Все пройдет

«Я не жертва обстоятельств, я — результат моих решений.»

— Стивен Кови

28 января 1945, 12:04

      Славно, просто прекрасно, черт его побери, наверное, так и думало начальство. Нет они просто не думали. Если так и дальше продолжится, то ничего хорошего из этого не выйдет. Времени и ресурсов на подготовку всех задуманных укреплений категорически не хватало. Даже люди так и не поняли, что грядет, не особо охотно покидая город и окрестности. Глубокий вдох — выдох. Командование менялось слишком часто, а ресурсы из города отправлялись на фронт. Однако… Он подготовился, как мог, учитывая все обстоятельства… погодные в их числе, и даже учитывая, что затопления случались довольно часто, это действительно было очень неприятно. Прегель хоть и умный ворон, но довольно эмоциональный, что вызывает затруднения, но что уж тут поделать, подчиняется он видно только Всевышнему. Почва также промерзла и устанавливать то небольшое количество мин, которыми мы располагали было достаточно трудно. Что касается армии, то только благодаря штабу подполковника Вюрдига и партийным комитетам вроде «Прегель» из имеющегося состава частично годных военных, работников тыла и огромного количества отступающих с восточного фронта было сформировано более 10 батальонов фольксштурмов. Причем протекало все это на удивление гладко, так что Вильгельму оставалось лишь ждать хода оппонента. Все решится сейчас. Поворотный момент, ничего не скажешь. На самом деле город сам по себе является крепостью и есть довольно большая вероятность, что удар выдержать он сумеет. Да, может будет больше жертв на нашей стороне, учитывая все нереализованные планы, но такова цена за бардак в управлении. Так что боится ли он? Точно нет, исключено. Трусом он никогда не был и не будет, однако… этот трепет, предвкушение… Забавно наблюдать за собой это нетерпение, учитывая сколько раз за свою долгую жизнь он побывал в подобных ситуациях.       К нему прислушивались, когда он был столицей, даже во времена Германской империи к нему постоянно приходили самые умелые воеводы за советом. Все изменилось с новой властью. Было слишком уж очевидно, что Вильгельма и его родственников не особо любили. Это вызывало у него жалостливую улыбку, насколько все-таки они не любили все прусское, все то, что позволило им существовать как единой нации. Однако ему удалось убедить их в этот раз, и частично организацию операции по обороне Кенигсберга поручили ему. Ахах… как же все-таки абсурдно это звучит.       Касательно всего региона Восточной Пруссии, главные силы было решено увести в глубину, оставив в первой траншее лишь боевое охранение. Хорошее это было решение или нет… скорее нет, но это может иметь более долгоиграющее значение, посмотрим, как все сложится. Однако если уж советам и удастся прорваться к границе его города, дальше они не пройдут. Даже когда падут под натиском врага все его братья и сестры, пока он — Твангсте Вильгельм — жив, Кенигсберг будет стоять вечно.

…

      Но это чувство в груди… Прямо как тогда, в августе 44-го. Однако что же в этот раз? Должно быть, это лишь небольшое волнение. Да, он может позволить себе эту крошечную слабость. Ничего более, скоро его чувства придут в норму, и все встанет на свои места, как и должно, ведь от предначертанного не сбежать. Но сколько раз он уже доказывал, что что-либо предугадать сможет только тот, кто в полной мере познает себя, однако столь желанное знание по своей сути недостижимо, оттого и невозможно. Почему же тогда его организм отказывается принимать этот неоспоримый факт, Кенигсберг понять не в силах. Но разумом он осознает, что его жизнь вечна и таковой останется. Это и есть судьба. Так от чего же он хочет бежать?

…

      Ради людей и чести, своей культуры и наследия он готов с позволения судьбы и Господа Бога поставить на колени тысячи врагов или же с достоинством оставить свою жизнь.

6 апреля 1945, 17:21

      Он видел его глаза, словно лазурный омут, настолько бездушные, но пронизывающие через саму его суть. Однако все-таки страх в сердце поселяли далеко не они, а улыбка. Можно сказать хрупкая и робкая, но сродни оскалу голодного волка. Они смотрели друг на друга издалека, Кенигсберг и Минск. Вильгельм и подумать не мог, что Николай почтит его своим присутствием. Теперь он понял, почему пали его братья.       — Scheiß drauf.       — И тебе здравствуй. Уже готов сдаться, шавка немецкая? Страх быстро сменился злостью. Да как он смеет насмехаться над ним и выставлять глупцом. Пули пролетали сквозь Кенигсберг, но тот словно не замечал этого.       — Прежде чем так звать меня, вспомни Nemmersdorf, verdammter Bolschewik! Улыбка Минска сразу сменилась на недовольство и злость. Он только открыл рот, но его окликнул кто-то из солдат и кинув последний презрительный взгляд город удалился с поля боя.       Вильгельм в свою очередь ушел из-под обстрела и побежал обратно в город, чтобы доложить Отто фон Ляшу об увиденном и обговорить решение проблемы с железной дорогой, ведущей в Пиллау. «Willst du, dass ich aufgebe? Erst wenn ich sterbe.»

7 апреля 1945, 14:52

      — Scheiße!       — Wurf!       — Brauche dringend Verstärkung!       — Kein Schritt zurück!

…

      Даже несмотря на все усилия нам не удавалось отбросить их назад. Еще только второй день, а они уже устанавливают контроль над районами и улицами. И удача здесь не при чем, это все люди. Кенигсберг готов был признать, что план советов был превосходен, а коммуникация действовала на высшем уровне. А их технологическое оснащение действительно стало неожиданностью. Все же немецкий народ был не готов, это стало ясно еще пятого числа, когда лишь малая часть укреплений была установлена, а для военных было недостаточно боеприпасов. Мирные жители тоже далеко не все покинули город, их осталось около ста тысяч, и за это многие увы поплатились своими жизнями. И даже предпринятые тридцать пять контратак не смогли пробить надвигающуюся красную армию.       Неужели все кончено?              Нет, он не сдастся. До последнего вздоха он будет отстаивать свою обитель. И хоть привык он действовать по велению разума, это был тот редкий случай, когда ему был слышен лишь стук, казалось бы, давно переставшего биться сердца.

8 апреля 1945, 16:37

      Улицы города отливали багряными оттенками, а непрекращающийся свист сводил с ума и заставлял хвататься за голову в безуспешных попытках как-либо его заглушить. Справа лежит тело мальчика в ободранном костюме, видно не повезло попасть под гранату. За ним лежит парень лет 15-17 в немецкой военной форме и обугленным от взрыва лицом. На нем солдат красной армии, мужчина средних лет, однако левой половины тела словно не было. Слева на дороге еще один парень немец, однако об этом говорит лишь клочок формы в кровавом месиве. И это все лишь у одного дома на крыльце, от которого жаль ничего в итоге не осталось, все было подорвано самолетами красноармейцев. Таких сотни, тысячи, и он чувствовал каждый из них. Каждый сантиметр города, каждый человек отдавался ни то колющей болью, ни то новым ожогом на теле Вильгельма. Повсюду были пожары, люди выносили из домов вещи, мебель, пытались тушить огонь чем попало, но в конце концов запирались в подвалах и бункерах, надеясь на спасение. А те, что остались стоять на земле, в отчаянии смотрели на небо, заполненное вражескими самолетами, а опуская взгляд встречались с пулей или каким-нибудь летящим осколком. Страх, ужас и принятие окутывали их души, как матери своих детей.       Коммуникация была нарушена. От города оставалось так мало узнаваемого, что командование банально не знало, где находятся какие отряды. Это можно назвать полным крахом. Человеческие и материальные ресурсы источались настолько быстро, что казалось, словно с минуты на минуту у них уже ничего не останется. Заводы были под полным контролем советов, как и большая часть фортов со складами. Многие уже не видели смысла в битве и были сломлены, а некоторые, впервые увидев войну, хотели поскорее оставить этот город и бренный мир. Сдавшиеся в плен немцы на подконтрольных врагом территориях пытались заставить своих соотечественников сложить оружие и прекратить бессмысленные кровопролития. В то же время отступающим свои же стреляли в спину. «Kampf bis zum letzten Soldaten» уже не казалось метафорой или преувеличением. Это была жестокая реальность, где каждое слово окрашено ярко-красным цветом.       Кенигсберг все больше напоминал пустошь, свалку с множеством обломков, грязи, пыли и людских тел. Этот город не забудет всех принесенных жертв, однако долго не простит того, что с ним сделали. Вильгельм уже ничего не чувствовал, ни о чем не думал и ничего не помнил. Все, что он знал — это нескончаемый бой, чьи-то далекие крики, взрывы и запах горящей плоти. Разум был словно белая пелена, что окутывала весь город. Он был словно какой-то зверь, словно мать, защищавшая свое потомство. Вот только сам он не осознавал, что такими темпами не станет и его самого.       — Ну и как тебе все это? Взгляд Вильгельма ненадолго прояснился и он увидел перед собой потрепанную светлую фигуру, чье лицо украшала надменная ухмылка.       — А сколько было напыщенной гордости и пафоса. Где же оно все теперь? — Минск подошел ближе, не опуская оружие из рук. — Может пора все же сдаться? Даже твои люди этого просят, но ты, мразь фашистская, их даже не слышишь.       — Не дождешься, Scheißkerl! Dein Bein sollte nicht einmal hier sein!       — Да что ты.       Николай сделал резкий выпад вперед, направив оружие на голову Вильгельма, но тот успел пригнуться, пропустив пулю, и подставил подножку совету. Минск упал на землю и откатился в сторону, дабы избежать удара оппонента. Прусс на это лишь цыкнул и отбежал к телу солдата, расположившегося чуть поодаль в одной из нескольких луж, покрывавших дорогу. Погода последние несколько месяцев и правда была скверной, хотя в эту пару дней им «везло». У парня он взял нож, пистолет и гранату, все равно они ему более не нужны. Сзади послышался голос белоруса и пуля пролетела сквозь ногу Вильгельма, отчего тот резко отпрянул в сторону. Он взял гранату и запустил в облако пыли, откуда ранее доносилась еле-слышная речь Минска.       — Мимо, — тихо произнес голос из-за спины и уже в следующий момент все, что чувствовал немец — это резкая боль и теплота стекающей крови. Он живо обернулся и провел ножом по лицу советского города. Тот от неожиданности сделал пару шагов назад, а когда снова открыл глаза, противника и след простыл.       — Вот ведь…

9 апреля 1945, 15:49

      Взрывы, гул, выстрелы и свист… казалось, к этому невозможно привыкнуть. Однако не только это вызывало у немцев отчаяние, но и тысячи, десятки тысяч солдат, навечно оставшиеся лежать на сырой земле города-крепости, за который они так упорно бились, и давящие со всех сторон красноармейцы. Хотя все уже второй по счету день понимали, что все кончено, никто не мог отступить. А что же касается тех, кто был рожден в Кенигсберге, те сражались особенно яростно, до последней капли крови, до последнего вздоха, проводя контратаку за контратакой. Жаль все тщетно. Оставалось лишь ждать указа командования.

…

      Из-под обломков видна прядь грязно-пшеничного цвета волос и клочок формы, запачканной ни то в грязи, ни то в чьей-то крови. Оттуда же доносились обрывистые вдохи и выдохи, кашель и шуршание. Как бы Вильгельм не пытался, ему не хватало сил выбраться из своеобразного заточения. Ноги придавило достаточно большими обломками, давая о себе знать ужасной болью, разносившейся по всему телу. Все, что он видел — лишь беспросветная тьма. Никогда до этого момента Кенигсбергу не хотелось провалиться сквозь землю и никогда не возвращаться.       — Unse Vader in'n Himmel.        Laat hilligt warrn dien Nomen.        Laat komen dien Riek.        Laat warrn dienen Willen, so as in'n Himmel, so ok op de Eerd. Прозвучал болезненный кашель, но город продолжил медленно и еле-слышно читать молитву, в слепой надежде, что тот, кому она направлена, услышит ее.       — Uns dääglich Broot giff uns vundaag.        Un vergiff uns unse Schuld, as wi de vergeven doot, de an uns schüllig sünd.        Un laat uns nich versöcht warrn.        Maak du uns loos un frie vun dat Böse.        Denn dien is dat Riek un de Kraft un de Herrlichkeit in Ewigkeit. Был слышен слабый выдох, одновременно наполненный печалью и теплотой, свободой и глубочайшей тоской. Руки Вильгельма за это время стали холодными, словно лед, и с последним ударом сердца он произнес лишь одно слово:       — Amen…

…

      С 6 по 9 апреля погода стояла солнечной, без облаков и дождя, что позволило красноармейской авиации совершить более четырнадцати тысяч вылетов, показывая абсолютное превосходство в воздухе.       10 апреля в районе часа ночи по местному времени Отто фон Ляшем была объявлена капитуляция города. Немцы потеряли всю свою более чем 100-тысячную армию, из которых погибло около сорока тысяч, остальные взяты пленными. Среди мирного населения жертв насчитывалось около десяти тысяч. Среди советских военных погибло более девяти тысяч человек и более тридцати были ранены.       Мнения многих расходятся, кто-то называет это событие великой трагедией, а кто-то большим успехом, счастьем и проявлением истинного героизма и смекалки. Однако любому стоит помнить, что это важнейший урок, из которого каждый волен вынести мораль и придерживаться ее до конца.

Никто не забыт, ничто не забыто.