Безбожная юность

Легкие Итэра горели от продолжительного бега, а бок простреливало болью, но он продолжал мчаться вперед, стараясь не отставать от несносного мальчишки, который, казалось, даже не бежал — летел, любовно прижимая злополучную лиру к груди. Путешественник боялся даже представить, чем обернется для него кража музыкального инструмента. Если Джинн узнает, что это его рук дело, сможет ли она смиловаться над ним? Или он навсегда утратит доверие Мондштадта, столь гостеприимно принявшего его? Какого черта он вообще взялся помогать этому барду-проныре? Он ускорился, чтобы нагнать Венти. Ухватившись ладонью за узенькое плечо юноши, он остановился, но всего на секунду, чтобы перевести дыхание. Где-то далеко позади слышались голоса рыцарей, а значит, они должны были поторопиться. — Куда дальше? — спросил он и в напряжении сцепил зубы. — За мной. Есть у меня местечко на примете, — голос Венти сочился беззаботностью. Его ноги едва касались земли, когда он бежал. И откуда в столь молодом теле столько выносливости? Итэр нашел взглядом Паймон — не хватало еще позволить консерве отстать и заблудиться в лабиринте узких переулков, — и из последних сил рванулся вперед. Они добежали до таверны, и Венти открыл дверь, пропуская своих соучастников вперед. Путешественник вскинул брови: и с чего бард взял, что господин Рагнвиндр станет их выгораживать? Сделает ли он это только для того, чтобы лишний раз насолить членам Ордо? Времени на раздумья не было, как и подходящей альтернативы, поэтому оставалось довериться чутью мальчишки. Мастер Дилюк протирал барную стойку влажной тряпкой, когда его внимание привлекла возня на пороге его заведения. Он вскинул голову, чтобы посмотреть на вновь прибывших посетителей, и оцепенел. Тряпка выпала из его ослабших рук. Итэр никак не мог ожидать, что реакция сдержанного и строгого винодела будет именно такой. В чём дело?.. — Господин, дело крайней важности! — взмолился Венти. — Спрячьте нас от погони, а взамен я непременно выступлю перед гостями вашего чудного заведения, причем совершенно бесплатно! Дилюк, который все еще выглядел крайне шокированным, махнул головой и, взяв себя в руки, указал рукой в сторону лестницы. — На второй этаж, живо, — его голос был тих и спокоен, но дрожащие ладони выдавали его нервозность. Беглецы последовали его команде и взметнулись по лестнице вверх. Они успели скрыться с чужих глаз крайне вовремя: в ту же секунду дверь таверны вновь распахнулась, и Итэр услышал голоса их преследователей. Сердце тревожно пульсировало где-то в горле. Он зажмурился: лишь бы всё прошло гладко. Лишь бы не обнаружили. Он прислушался: мастер Дилюк уверенно лгал рыцарям, выдавая за правду фальшивое местонахождение беглецов. Те, очевидно, поверив его словам, незамедлительно покинули «Долю Ангелов», чтобы продолжить поиски. Путешественник обессиленно опустился на ближайший стул и смог, наконец, перевести дух. Он прикрыл глаза на пару мгновений, а когда открыл их, владелец таверны уже стоял прямо перед ними, скрестив руки на груди. Он не сводил пристального взгляда с Венти. Наверное, хотел услышать ответы на все его вопросы. Дальше произошло то, чего ни путешественник, ни Паймон вообще не могли ожидать. Бард аккуратно положил лиру на стол, в два шага преодолел расстояние, разделяющее его и винодела, приподнялся на цыпочках и с нежностью коснулся ладонью щеки Дилюка. Тот вздрогнул, но не посмел отстраниться. Венти долго вглядывался в его лицо, поглаживал щеку подушечкой большого пальца, а потом улыбнулся одними лишь уголками губ и с придыханием произнес: — Как же ты повзрослел, огонёчек.

***

— Почему ты не берешь меня с собой, когда идешь гулять с ним? — Кэйа скуксился и повалил названного брата на траву, стремясь в отместку за все свои обиды защекотать его до полусмерти. Дилюк подавился смехом, но тут же отпихнул мальчишку от себя и встал. Этим утром он специально надел самую нарядную рубашку — с рюшами и аккуратным воротничком — и меньше всего хотел извалять её в грязи. — Тебе со мной скучно, да? — голосок младшего брата стал совсем уж жалостливым, и в неприкрытом повязкой глазу начали собираться слезы. Дилюк поспешил спрятать его в утешающих объятиях. Он ненавидел, когда Кэйа плакал. — Ну что ты! Мне с тобой очень-очень интересно, ты у меня вообще самый лучший, — младший Рагнвиндр вплел пальцы в растрепанные синие волосы, ласково огладил затылок. — Просто… Я… Понимаешь, мы уже взрослые, и… — он запутался в словах и затих. Кэйа хлюпнул носом, но тут же растянул губы в гаденькой ухмылке. — Ты что, влюбился? — Дилюк замешкался и не нашелся с ответом. Братец выпутался из его объятий и рухнул в траву, покатываясь со смеху. — Влюби-и-ился! Ой, не могу! — он схватился за живот и прихрюкнул. Щеки Дилюка залились пунцовой краской, и он обиженно выпятил губу: он несколько дней вынашивал в себе потребность поделиться с братцем своими чувствами и получить взамен его поддержку, поэтому такая реакция Кэйи была для него крайне оскорбительна и неприятна. Они были совсем малы: Дилюку только-только исполнилось тринадцать, а двенадцатилетний Кэйа с нетерпением ожидал своего дня рождения, чтобы нагнать товарища. — Если тебя так забавляют мои чувства, тогда найти себе другого брата и играй с ним! — на грани слёз выпалил рыжий мальчишка и собирался было убежать, затерявшись в виноградниках отца, но смуглая ладонь мертвой хваткой вцепилась в его запястье, удерживая. Теперь Кэйа выглядел испуганным. Младший Рагнвиндр был очень раним и если обижался, то не по-детски отчаянно, до смерти: однажды, когда им было по одиннадцать, он до того разозлился на отца, который не нашел в своём расписании свободного времени на игру в мяч, что несколько дней к ряду отказывался от еды. «Вот умру с голоду, и он поймет, что мне надо было уделять больше внимания», — делился он с Кэйей, заливаясь слезами жалости к себе. Тогда мягкосердечному Крепусу пришлось долго извиняться перед сыном, чтобы тот отказался от своих самоубийственных планов и, наконец, поел. — Прости-прости, я больше не буду смеяться, обещаю, — затараторил Кэйа. Он торопился извиниться перед братом до того, как обида в нём укрепится. Дилюк смягчился. Ругаться с названным братом он хотел меньше всего. К тому же, Венти обещал прийти к обеду, и у них с Кэйей оставалось не так много времени, чтобы провести его вместе. — Я хочу нарвать цветов до того, как он придет, — признался он и вновь разрумянился от переполняющего его трепетного смущения. — Если хочешь, пойдем со мной.

***

— А за что он тебе понравился? Дилюк сорвал очередной цветок травы-светяшки и аккуратно сжал хрупкий стебелек в руке, после чего выпрямился. Вопрос любопытного братца заставил его на миг задуматься. — Ну-у… Он красивый и очень умный, он столько всего знает! И здорово поет — заслушаешься! И у него тоже есть Глаз Бога. Но, вообще-то, — он посмотрел на Кэйю свысока и вздернул нос. — Когда ты подрастешь, поймешь, что любят не за что-то, а просто так. — А вы уже целовались? — Конечно! — пылко отозвался рыжий мальчик, но тут же потупил взгляд: врать он не любил и не умел, но ему уж очень хотелось казаться взрослым в глазах младшего товарища. На самом деле, он был слишком нерешителен для того, чтобы первым прикоснуться к чужим губам, да и Венти целовать его не торопился. Но Дилюку верилось, что сегодня всё изменится. Не зря же он всё утро крутился перед зеркалом, наряжаясь. Даже копну непослушных огненных волос привел в порядок, хотя ненавидел причесываться. — Кру-у-уть, — Кэйа не распознал в его ответе лжи, а потому был в восторге. Дилюк расправил плечи и выпрямился, довольный произведенным впечатлением. Он посмотрел на скудный букетик в его руках и спохватился: нужно было поторопиться, чтобы Венти не пришлось караулить его у ворот Винокурни в томительном ожидании.

***

Они расположились на самом краю Утёса Звездолова и в полном молчании любовались закатными лучами солнца, вслушиваясь в шум волн, доносящийся откуда-то снизу. Букетик трав-светяшек под умелыми руками Венти превратился в венок, сейчас дополняющий нежный, невинный образ юного Дилюка. — Папа сказал, что я делаю большие успехи в тренировках, — не к месту вставил Рагнвиндр, осмелившись нарушить молчание. Венти обратил на него теплый взгляд не по-детски мудрых бирюзовых глаз и отхлебнул немного вина из бутылки, которую Дилюк стащил из отцовского погреба по его просьбе. Удивительно, но юноша был способен выпить махом несколько бутылок, ни капельки не опьянев. — Может, совсем скоро стану капитаном кавалерии, — мальчик прикусил губу и снял с пояса Глаз Бога, чтобы повертеть его в руках. — Обязательно станешь, — Венти улыбнулся ему так ласково, что у Дилюка в животе затрепетали крылышками влюбленные бабочки. — А я сочиню балладу о совсем юном, но самом-самом отважном капитане и буду петь ее, пока ветер не разнесет мои слова по всему Тейвату. Он отставил полупустую бутылку в сторону и схватился за старенькую, пошарпанную лиру. Тонкие пальцы зацепились за струны, и мальчик принялся наигрывать незатейливую мелодию, намурлыкивая что-то себе под нос. Дилюк повесил Глаз Бога на место и кокетливо поправил выглаженный заботливыми руками Аделинды воротничок. Он воображал, что вот-вот Венти доиграет мелодию и наконец-то решится его поцеловать. Их губы сольются в страстном, взрослом поцелуе, они сплетутся языками, как герои похабных книжек, а потом, когда они оторвутся друг от друга, Дилюк скажет что-нибудь эффектное, например: «Твои губы пьянят куда сильнее вина». И не имеет значения, что вино в больших количествах он никогда не пил в силу возраста. Однако, Венти был слишком непредсказуем. — Хочешь, расскажу легенду о ветре? — спросил он и по-птичьи наклонил голову. С момента их знакомства он поведал Рагнвиндру множество интереснейших легенд, и Дилюк каждый раз заслушивался, убаюкиваемый мягким голосом юного друга. Он, по правде, знал о Венти критически мало — тот редко говорил о себе. И оттого неопытное детское сердце влекло к нему всё сильней. Мальчишка-бард был для Дилюка загадкой, которую он стремился разгадать. Рыжий мальчик неуверенно кивнул, и Венти пустился в рассказ. Неужели он совсем не понимал, чего Дилюк на самом деле хочет?.. Впервые он пропустил слова барда мимо ушей. «Наверное, он тоже стесняется», — думал он. «Тогда я проявлю мужество и возьму всё в свои руки». Для начала он взял в руки недопитую бутылку вина и сделал несколько больших глотков; закашлялся с непривычки и, зажмурившись, потянулся за долгожданным поцелуем. Поцеловаться, как в книжках, не вышло. Он промахнулся и ткнулся пересохшими от волнения губами куда-то во впадинку под носом. Эффектной фразы за сим тоже не последовало. Венти замолчал, застыл каменным изваянием, после чего уперся ладонью в грудь Рагнвиндра и мягко оттолкнул. — Не надо, огонёк. Ты еще совсем ребенок, сохрани таинство первого поцелуя для человека, которого в будущем ты полюбишь всем сердцем, — бард улыбался осторожно и виновато, и Дилюк не мог вынести этого унижения. Его отвергли, и к этому он оказался совершенно не готов. Казалось, в тот момент его мир рухнул. Он поднялся на дрожащие ноги и, не сказав больше ни слова, позорно сбежал, по пути сбрасывая с головы злосчастный венок из светяшек, а потом несколько ночей напролет прятался в утешающих объятиях названного брата, оплакивая несчастную любовь. А Венти… Загадочный мальчишка-бард будто испарился в воздухе, и больше Дилюк его не видел.

***

А теперь, спустя столько лет, он сидел перед ним — протяни руку и дотронешься. Такой же юный, не изменившийся с тех пор ни на йоту. Крутил в руке бокал вина и порой бросал влюбленные взгляды на краденную лиру. Путешественник, подхватив Паймон, давно скрылся с их глаз, а Венти остался. Им нужно было многое обсудить. — Хочешь сказать, что в детстве мне разбил сердце сам Барбатос? — Дилюк приподнял уголки губ. Мальчишка пожал плечами, будто извиняясь. — С чего бы вообще Архонту завязывать дружбу с обыкновенным мальчишкой? — Ты был необыкновенным, огонёчек. Хотя, признаюсь, сначала я познакомился с тобой, чтобы выпросить пару бутылочек одуванчикового вина, — он лукаво улыбнулся. — Твой отец отказывался продавать мне алкоголь, мол, подрастешь — приходи. Да и светиться лишний раз в городе я не мог. А вина так хотелось, хотя бы глоточек… — Прохвост, — вяло выругался Рагнвиндр и любезно подлил в опустевший бокал еще вина. — Но ты был… удивительным. Искренний, добрый, живой. Я смотрел на тебя и был спокоен за подрастающее поколение. Мне нравилось быть твоим старшим товарищем. А потом ты влюбился в меня… Винодел поморщился, как от зубной боли. — Я думал, тебе максимум лет пятнадцать, но никак не две с чем-то тысячи. Венти визгливо расхохотался. — И что, ты совсем на меня не злишься? — Чего на убогих злиться? — Дилюк отмахнулся и ощутил укол совести: Барбара утопила бы его в ближайшем водоеме, услышав, какими словами он нарекает Барбатоса. — Да и… Давно это было. Я был несмышленым ребенком, который возомнил из себя взрослого. Он ни в чем не лукавил: чувства к Венти давно прошли и забылись, оставшись блеклым воспоминанием из детства — одним из тысячи. С тех пор слишком многое поменялось, и юношеские годы вовсе казались ему чем-то далеким, поддернутым пеленой ностальгии. Они проговорили до самого вечера, как старые приятели. Когда настало время прощаться, Венти спрыгнул с высокого стула, прижал лиру к груди и напоследок сказал, весело подмигнув: — Вы в своих игрищах с капитаном имя Барбатоса всуе не упоминайте, я ж всё слышу. И был таков.