такие странные отношения

кавех — одно сплошное противоречие. кавех — один сплошной когнитивный диссонанс. кавех — его, аль-хайтама, личное проклятие, которое хвостиком за ним следует. следовал ещё с тех самых времён, когда они были глупыми первокурсниками, едва вступившими во взрослую жизнь. и следует до сих пор, когда они оба уже не последние люди в сумеру. слава вперёд паровоза бежит, и не всегда эта слава хорошая. но хайтаму на эту славу плевать. плевать ему, что о нём болтают люди, пока он выполняет свою работу, причём, добросовестно. а вот кавеху на славу совсем не плевать — и близко нет. он ей упивается, как вампир литрами свежей крови. он ей наслаждается, как курильщик очередной дозой никотина. он ей живёт. даже если эта слава местами дурная, кавеху плевать. он из тех людей, которые думают, мол, чёрный пиар — это тоже пиар. хайтам с ним в корне не согласен. впрочем, даже если бы кавех был хоть в чём-то прав, хайтам из принципа ни за что с ним не согласился бы. такие уж у них отношения. хотя вряд ли вынужденное соседство с некогда близким другом можно назвать отношениями. аль-хайтам предпочитает называть их с кавехом всего лишь знакомыми, а иногда — соседями. и лишь в крайних случаях, будучи самую малость подшофе, — приятелями. впрочем, к утру всякое приятельство, почти похожее на дружбу, развеивается вместе с алкогольными парами. с кавехом невозможно на трезвую голову — хайтам не представляет, как выносил его бесконечную болтовню в студенческие годы. сейчас, стоит кавеху завести свою шарманку, хочется повеситься на ближайшей люстре — лишь бы только не слышать. лишь бы только не слушать, как кавех с горящими глазами вещает о своём очередном проекте. потому что иногда аль-хайтаму кажется, что если он чуть дольше положенного вот так просидит под бесконечный поток вещаний где-то фоном, точно пропадёт. пропадёт с концами, пока кавех будет и дальше рассказывать, какое хорошее место они нашли для нового дома и как слаженно работает его команда. кавех — капля здравого смысла и целая горсть энтузиазма. кавех — заплетающийся из-за выпитого вина язык и горящие жизнью глаза. кавех — его, аль-хайтама, личное наваждение, которое под кожу забралось и прижилось, кажется, навечно зажившей татуировкой. хочется эту татуировку свести уже с концами — вместе с мясом от кожи оторвать. и пусть рана ныть будет всю оставшуюся жизнь, лучше уж так, чем монотонно ноющее под рёбрами сердце. но хайтам продолжает глотать пиво, которое кавех привёз с места своего нового проекта. хмель мягко горчит на языке, оседая терпким послевкусием. а кавех всё рассказывает и рассказывает, изредка попивая из своего стакана, пытаясь отдышаться после очередной пламенной речи. жизнь кавеха — череда опасных или не очень приключений, скоротечных романов и беспробудного пьянства на полученные деньги. жизнь аль-хайтама — кипа требующих рассмотрения и подписи бумаг, деловые встречи по всему тейвату и одинокие вечера в академии. они такие разные, но не зря же говорят, что противоположности притягиваются. вот и кавех к хайтаму притянулся какими-то высшими силами, попав как-то в дождливый и неудачный день к нему на порог. как попал, так и остался. прижился со временем, пустил корни в выделенной для него гостевой спальне, а аль-хайтам будто нарочно корни эти подпитывал, бережно ухаживая за ними и поливая, выпивая с кавехом редкими ночами и болтая обо всём на свете. или же просто кавеха слушая и видом его огненных глаз наслаждаясь. аль-хайтам всегда считал, что не сможет с кем-то ужиться. и с кавехом они взаправду не ужились ни капли за эти годы — вечные ссоры, битая посуда и оставленные в прихожей ключи с забавным брелком. а ещё брошенные хайтамом слова — что-то вроде «скатертью дорожка». каждый раз аль-хайтам надеется, что кавех не вернётся уже никогда. каждый раз аль-хайтам боится, что кавех, и правда, не вернётся. каждый раз кавех говорит, что на этот раз точно не вернётся. каждый раз кавех всё равно возвращается — сильно уставший или до подкашивающихся коленей пьяный. возвращается и ведёт себя как обычно, словно ничего не произошло. и сейчас хайтам даже не понимает, с чего вдруг между ними очередной спор завязывается, но вот уже кавех привстаёт с дивана, сверкая загоревшейся в глазах злостью, а аль-хайтам отвечает, розжига подливая в едва разверзнувшееся пламя. для кавеха один только соседский невозмутимый вид — красная тряпка. хайтаму кажется, ещё секунда и ему точно пощёчина прилетит, чтоб замолчал уже и перестал из вредности спорить, раздражая кавеха своей непробиваемостью. вот только тяжело через гордость переступить и сдать позиции, когда уже начал за свою точку зрения топить. и вот уже кавех хватает хайтама за грудки, сминая ткань домашней рубашки, и к себе тянет, чтоб прямо в лицо ему выкрикивать аргументы, почему же он не прав. вот только на каждый такой аргумент у аль-хайтама по пять ответных найдётся, которые сыпятся из него спокойным и размеренным голосом, только больше кавеха распаляя. хайтам не знает, в какой момент ему становится слишком сложно контролировать взгляд, накрепко прилипший к чужим пухлым губам, которые кавех периодически облизывает, прерывая череду ругательств. и хайтаму с каждой такой заминкой всё сильнее хочется кавеху помочь да самому языком пройтись по этим непристойным устам. зато аль-хайтам отчётливо улавливает момент, когда кавех впервые, кажется, за долгие годы этот взгляд замечает. и запинается на полуслове, смеряя хайтама совсем уж странным взглядом. хайтаму бы отвернуться, пока не поздно. хайтаму бы свести всё к шутке и обвинить кавеха в высоком самомнении. хайтаму бы хоть как-то предотвратить неминуемый кризис. но кавех принимает решение за него. тянет ещё ближе к себе, ни миллиметра между их лицами не оставляя, и целует влажно в удивлённо приоткрытые губы. целует горячо и напористо, будто давно представлял, как это будет у них впервые. целует так, как хайтам никогда бы не осмелился поцеловать первым. и отстраняется столь же резко и неожиданно, отлетая подальше от соседа и смотря на него шальными глазами. а хайтам не придумывает ничего лучше, чем снова приблизиться и вжать кавеха в стену, вырывая из его горла негромкий вскрик, когда снова напирает и целует уже совсем иначе. целует так, как и должен был поцеловать в их первый раз. целует мягко и нежно, едва касаясь пухлых губ и приоткрывая глаза, чтоб чужую реакцию отследить. у кавеха ресницы трепещут — длиннющие, совсем как у девчонки. и это вдруг кажется хайтаму поистине очаровательным. — ты очарователен, — слова так и просятся наружу, и хайтам решает их не сдерживать. — ты совсем, что ли, напился? — едва слышно шелестит кавех в ответ. — от алкоголя мозг поплыл? — вовсе не от алкоголя, — и кавех вздрагивает в его руках, крепко зажмуриваясь и спрашивая самое глупое, что вообще могло прийти в его голову. — а от чего тогда? — и замирает в ожидании ответа, который оказывается не менее глупым: — от тебя, — а после пальцы кавеха оказываются в его волосах, скользят по его щекам. запах чужого парфюма окутывает с головы до ног, забиваясь в носовые пазухи. тело кавеха прижимается к его собственному в отчаянной ласке. хайтам плавится под горячими руками, которые торопливо цепляются за пуговицы на рубашке, судорожно пытаясь их расстегнуть. пальцы кавеха оказываются перехвачены на полпути, и он вздрагивает, отсраняясь и заглядывая хайтаму в глаза. — что не так? — и смотрит почти испуганно, от чего в груди у аль-хайтама щемит под натиском растекающейся по сердцу нежности. — куда ты так торопишься? — потому что теперь, когда аль-хайтаму известно, как сильно кавех в нём нуждается, им больше некуда спешить. и кавех ответ на свой вопрос в его глазах читает, зарываясь носом в чужую шею и сжимая пальцы на тонкой ткани. — почему мы не сделали этого раньше? — многим позже, лёжа в объятиях хайтама, полушёпотом спрашивает кавех. пальцем выводит одному ему понятные узоры у хайтама на груди и замирает в ожидании ответа. — а ты этого хотел? — и, конечно, аль-хайтам не был бы собой, если бы не ответил вопросом на вопрос. но когда светлая шевелюра едва заметно скользит по его груди, робко кивая, хайтаму, кажется, впервые не хватает слов. потому что он только сейчас позволяет себе признать, что тоже этого хотел — до мурашек по позвоночнику и до дрожи в коленях хотел. потому что кавех всегда был его личным наваждением. и, может быть, завтра хайтам опять будет считать его проклятием, свалившимся на его несчастную голову. может быть, они с кавехом опять будут спорить из-за очередного пустяка, и тот уйдёт, хлопнув дверью. но зато теперь аль-хайтам уверен, что никуда кавех от него не денется. даже если уйдёт — вернётся. даже если обидится — простит. даже если возненавидит — снова полюбит. такие уж у них отношения. и как приятно, что сейчас то странное между ними, чему оба боялись давать хоть какое-то определение, наконец-то можно на всех законных основаниях называть отношениями.