Все пройдет

«Много больного народу встречалось всегда среди тех, кто предается грезам и одержим Богом; яростно ненавидят они познающего и ту самую младшую из добродетелей, которая зовется — правдивость.»

— Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра»

1 сентября 1944, 13:28

      Вот спокойный город и превратился в нечто ужасающее.       Да, после первых бомбардировок можно и вправду было предположить, что это только начало. Но принимать это было тяжело. Теперь же в центре находиться, мягко говоря, неуютно. Где-то вдалеке догорали крыши, хотя казалось бы уже прошло двое суток. Земля и камень до сих пор были раскалены, в город было невозможно зайти. Бывший исторический центр превратился в руины, а то, что осталось от Королевского замка, заставляло сердце пропустить удар и глаза налиться слезами. Три дня назад, во время сброса бомб Великобританией, были те, кто пытался подойти, потушить старые сооружения, но подобраться из-за жары было невозможно. Все жители, что смогли выбраться, были намного дальше и наблюдали за яростно пылающей крепостью. Сейчас же в воздухе был только дым.       Вильгельм сбивчиво дышал. Было больно. Больно от сильнейших ожогов на его теле и больно от одного взгляда на череду грузовиков, все вывозивших из разрушенного города обгоревшие трупы его жителей, покрытые известкой. А ведь треть из всех погибших — это всего лишь дети. Пока еще не познавшие, какого жить в этом мире, они отвечали за деяния взрослых. Отвратительно, как же все это было неправильно. В сердце жителей города поселился страх, сам Вильгельм был без понятия, что делать дальше. В обгоревшей одежде, измазанные сажей его люди пытались собрать хоть какие-то уцелевшие вещи. Некоторые просили кров у людей, чьи дома хотя бы частично остались стоять на земле. Сооружения правда были без окон, часто без крыш и дверей, но это казалось всяко лучше сна на улице. Хотя большинство все же оставалось в парках и скверах, из обломков собирая что-то наподобие навесов. Были те, что, стоя на коленях, оплакивали своих близких, а были и те, что в отчаянии бегали по округе пытаясь найти дорогих им людей. Все тщетно. Никого нельзя было спасти… Да, так и было тогда. Кто-то бежал в подвалы, задыхаясь там от дыма. Кто-то пытался укрыться, бросаясь в Прегель. Кто-то яростно пытался пробраться в бункеры, выталкивая всех, кто стоял на входе и был неспособен обеспечить себе такой же проход внутрь. Кто-то даже не пытался.       Ничего не будет как раньше. Сколько времени пройдет прежде, чем произойдет следующий налет? Может в этот раз они не постесняются использовать нечто более жестокое, вроде газа, прямо как в Первой Мировой? Никто не мог сказать наверняка. Молчание повисло в опустошенном городе. Не было больше того приятного бриза, был только пепельный ветер, не дающий нормально дышать. Люди наконец увидели войну, словно сама смерть пришла по их грешные души. Этого хотели Англичане? Наверное, думал Вильгельм, завязывая бинт на руке женщины, сидящей возле него. Молча та кивнула, в ее покрасневших стеклянных глазах виднелась бескрайняя печаль и отрешенность. Она, потеряв своего годовалого сына в огне этого ада, осталась совсем одна. И ужасным было то, что ее история была далеко не уникальна. К сожалению, подобных случаев было достаточно. Огонь убивал без разбора, потому среди жертв оказалось столько невинных. Дети, их матери, старики, что в силу возраста были неспособны избежать возгораний, гибли и иностранцы, ранее приехавшие в этот город, кто для работы, а кто-то для учебы или жизни с близким человеком. Он знал их всех, каждый человек имел свое место у него в душе, их потеря всегда отзывалась чувством опустошения, словно без них он и не он вовсе. За многие годы он переживал и не такое, но Вильгельм знал, что этот раз был другим.       Кенигсберг пытался помочь своим людям. Он был один из немногих мужчин, что остались в городе, так что старался, как мог. Он перетаскивал обломки, подлечивал раненых, если мог, пару раз приглядывал за немногими сиротами. Он долго не отводил от этих измученных детей взгляд. Какое будущее ждет этих ребят? Вильгельм должен оставаться сильным ради них, он не может допустить еще больше бессмысленных смертей своих граждан. Оно того не стоит. Надо что-то —       — Fühlen Sie sich nicht gut, mein Herr.?       Вильгельм резко обернулся и увидел перед собой маленькую девочку. Ее волосы были растрепаны, а глаза из-под челки с неким волнением и испугом смотрели на стоящего впереди мужчину. Он представил, как ужасно выглядел сейчас, должно быть это и напугало малютку. Кенигсберг слегка улыбнулся, присев на одно колено.       — Mach dir keine Sorgen um mich. Woher kommst du, Prinzessin? — мягко проговорил Вильгельм, глядя на светлое, словно фарфор, лицо девчушки, покрытое парой ссадин и следами сажи.       — Frau Thill. Ich lebe so mit ihr zusammen, — она показала 7 пальцев.       — Monate? — осторожно спросил город.       — Ja sieht so aus… — девочка выглядела слегка неуверенной в своем ответе, однако в следующий миг со всей возможной серьезностью посмотрела на Вильгельма, — Ich habe sie lange nicht gesehen, es scheint mir, dass sie bei einem Brand gestorben ist.       Кенигсберг передернуло, будто ударив током. Слышать это от ребенка… Казалось, что сам Бог говорит ее устами, осуждая Вильгельма за его деяния.       — Es tut mir leid, dass ich Ihnen nicht helfen kann, ich… ich weiß es wirklich nicht… — ему всегда было сложно говорить с детьми. Он отвел взгляд в сторону, снова завидев вдалеке группу сирот и резко повернулся к малышке:       — Wie heißt du, Engelchen?       — Helga, — видно постеснявшись прозвища, сказала девочка.       — Sehen Sie, da stehen Kinder neben Frau Strauß, — он указал на ребят, — Geh zu ihnen und sag ihnen, was von mir ist. Erzählen Sie mir von sich, lernen Sie sich kennen. Dort werden Sie betreut.       Вильгельм последний раз улыбнулся Хельге, встал во весь рост и обернулся на уже начавшую уходить малышку. Она будто заметила на себе его взгляд, повернулась и еле слышно произнесла:       — Danke

3 сентября 1944, 17:32

      Вильгельм не спал, не ел, не брал ни минуты на отдых. Он не пытался связаться с Берлином до этого момента, так как не мог оставить своих жителей на произвол судьбы. Но сейчас… сейчас он стоял в полупустой комнате с телефонной трубкой в руке, дожидаясь ответа. Тот номер, что он набрал принадлежал лично Берхарду, но факт, что он и в третий раз не ответил —       — Abschaum… — еле слышно промямлил город, резко выдохнув. Он понимал, что у столицы множество дел, но обычно в таком случае на звонки отвечал кто-то из его приближенных. В этот раз молчание на другом конце заставило его волноваться. А вдруг что-то произошло и он зря злится? Однако о нападении не было ни слова, и все военные в один голос твердили, что в центре все в порядке. Что ж, значит надо будет попробовать потом еще раз. В последнее время было чувство, словно Берлин его игнорирует, хотя это может быть очередным преувеличением, которое обостряют его «старческие повадки», как сказали бы отдельные города. Пф, бред. Последнее, что сделал Кенигсберг — отдал приказ поднять в небо больше самолетов и увеличить численность разведывательных отрядов, он не хотел быть застигнутым врасплох снова.       Выходя из здания, Вильгельм пинал ленточки фольги, которыми была усеяна вся земля. В голове было множество мыслей, как о прошлом, так и о неизбежном будущем. Интересно, а другие города тоже были атакованы? Жаль, что выйти с ними на контакт он может только через Берлин, но такое время, тут ничего не поделаешь. Он завернул за погнутые ворота, ограждавшие руины бывшего дома. С одной стороны, хотелось верить, что это был разовый инцидент, и дальше все будет в порядке, однако опыт столицы великого Прусского королевства заставлял его предполагать самые ужасные варианты. За последние несколько дней он начал понимать идею Англичан. Причиной игнорирования всех военных структур могло послужить только одно — оставить его в роли функционирующего оборонительного пункта. То есть идея натравить на его город советскую армию кажется наиболее вероятной. Но опять же, это ли не простые предположения?       Вильгельм шумно выдохнул и спустился вниз с холма на брусчатку. Политика… в последнее время он слишком отдалился от нее, поэтому некоторые детали, что он упускает, не дают ему в полной мере понять ситуацию. Одно он знал точно, в случае нападения никто не пройдет дальше внешнего кольца. Это он не позволит.

4 сентября 1944, 9:32

      — Warum zum Teufel hast du nicht geantwortet?!       — Achte auf deine Sprache, Königsberg.       — Ich frage noch einmal, in Kenntnis der ganzen Situation, warum hast du mir nicht geantwortet, Berlin?       — Das war nicht nötig. Ich wurde vom Hauptquartier benachrichtigt, militärische Einrichtungen wurden nicht beschädigt, daher hat dies keine Priorität.       Кенигсберг в порыве злости и обиды ударил по столу, на котором находился телефон, оставив глубокую трещину.       — Wie ist die Situation in anderen Städten? — решил спросить он вместо продолжения бессмысленного спора.       — Ähnlich wie bei dir. Britische Flugzeuge bombardieren weiter, aber soweit ich weiß, sollte Sie das jetzt nicht beunruhigen. — тонко намекнул Берхард на окончание их разговора.       Вильгельм сам не знал, чего еще можно было ожидать от столицы в таком состоянии. Диалог не вязался, однако ту основную информацию, что хотел, он получил. Так что, после короткого прощания и просьбы докладывать о новостях, Кенигсберг повесил трубку.       Может оно и к лучшему, все же Берлин… Эх, Берлин. Такой славный парень, хороший друг и приятный собеседник. Как же все-таки ужасно, что он не человек. Может, будь он обычным гражданином, они бы сейчас пили пиво и обсуждали работы Ницше. Хотя, он уверен, не было бы его, кто-то другой занимал бы его место. Но это не мешало мечтать. Именно, мечтать. Ход войны от них мало зависит, правители редко прислушиваются к своим городам, хоть у столиц здесь шансы куда выше.       Вильгельм вышел на улицу, прихватив пальто. Ему и вправду не нравилось наблюдать, как менялся его названный брат. Но если он когда-то и был в силах что-то с этим сделать, то сейчас уже слишком поздно. Если он уже даже свой собственный город нормально защитить не может, что же остается? Ощущать свою же слабость неприятно. Он столько лет посвятил совершенствованию своих навыков, и что в итоге? Что бы сказал Старый Фриц, увидь он его сейчас. Жалкий и никому не нужный. И Берлин тут не при чем, как и не при чем правительство. Он сам стал таким. Все, что у него осталось — укрепления, что строились веками, и люди… Люди. Именно, это и есть то, для чего он всегда сражался и совершенствовался, так?.. Как он позволил себе это забыть. Самое дорогое, что у него есть — земля и люди. И не бессмысленны ли они друг без друга? Будет ли его существование тогда иметь хоть какой-то смысл?!       …       Так вот что это было. Страх. Как тогда в 1757. Тогда ему тоже было страшно. Чувство неизбежного суда преследовало его. Словно сам Бог занес над его шеей меч. Однако, он не спрячется от расправы, он готов встретить ее с распростертыми объятиями. Слишком уж долго он прожил с этим чувством, наполнявшим его душу, так почему бы не дать ему окутать его и поддаться инстинктам.       Вильгельм рассмеялся и поднял взгляд к небу.       — Und doch hast Du dich nicht verändert! Du machst dich immer noch über mich lustig, — каждое слово давалось ему с удивительной легкостью, он точно уже говорил это раньше, — damit Du weißt, dass du nicht auf mich warten wirst!

13 января 1945, 6:00

      Что ж, вот и оно, да? Ничего не будет как раньше. Ахах… Однако, прошу одного, не жалейте, что приняли такое решение. Только так мы сможем увидеть, кто из нас ошибался.