Все пройдет

«Ни одно государство во время войны с другим не должно позволять себе

такую враждебность, которая бы сделала невозможным взаимное доверие

в будущем состоянии перемирия. Во время войны должно оставаться хоть

какое-нибудь доверие к образу мыслей врага, потому что иначе нельзя

заключить мир и враждебные действия превратятся в истребительную войну»

— Иммануил Кант «К вечному миру»

26 августа 1944, 9:17

       Кенигсберг не мог соврать и сказать, что жизнь его была спокойной. Особенно в военное время это звучало бы глупо и неуместно. Всё-таки бои продолжались, хоть и не на его территории. В основном в довольно тихом городе остались старики, женщины и дети. Военных было относительно немного, а те, что были, находились у границы. Все мужчины были на фронте, защищали своё Отечество, отстаивали интересы свои и своей родины.       Война… Есть люди, для кого она является смыслом существования, мотивацией, даже вдохновением. Для Кенигсберга, однако, это был способ обеспечить процветание для своих граждан, защитить их. Вряд ли многие могли бы принять это мнение и полностью его понять. Но кто бы что не придумал, он не поддерживал тех зверств, что творила отдельная часть населения его родины. Если бы он мог остановить, вразумить, но увы нет. Не мог. Одно осознание присутствия человека… нет, города в человеческом обличии, города, которому уже больше десяти веков от роду, повергнет обычного жителя в ужас и глубокое отрицание. Но такова реальность. Столица Тевтонского ордена, Прусского королевства, прародитель Германии и «тот, кто смог объединить Германские территории». Были и те, кто называл его правопреемником Священной Римской империи, колыбелью немецкого воинского духа и благочестивым завоевателем. Все это, конечно, глупости, но и в них есть доля правды. Твангсте Вильгельм — на бумаге обычный гражданин, партийный деятель и военный. Вильгельм — много вещей, но уж точно не животное, коим кличут собратьев и его самого. Он придерживался позиции, что война — благородное дело, а воеводство — одно из сложнейших искусств, которые только может постичь человек. Однако то, что происходило в эти годы… эти ужасы, грязь и уродство. Он изредка ловил взгляд Берлина и больше не видел там той доброты и понимания, как видел, когда они оба были чуть младше. Нет, там была лишь жажда кровопролития и мести. Нет, Кенигсберг больше не мог смотреть ему в глаза.       Вильгельма передернуло. Он все чаще задумывался о том, насколько бесчеловечно то, что делают сейчас немецкие города и их граждане, да и он сам, и к чему эти ужасы приведут в итоге. Вспоминал прошлое, Берлин, Бранденбург и остальных. А ведь все могло быть иначе… но… Может все и вправду будет лучше, и он — единственный, кто заблуждается? «Okay, Zeit, diese Gedanken aus meinem Kopf zu verbannen und mich zu konzentrieren», — сказал сам себе город и ускорил шаг. Может прозвучать нереально, но сейчас на его территории и вправду было спокойно, линия фронта проходила дальше. Да и незачем ему волноваться, не так ли? Он — величественный город-крепость, который будет стоять вечно… …однако Сталинград продержался 125 дней и заставил немецкие войска отступить. Что ж, это ли не подтверждает его предположения. Хотя нехорошее предчувствие все равно отдается грузом в груди и учащенным сердцебиением, сбивчивым дыханием. Новостей и предупреждений нет и не было, поэтому Вильгельм помотал головой, пытаясь отогнать волнение. Все будет в порядке.       Сейчас мужчина шел по городу в сторону детского приюта. Могло показаться, что все, чем он занимался — война, война и еще раз война, но это было не так. В более спокойные дни он навещал горожан, ходил по городу и проверял, как трудятся отдельные рабочие. Вот сейчас в руке у него была сумка, в ней немного разного рода одежды и ткани, несколько буханок хлеба и маленькая баночка брусничного варенья. Все же он давно не навещал ребят. Им не повезло остаться без родителей, но в столь тяжелое время это, к сожалению, не было чем-то чересчур удивительным. В любом случае, это не должно занять много времени, ему еще нужно переговорить с Гумбинненом и Пиллау, потом забежать в еще пару мест. Столько дел…

26 августа 1944, 22:32

      Вильгельм повернул голову чуть влево. Фонари мягким светом освещали дорогу к Королевскому замку. Улицы уже почти полностью были пусты, а в воздухе повисло молчание. Величественная башня возвышалась, рассекая темное небо, и смотрела на окружающие ее дома, будто на своих подданных. Все существо Кенигсберга, Твангсте начиналось именно здесь. Его сердце, сосредоточение многовековой культуры — все в этом грандиозном сооружении. Ах, как же оно прекрасно, спустя столько лет. Кенигсберг все еще замечает за собой привычку останавливаться так на некоторое время посреди дороги, затаив дыхание. Между ними будто происходил небольшой, известный только им, диалог. Воистину, запоминающаяся крепость. Навсегда в памяти Вильгельма отпечатались все переломные для них моменты и всегда замок находился там. В самом центре города, неподвижно стоял на одном и том же месте почти семь веков, во времена взлетов, и падений, побед и поражений. Вид здания, как внутри, так и снаружи менялся довольно часто. Не сказать, что все перемены радовали Кенигсберг. Так, в 1941 в замок привезли янтарную комнату, и, честно говоря, он почувствовал себя оскорбленным. Все же это был подарок одного из бывших правителей его страны, а это… неправильно. В любом случае, сейчас думать об этом бесполезно, уже слишком поздно, да и что бы он сделал?       Вильгельм приподнял уголки губ и с ноткой ностальгии заглянул в маленькие окошки, переведя взгляд на аккуратно выложенные кирпичики. Все же это — неповторимое произведение искусства. В тишине Кенигсберг начал тихо мычать очень знакомую мелодию. Прохладный вечерний ветерок развевал его волосы и свистел, пронизывая узкие городские улочки.       — …Ich bin ein Preuße… — он не знал, почему вспомнил его сейчас, — …will ein Preuße sein…. Но слова сами срывались с языка. Мягко напевая, Вильгельм наконец сошел со своего места и направился дальше, в сторону своего дома, находящегося не так далеко от Королевского замка.       — …Nie werd' ich bang verzagen…, — Кенигсберг продолжал напевать один и тот же куплет, слова путались в голове и будто бились о стенки. Волнение снова охватило его с еще большей силой. Что-то точно должно будет произойти… или уже произошло. Он ничего не знает и никак не может отделаться от мысли, что он что-то не заметил, что-то прослушал, что-то очень, очень важное. А может это просто его организм так выражает усталость? Вполне.       Вильгельм достал ключ из внутреннего кармана формы и отворил деревянную дверь. Дома было пусто, не горел свет, но чувствовался уют и умиротворение. Из-за лунного света, тонкими блеклыми лучами проникающего через окна, можно было заметить маленькие частички пыли. Подойдя к лампе, город зажег ее, та озарила небольшое пространство зала. Деревянные полы, кирпичные стены с деревянными столбами, подпирающими довольно низкий потолок. Узкая винтовая лестница, ведущая на второй этаж и чердак, стояла в углу. Хозяин дома аккуратно сложил свою одежду и надел что-то полегче. Погасив лампу, он направился к кровати. Даже без света Вильгельм аккуратно обошел стол и тумбочку. Как-никак он далеко не первый день здесь живет.       Уже лежа в кровати, Кенигсберг понял, что заснуть будет труднее обычного. Что-то не давало ему покоя, но он не знал, что это и эта мысль выводила его из себя. Неизвестность — один из главных страхов любого. Он крепко сомкнул глаза и попытался окунуться в воспоминания, так всегда было легче провалиться в сон. Он вспоминал лучшие дни, дни до начала Великой войны и этого… кошмара. Дни, когда трава была зеленее и когда он мог, сидя на ней, беседовать с Берлином о насущных проблемах. Окончательно расслабившись, сознание постепенно обволокла дымка и город уснул.

27 августа 1944, 01:06

      Кенигсберг резко подскочил с постели. В ушах стоял звон и тело будто разрывали на куски. Он в полуобморочном состоянии выбежал на улицу и замер. В воздухе ревели моторы множества британских и американских самолетов, а воздух накрыл дым. В небе виднелась стена пролетающих снарядов, каждый из которых при ударе отзывался ужасной болью. В панике Вильгельм осмотрелся вокруг. Дороги, дома, сады с деревьями разлетались на куски. Люди кричали и плакали. Тут до него донесся режущий, столь знакомый ему запах, который он не готов был почувствовать здесь. По улицам текла горящая жидкость. Здания полыхали и не потухали, сколько бы жители не старались. Люди горели. На улицах и внутри своих домов слышались мольбы о помощи и разрывающие сердце звуки. Прямо рядом с ним пролетела бомба и город откинуло на несколько метров ударной волной. Из носа и правого уха текли струйки крови. «Wie so?..», — единственный вопрос, который не покидал его мыслей. Тут Вильгельм обернулся на грохот и ужаснулся. Замок стоял дырявый, частично сгорая. Пугающее зрелище. Кенигсберг быстро забежал обратно в дом и набрал нужный ему номер, нетерпеливо дожидаясь ответа. Каждая секунда ощущалась как час, это было невыносимо, но вот наконец       — Melden Sie die Situation sofort! Was ist los?! — прокричал, не медля ни секунды, город.       — Großbritannien und Amerika, Herr Wilhelm. Aus irgendeinem Grund greifen sie nur Wohngebäude und kulturelle Einrichtungen an und keine Militärstützpunkte, was sehr- — мужчина на другом конце не успел договорить, как звонок прекратился.       —Bastarde! — ругнулся Вильгельм и выскочил обратно на улицу помогать гражданам. Нельзя было медлить, времени было совсем немного. Тут за ним раздался взрыв. Он не оглянулся на свой разрушенный дом и побежал дальше. В этот день погибло около тысячи человек. Именно тогда впервые применили напалм.

30 августа 1944, 00:41

      Кошмар случился вновь. На этот раз разрушая остатки того, что раньше можно было хоть как-то назвать городом. Это было невыносимо. Второй удар оказался еще более сильным, чем первый. Вильгельм, как и в прошлый раз, мало чего мог сделать. Он помогал, кому мог, искал более-менее безопасные места в руинах и вытаскивал людей из заваленных подвалов. Хуже мог быть только конец света, думалось ему в тот момент. Однако забавная вещь — они не трогали военные базы. Зачем тогда все это? Месть или простое злорадство? Чего они этим добиваются? Опять политика или- Тут вдалеке Кенигсберг увидел столб огня, исходящий от… Он побежал через обломки навстречу яркому факелу, взмывающему в небеса. Замок полыхал. Несколько жителей вокруг пытались как-то потушить пожар, но это не помогало. То же самое происходило по всему городу. Все было окутано огнем: здания, люди, дороги. По брусчатке стекал напалм. Эту жидкость выливали на город с неба. Это ли не ад наяву? Так еще и среди ночи, чтобы больше людей погибли в своих же домах. Граждане города горели и задыхались от дыма. Обугленные и безжизненные тела лежали повсюду.       Вот она — карма. Назад пути нет. Дальше будет только хуже, не так ли? Оно и понятно, это можно было предугадать, настолько происходящее было очевидно. Вильгельм стоял в центре полыхающего огня, языки пламени прожигали одежду, легкие, лицо и волосы. Виноват ли он? Лишь один вопрос звучал в его голове на фоне криков и ревущих моторов в воздухе. В этот день погибло около пяти тысяч человек. Город почти полностью был разрушен, замок сгорел и оставался в таком состоянии до самого окончания войны. При этом военные объекты, которыми славилась прусская столица, не пострадали.