоминала чувство палящего летнего солнышка на себе. Кожа с ужасом понимала, что рвётся, словно пергамент, под грудами камней, отпуская драгоценную кровь, которую неустанно, как матушка оберегаемого дитя, перекачивало по телу сердце. И ничего с этим не может поделать. В её голубых глазах сверкает страх искрой от огня. Осколки пламени в его руках бегут переменчивыми рисунками на серых шероховатых стенах. Девушка сглатывает, и в прикованном сталью горле стаёт ком. Задыхаться страшно. Задыхаться хуже того, чтобы быть сожжённой или распятой у порога Церкви. Барбара так не хочет задыхаться, как не хочет прерывать связь со Святым Барбатосом. Поэтому она делает вдох через силу, через боль, одними губами шепча неразборчивые слова. Он свысока смотрит на сидящую девушку, в янтарных глазах читается задумчивость и больше ничего — так ледяны они при свете огня. — Пожалуйста… — сдавленный голос прерывается звоном металла, — Магистр… сестрёнка волнуется. Она умрёт. Она очень хочет пить или хотя бы почувствовать свой Глаз Бога рядом. А ещё очень-очень голодна, но тот, кто стоит перед ней, кажется, совсем не об этом думает. Барбара не может знать, чего он хочет. Барбаре преподавали сотни уроков, касающихся самозащиты, касающихся гипотетических случаев, когда её похитят. Потому что будучи в родстве с кланом Гуннхильдр и самой действующей магистр, это когда-нибудь должно было произойти. И почему-то, когда это произошло, не помогло ничего из выученного. Слова растерялись, движения рассредоточились, сопротивление не помогло — она знала, как лечить, но не как сражаться. Нет-нет, она ничего не знала, иначе бы была бы способна помочь глупому Альберту, бросившемуся ей на помощь. Он храбрый, а она… Она умрёт, а Джинн будет плакать, потому что её сестра глупышка похлеще Альберта. — Сестра? — негромко отвечает незнакомец, — Насколько вы близки с ней? Барбара сбито дышит и поднимает голову. Святые ветры, пусть это просто окажется похититель сокровищ, и всё обойдётся выкупом, — Сестрёнка будет скучать по мне… Прошу, не нужно! Святой Барбатос не примет невинной крови! Пощадите! Уголки губ мужчины дёргаются, брови едва хмурятся. Он неспешно опускается на уровень её глаз, ведёт пальцами вдоль открытой шеи. Тело пастора слабо дрожит, истощение чувствуется каждой мышцей организма, — Верно, Барбатос не любит смертной крови, — странно обыденно произносит он, поворачивая голову девушки из стороны в сторону. Даже не разглядывая её больше, просто ища взглядом нечто иное, неизвестное самой Барбаре, — Вы сильно поссорились в свою последнюю встречу, должно быть вы сейчас не захотите видеться друг с другом. Но несмотря на это, она наверняка не представляет свою жизнь без тебя. Ты ведь тоже? Пастор поджимает плечи. Пальцы незнакомца кажутся невыносимо горячими через плотные перчатки. Ей хочется плакать. Может, тогда получится очеловечить себя в глазах похитителя? Единственное, что она умеет, это быть милой. Но трудно быть милой в пыльном мрачном помещении без окон и одной-единственной дверью, которую и не видно в тускнеющей свете. Насколько вовсе можно быть милой перед жестоким безнравственным убийцей, вроде него? Она склонна думать романтично. Склонна идеализировать. Она — дитя Мондштадта и её покровитель — Анемо Архонт, которому она сама присягла своей волей. — Я получил ответ, можешь не утруждаться, — его голос тих, чёток и до жути спокоен. Что-то здесь успокаивает её и так же сильно беспокоит. Метает меж двух огней, словно тлеющие искры с его рук вниз к каменному полу, — Ты уверена в ней? Твоя сестра допустила такую неудачную ситуацию, отпустив тебя саму по себе после эмоционального потрясения. Если бы она правда дорожила тобой, то должна была хорошо следить за тобой и оберегать. Как ты можешь доверять ей, если она совсем не заботится о тебе? — Это не правда! — не выдерживает она, сразу же отдёргивая себя. Что она делает? Кричит? Нельзя! Нельзя провоцировать преступника, находясь прямо перед ним. Проходит пара секунд в тягучем удушающем молчании. Казалось, в любой миг он мог отсечь ей голову припрятанным где-то лезвием или голыми руками сломать девичью шею. Ей так страшно, так нехорошо, что всё, на чём можно сосредоточиться, — фантомный гул тишины в ушах и болезненная слабость в лёгких. Прикрыв глаза, мужчина поднялся. Свеча в его руках растворилась, оставив струйку дыма за собой и слабое свечение янтарных глаз. Свечение… да кто он такой? — То, что ты здесь, всецело вина твоей сестры. Почему ты защищаешь её? — он вновь задал вопрос выдержанным негромким тоном, — Я дам тебе время подумать над ответом. В следующий раз ты должна будешь сказать мне это без излишней сентиментальности. От тебя мне нужна лишь честность. Ты согласна? Барбара чувствовала, как режут сухое горло выходящие слова. Осознание того, что здесь у неё нет выбора столь же понятно, сколь и невыносимо давяще: — Согласна… Послышался звук захлопывающейся двери и перестук замков. Истощённое тело едва вздрагивало при сухих всхлипах. Для владельца Гидро Глаза Бога нет ничего хуже, чем беспомощное обезвоживание. «Лорд Барбатос, для дитя города Свободы… нет ничего хуже, чем перестать чувствовать милость ваших ветров. Да поможет мне ваша музыка выдержать все испытания судьба… да принесут ей раскаяние все виновные и найдут покой души безвинных».

***

— Потеряла сознание во время молитвы? — Чжун Ли бросает холодный взгляд на неподвижное тело. Уста девушки до сих едва шевелятся, образовывая формы неравнодушных слов. Нет, всё же прямо сейчас она способна ещё осознавать происходящее. Ещё в своём уме, сильная смертная, — Слышишь меня? Подними голову. Надеюсь, тебе хватило времени сформулировать свои мысли. Барбара через силу раскрыла глаза. Родовая голубизна выцвела в истощении — в них отражался мягкий золотистый свет от неизвестного ей источника. В тусклом тёплом излучении вся подвальная комната выглядела золотой… и столь же невыносимо душной. Она уже не могла даже разглядеть лица похитителя, усталое в извечной темноте зрение реагировало лишь на цвета, размывая все ненужные контуры. — Вы не правы… сестрёнка не такая, — хриплым малоразборчивым порывом срывается с губ. Мужчина тихо хмыкает, прежде чем она вновь отдёргивает себя за нечаянную грубость. Не корит её даже взглядом янтарных глаз. Такое чувство, будто он и ожидал подобный ответ, — Моя старшая сестра… она защищает меня с детства, когда меня обижали другие, когда ссорились наши родители. Поддерживает, когда мне грустно, даже если я сама ничем не могу ей отплатить, и у неё много работы, в которой я только обуза… — виденье слегка фокусируется. Барбара с некоторым удивлением замечает, как внимательно незнакомец слушает её сбивчивый голос. — А ещё она всегда уважает моё решение и ценит свободу своих друзей… и подчинённых. Джи-, — сухо покашливая, она осекается на полуслове. Не стоит так легкомысленно раскрывать имя близкой, она и так говорит слишком много. Знает ли он его уже? Где…она сейчас? — Сестрёнка хочет как лучше для всех нас. Я не думаю, что можно винить её в том, что у неё что-то не получается. Это неправильно, святой Барбатос завещал нам не бояться совершать ошибок, жить в мире и поддерживать друг друга. И я очень люблю её, а она любит меня. Скорее всего, она очень волнуется за меня сейчас и просто хочет, чтобы все были в порядке. Лёгкий кивок в полумраке и задумчиво прикрытые глаза подтвердили то, что он получил желаемый ответ. Чжун Ли трёт пальцами подбородок, возвышая взгляд к потолку. Ничего особенного, как для людей. Всего-то стандартная родственная привязанность с малого возраста. — Можешь не скрывать имена, я обо всём осведомлён, Барбара, — просто произносит мужчина всё тем же ровным тоном. Постепенно, это сводит её с ума, — Ты когда-нибудь подозревала действующего магистра в крупном или личном предательстве? — Никогда! — резко отвечает она, звеня цепями. Моракс выжидательно подпирает рукой голову. Юная девица, снова поддаётся эмоциям, — Простите, но… я не верю. Что бы вы не говорили, я не поверю. Сестра не предатель, а если и так, то она определённо знает, что делает, и делает это только во имя высокой цели, которую поддержит сам Лорд! Он вздыхает, ненавязчиво постукивая пальцами по сиденью своего стула. — Что же, мне понятна твоя позиция, — заключает Чжун Ли, наклоняясь чуть ближе. Девица ёрзает на коленях под его тяжёлым взором, — Относительно ваших взаимоотношений я разузнал достаточно. Даю слово, что не стану использовать эту информации напрямую, чтобы причинить вред твоей близкой. — Прошу вас… — выдыхает девушка, чувствуя, как потёртая кожа теплеет и слегка немеет. Нехороший знак, ослабленное тело не сможет защитить себя при открытых повреждениях в грязной пыльной комнате, — Она будет очень расстроена, если не найдёт меня в целости… мы можем дать вам всё, что захотите. Если смилуетесь и отпустите меня, то я обещаю: никому — никому не скажу о вас! Золотистые искры осыпаются на пол под его пальцами, только лишний раз подчёркивая хладнокровность его вида, — Святые ветра всё равно накажут всех душой нечистых. И защитит Тысяча светлых стремящихся к свободе детей своих. Она определённо ошиблась, когда наивно предположила, будто сможет быть милой перед убийцей. Юным девицам пристало идеализировать то, чего они не хотят видеть всем сердцем. Этот… человек не искуплять свои грехи пришёл. Абсолютно точно, он сможет почувствовать с ней родственность и простое человеческое сочувствие. Но изменит ли это его намерения? — …И в этом чистота твоей веры, пастор? — вопрос стрянет эхом в стенах и возвращается пульсирующей болью в голове, — Призываешь Архонта заступиться за свою смертную жизнь, попав в невыгодное тебе положение? Пастор известного мондштадтского собора, посвященного Барбатосу, ты должна знать то, что ему не по нраву присутствие мерзкой крови. Он не любит неосвещённых тесных пространств и не терпит людских криков. Прекрати привязывать его к своим проблемам. Барбара невольно задерживает дыхание — кандалы тонкой цепкой удавкой метят тёплую от крови кожу. Голос незнакомца, как и прежде, остаётся до хладного ужаса спокойным, тихим, почти шепчущим. Золотистое свечение освещает его безразличное лицо, и, кажется, забирается в самые лёгкие, прогоняя оттуда последние глотки сухого воздуха. Она испуганно мечет взглядом из стороны в сторону, не в силах подавить подступающую панику. Всё это — неправда. Всё это происходит не тут и не здесь, а тот свет вовсе не от странных непонятных цепей и совсем-совсем не от его рук. Нет, нет… он касается её щеки, заставляя восстановить пугающий и леденящий тревожное сердечко зрительный контакт. Девушка жмурится, тяжело выдыхает. Зрение странно чётко, что глаза болят и кругом ходит голова. — Хочешь, чтобы твоя сестра была рядом всегда и больше не отпускала тебя, глупую девчонку, одну? — неожиданно задаёт он новый вопрос. Барбара чувствует, что кислорода не хватает, чтобы думать внятно. Она бы всё отдала, чтобы всё, что здесь происходит, оказалось дурным сном, навеянным врагами ветров, а глупый Альберт был живым и здоровым, — Хочешь обнять её в этот же момент? Девушка не задумываясь кивает, поджимает кисти к беспокойно содрагающейся груди. Сил не хватает говорить. Она бы сейчас обняла Джинн крепко-крепко, простила бы ей все обиды и больше никогда бы не называла её упёртой или недалёкой. Она бы поцеловала Альберта в щёчку и обняла бы его тоже, и никогда-никогда бы больше его не прогоняла. Неужели это наказание за её грехи? Незнакомец подмечает что-то и, сдаётся, остаётся доволен молчаливым ответом. Кандалы слегка расходятся, и безвольное уставшее тело виснет на оковах, подобно блеклой куколке. — Превосходно, — сдержанно вздыхает мужчина. В тусклом свете на его губах едва виднеется что-то напоминающее улыбку. Может, есть ещё шанс, что этот страшный убийца… действительно смилуется? Чужая рука тяжело ложится ей на голову, неспешно поглаживая растрепанные волосы. — Но столько речей о Барбатосе. Давно не встречал настолько верующих людей. Или же? — Щёки наливаются кровью. Барбара не чувствует смущение, Барбара чувствует больной жар и духоту безветренного подвала, — Ох, ты ведь не просто верующая в Архонта земель, что подарили тебе жизнь. И как тебе хватает наглости использовать его милосердие в собственных целях? — Слово Лорда — закон Его Божий, и не оттого, что воля Его такова, а потому что несёт Он лишь свет и мир в умы наши свободные от предрассудков в сторону братьев наших и сестёр, — одними губами шепчет та. Золото льётся тягучим цветом, опаляя волосы и шею. Он оттягивает блеклые пряди, вновь заставляя поднять взгляд измученных серо-голубых глаз, — Да уберегут Тысяча дух грешный, что принесёт Им раскаяние. Да будет закон Его направлять нас, и коль это испытание Его воли, то доверие наше будет в том, чтобы это принять. Чжун Ли отпускает её, скучающе постукивая пальцами по стулу. Вера её неукоснительна, но чрезвычайно… скверна. — Не смей винить Барбатоса в своей жалости, — холодно молвит он, без трудностей разбирая её слова в полумраке, — И меня также винить бессмысленно. Направь всю обиду на свою старшую сестру, по чьей безответственности ты здесь. Его дыхание обжигает кожу, подобно самому жестокому и близкому солнцу. В серых девичьих слезах едва блестит надежда, вместе с искрами благородного металла осыпаясь на каменистый пол. Её похититель удивительно спокоен, и она со слабым трепетом принимает ту мысль, что он кто угодно, но не человек. И к невинному человеку жалости не знает. — Когда будешь молиться, — его пальцы болезненно надавливают со спины, где-то под лопатками, меж рёбер, жестко примеряясь. Девушка волнительно изгибается. Палящий золотистый оттенок озаряет её смертную камеру, — Хорошо подбирай слова и постарайся, чтобы мой ангел не услышал твои противные крики. Контуры объектов смешиваются беспорядочными порочными клубами пыли и мрака. Барбара хлопает влажными ресницами. Соль жжёт кожу. Она… правда умрёт сегодня. Это… не так уж и важно. Её вера всё равно не дрогнет от слов страшного плохого преступника, а это последнее, что осталось у неё. И где-то там, за спиной убийцы, зрение отчётливо различает тонкую плавную нить… бирюзы. — Лорд… — лёгкая, приятная музыка окрыляет, успокаивает. Помогает уснуть в долгом-долгом безболезненном сне, — Барбатос… Лезвие без особых усилий пробивает кости, окрашивая ясный золотой на стенах невинной кровью. Из груди вырывается последний воздух и неприятный хрип. Моракс с безразличием бросает взгляд на бездыханное тело девушки и скоро поднимается, отряхивая руки. Венти ни к чему такие ничтожные лицемерные последователи. Всё, что было под землёй, останется под землёй. Сейчас же следует сменить одежду и обдумать несколько пришедших идей.