Наша тропа к подземелью Счастия!

Проснись, дитя греха. Судьба твоя предрешена.

      Комнатку обширных размеров озарил свет солнечных лучей, а светлы зайцы стали прыгать с одной вещицы на другую. О, куда эти сорванцы только не забирались! То совместно бегали по деревянному полу, то один как рванет, как засуетится, развеселившись, вскочит на ножку стула, да побежит ввысь, добравшись аж до спинки стула, откуда, ожидаючи, стал глядеть на своего собратца с немым «а ты, можешь ли ты так?». Удивился второй сорванец, да решил тоже проявить свое умение! Взобрался он ещё выше своего собратца. Казалось, желал он прибежать к нему, но «стул» всё не заканчивался, отчего так высоко? Тогда посланник света и увидал себя впервой, растерялся, да стал кружиться и метаться, стараясь убрать незнакомца с глаз долой!       — Ммгх, — Девица, спящая на бесподобной кровати цвета пурпура, пощурится да злобно клацнет своими маленькими зубками, — Да скрой, скрой же уже завесу, глупа-глупа старуха! Не вишь доколь я сплю, сплю?!       — Миледи, погодьте-ж, погодьте-ж! Не уж то вы не слыхивали от графа? Граф велел… — Но не успела и закончить своих речей встревоженная прислуга, как её прервет резкий детский глас:       — Папенька? Что папенька сказывал? — Сорвавшись со своей мягкой воздушной постельки, девчонка, вся во внимании, уставилась на свою горничную, — Не молчи, не молчи глупа дура, врешь ты мне, поди украла чего?! — Оглядывая комнатушку взором, наследница стала выглядеть злее былого.       — Нет-нет, Боже! Чтобы я да покуситься на самого графа?! Пощади! — Сложив руки вместе в благословении Всевышнего, стара дева сомкнет очи, а когда разомкнет, то не заметит пред собой девицы, знатно перепугается, но, оглядевшись по сторонам, найдет свою госпожу, сидящей за туалетным столиком. Занавесы уж были прикрыты, когда-ж она всё успевала?       — Дура! Подойди и сказывай, пока я не передумала! Нет у меня к тебе доверия, прошлая тож умела красиво улыбаться, да что-ж в итоге?! — Огрызнувшись, девчонка уставилась в зеркальце, да тяжело выдохнула.        В отражении она видела себя. Юна дева, нет, девица. Годов-то ей было не столь много, двенадцать всего. Кудрявы и лохматы, в некоторых местах полностью запутанны, волосы тянулись вплоть до узкой талии. Цвет их был рыжим с неким отливом солнечных тонов, отец девицы всегда говорил «Как у маменьки твоей». Миловидное личико: притягательная форма, негустые опрятные бровки, длинные реснички, а глаза? Глаза были неземные, ещё с самого рождения все ахали: пурпурны радужки! Не колдовство ли? Крошечный носик, тонкие губки и овальный подбородок. На «ведьмочке» были белоснежные спальны одеяния, скрывающие ее хрупкое и худощавое тельце. На ногах уж были надеты гольфики, а на конце болтались туфельки. Кажись, девчонка уже была вся во внимании, стоило лишь упомянуть её папашу.       Зеркало показывало и простор комнаты. Слева располагалась та самая неземная кроватка, на которой явно снятся лишь прекрасные сны, близ неё — тумба с настольными часами. По сказам отца, эти часы были подарком от соседнего поселения. В том месте процветает рукоделие и мастерство, а какие узоры они способны вытворять на поделках — нужно лишь смотреть! Стрелки часов необычные: первая с заострённым месяцем на конце, вторая же с подобием солнца. Деревянная поверхность конструкции исписана различными символами, там нередко можно увидеть и зарисовки тех же звёзд, что в ночном небе мерцают. Несомненно, любой мастер бы гордился этой работой.       Но что же касалось самой тумбы? В ней было два ящичка, в первом можно было сыскать всё для прихорашивания пред выходом в люди. А раньше там была ещё одна ценная вещь, которую девушка тайно убирала в онный. Ее игрушка. Сшита она была матерью, столь милый и белоснежный зайчик. Что ныне был украден. Не зазря горничной малышка не доверяла: прошлая прислуга обошлась с ней жестоко. Отобрала единственную память о покойной матушке. Во втором — личные вещи, наподобие сменного белья. Здесь не сыщешь ничего интересного. В лучших традициях, с другой стороны кровати имелся ночник, а в месте схода с постели лежал коврик из пушнины. Напротив кровати расположено окно с диковинными занавесками. Ещё с детства у наследницы зародилась привычка сидеть на нем, да, обнимая свою милую игрушку, смотреть на просторы переулков. Где-то кто-то трудился, а где-то детвора поясничала.       Отходя от окошка, можно отыскать обычный столик, за которым малышка познавала грамотность и иные учения. На удивление, таланту ей не занимать и самую базу она осваивала проще простого. Близ к выходу был шкаф, большой шкаф, с нарядами, схожими в своей цветовой гамме. Дорогущие и цепляющие глаз. Там и бальные, и повседневные, и для важных встреч. Ищи не наищешься: шапочки, что дева не любила носить, что колготы, что туфли да обувка разная. Каждая девушка мечтала бы о таком наборе.        А вот у малышки было лишь два желания. Первое, так это забраться так высоко, чтоб облака были над головой, да взором объять лесной простор. Наверняка, она бы увидела и своих соседей! Да, жители других поселений. Как они живут? Что они едят? Что они носят? А игрушки, игрушки у них есть? Да такие, чтоб глаза разбегались при выборе! Ну, а второе желание, девчонка уже испробовала на себе.       — Не такая да одежды не те, противные. Вот, представляешь? А ведь мы все так похожи, а они за глаза мои зацепились, да за ткань дорогую. Правильно папенька говорил, не нужно во двор выбегать, от крестьянских беды одни, — Топнув ножкой, туфля слетит и откатиться к стене, заставив прислугу охнуть.       — Эмилия, нам следует поторопиться. Граф ожидает, пора бы привести тебя в порядок, — Беря все необходимое, горничная станет заботливо приводить волосы миледи в порядок.       — Не называй меня именем, тебе не положено, — потянув свои одеяния, да выпрямив те, Эмилия наконец приняла сидячее положение.       Скука смертная! Каждый раз сидеть ровно, ничего не делать, да смотреть в зеркальце, в котором твоя неопрятность становится красой! А может, она не хотела этого? Вон, взгляните-ж на улицу! Дети нисших сословий бегают не то, что неопрятные, так в старых и, бывало, изорванные одеяниях. Но зато они такие счастливые, да матери их живы, заботятся, не дают в обиду. А что она? Одна-одинешенька, ни братцев ни сестер, день ото дня предоставлена самой себе. Никакие горничные не станут ей милы, никакие! А кровны узы? Папенька был столь мил и заботлив, однако его нет рядом, нет и нет, да она опять одна, чахнет, подобно вянущей розе.       — Папенька мне говорил, что я стану взрослой, да, я вырасту, вырасту и будет тяжело, ох, тяжело. Выйду замуж, выйду, а дальше что? По любви? По принуждению? А потом такая ответственность, не могу я так, не могу. Не хочу взрослеть! — На глазах девушки навернулись хрустальные слезы, закрыв лицо руками, та поддастся эмоциям.       — О, юная дева, полно, полно слезы лить! Умна ты, умней и меня и всех своих годов! Не думай же, не думай о участи своей, дитя: когда время придет, готова ты будешь, и суженный твой будет готов, благополучна участь твоя и милостива Судьба-хозяйка!       — Довольно! — Смахнув слезы, да ударив руками этими же о столик, сквозь зеркало уставилась «ведьмочка» на прислугу, — Папенька меня ждёт, а ты тут пляшешь, не шут же ты! Поди к графу, да сказывай: дочь его сию минуту явится, — Решительно выдвинувшись к шкафу, та распахнёт его дверцы да вытянет первое платьице, что попалось на глаза. Было оно цвета фиолетового, с выемкой кружевной, что на шее облегала плотно. Прижав одеяние к себе, девчонка с некой укоризненностью кинет взор на горничную, что с тревогой подала глас:       — Но мила, мила дева, что же вы, что? Моя это забота, чтоб я да бросила вас?       — Твоя забота? Послушайся, аль хуже будет! Волосы расчесаны, платье выбрано, и без тебя я перед папенькой буду красива, и без тебя! Поди, поди, поди! Пока я дворецкого не позвала, он то тебя.! — Лишь пригрозила Эмилия, как стара дама выбежала из покоев. Хорошо. Ныне девушка могла привести себя в порядок, да явится в зал к отцу. Их встречи всегда состоялись там, наверняка сегодняшняя будет самой незабываемой.

Ведь близится твой день рождения.

      Звонкие каблучки весело цокали по лестничному пролету. То была решительная девушка, спешащая к своему отцу столь сильно, что даже придерживала поддон платья, не желая волочить его по полу. Мужчина, одетый в дорогие одеяния цвета красного, поднял свой взор к приближающемуся звуку. На лице его отразилась доброжелательная и кроткая улыбка. Протянув одну руку, когда фигура приблизится достаточно близко, тот даст своей кровинушке возможность обнять его, да сам похлопает голубушку по спине, мягко поглаживая после её кудрявы волосы.       Уж с этой картины видна была разница великая меж графом и его наследием. Дочерь его в матушку покойную пошла, лишь при сравнении всё ясно становится. Господином он был высоким, шесть футов ростом, молодым. Статный и улыбчивый, любящий роскошь и владеющий лидерскими качествами. Средней длины каштановые волосы были опрятно зачесаны к левому боку, лишь пара прядей, спадающих на лоб, придавали этому образу дерзости. Янтарные глаза, подобные змеиным, но без столь резких зрачков, всегда хитро глядели на людей. Загадочности образу придавала улыбка, выдающая небольшой факт о графе: у него были клыки. С таким шутки будут плохи.       А что же Эмилия? Не было у неё ни прямых волос, ни янтарных глаз, ни, к тому же, любви к красному цвету. Девочка имела худощавое телосложение, когда её отец имел гибкое и спортивное тело. А матерь её покойная? Матушка была небольшого роста, опрятная блондинка, умная и добродушная с любовью к цветам. Сирень. Ныне эти цветы можно увидеть посаженными в графском саду. И пусть всё это малышка знала по сказаниям отца, ведь матушка покинула этот мир при рождении дочери, знания о своей матери грели душу. Покуда рыжеволоска нежилась в объятиях с самым родным человеком на этой земле да витала в облаках, граф холодно перевёл взор на прислугу, а так же, показав жест свободной рукой, дождался, пока в зале этом он останется один на один со своей дочерью. Мягкий голос начал приятную беседу:       — Дивные ль сны видела ты сегодня, Эмилия?       — Да, папенька, самые дивные сновидения являлись мне! В одном из них я примеряла новое платьице, а в следующем танцевала в нём же, представляешь ли?       — Вижу, вижу вещие сны видывала ты, — Хмыкнув, молодой граф взял свою дочерь за её нежную кисть, да повел в круг зала, освещаемый яркими лучами солнца, что ныне были желанны, а не противны при пробуждении, — Близится твой день рождения, а это значит, что пора сыскать подарок, что будет люб тебе и только тебе, — Точно отчеканил граф, как и в былые времена.       — Не уж то, батенька, опять вы заняты будете? Что же мне сказывать гостям, гости-то будут ждать и вашего визита, и я, я тоже желаю видеть вас в этот день! — Капризно провозгласила дева, сжимая кулачки, когда рука мужчины приблизится к её рту да прижмет указательный палец к губам. Из уст графа вылетит протяжное «Тс-ссс», от которого Эмилия тотчас утихнет, не в праве перечить она была, не в праве.       — У отца твоего важные дела, важнее не бывает, — Оглядевшись по сторонам, господин уберет свою кисть за спину, да наклонит голову вбок, — Не могу обещаний я давать, доколе не явлюсь я, ты слёзы прольешь в ожидании напрасно, — Помолчав некоторые секунды, граф продолжил, — Хочешь ли знать, что творится в мире этом, за нашим поселением?       — Хочу, хочу, прошу, скажи мне, расскажи всё! Что, что там происходит?       — Любопытность матери, — С притягательной улыбкой выдал хитрец да любяще погладил дочерь по головушке, после чего вновь хватил нежную кисть девицы да медленно повел с центра зала к выходу из помещения, — Уж везде говор людской льётся: Богиня идёт.       — Богиня?! — Потеряв дар речи, любопытная девица распахнула очи и уставилась на своего отче.       — Богиня Счастия, та даровала нашим соседям всё, о чём они просили, да не проронила и слова. И ныне просить её буду я визита на твой день, коль всё благополучно сложится, — Распахнув двери, он ещё шире улыбнулся да махнул рукой лакею, ожидающему графскую семью, что по традиции за день до дня рождения наследницы отправлялась в путь за желанным подарком. Но сейчас так тяжело было представить, что же Эмилии избрать. Может, сама Богиня и есть её подарок? И ничто за пределами их имения ей не будет мило, подобно прошлому разу, когда девушка избрала для себя то самое платье, в котором она была сегодня.       Путь предстоял не столь долгим, однако за эти полчаса дама успела погрузится в царство Морфея. И то, что встретило её в сновидениях, повергло деву в шок. Если ранее сны были банальны да ожидаемы, ныне она увидела нечто необычное.        Чьи-то руки, что белоснежны были, вращали в руке странную диковинку. Образ стал медленно проявляться, и, сквозь мутное представление одежд, руки близились всё выше и выше, пока не явится нижняя часть лица. Губы, пышны губы — вот то, что приковало внимание Эмилии во сне. Небольшой предмет, что был в руке, откроется, да, покрутив онный, изнутри покажется странный объект, алый, столь яркий, что смотреть было больно. Проведя неизвестным объектом по устам, те становились такого же цвета. В конце алые губы станут «бантиком», да, расплывутся в мягкой улыбке. И лишь прошла секунда, как улыбка стала шире, оголяя рот, полный заостренных клыков. И, в момент, когда пасть неизвестной распахнется в стремлении проглотить наследницу, та пробудится ото сна вся в холодном поту.        Столь сильно на неё влияло сновидение, что даже граф поинтересуется, всё ли у девы в порядке. Эмилия отмахнется дурным сном, но что же это было? Глядя на мелькающие просторы переулков, быстро меняющих друг друга, мысли наследницы всю оставшуюся дорогу будут заполнены бессмысленным сном.       — Вот мы и прибыли, — Выводя девушку из собственных туманных мыслей, молодой граф поможет выбраться даме из конного экипажа, да поведет к лавкам торговцев, — Господа, — Обращаясь к торговцем, он завлечет внимание онных. Все тотчас принялись милостиво приветствовать графа и дочерь его, — Надеюсь, к визиту всё было подготовлено?       — Конечно, ваше сиятельство, конечно! Вы только поглядите, какие дорогие платья были завезены мною-с из соседнего поселения. Сшиты они были лучшими рукодельницами, знали ли вы… — И начали одни торговцы перекликивать других, желая привлечь внимание не столь будущей графини, сколь самого графа. Эмилия даже глазом не повела ни на роскошные платья, ни на убранства, что милы любой девице. И ни один из них не мог предоставить чего-то дельного! Даже игрушки и те были неприятны взгляду. Хотя, подождите-ка. Что это за дама в балахоне, что стала складывать свой товар средь дня?       — Стой! Ты, — похлопав в ладоши, гул торговцев медленно стал стихать, и их внимание, как и внимание молодого графа стало приковано к происходящему моменту. Некоторые зашептались: не видывали они здесь раньше таковой. Чужая она.       — Да? — Мягко переводя взгляд от большого мешка со сложенными товарами на «ведьмочку», диво открылось вниманию Эмилии. Глаза, её глаза розовые! Но почему никто не ахает? Не уж то они не видят этого? Сглотнув, наследница не отступила, да резво выдала на одном дыхании, покуда сердце её забилось сильнее, — Покажи мне это!       — Как скажете, — Поднявшись со своего места, да дав понять, что девушкой неместная была достаточно высокой, в руке был тот товар, который Эмилия как раз успела увидеть.       Игрушка шута. Забавная такая, отличалась она от привычных здесь безделушек. Одеяния шута были черны, как ночь. Круглое лицо было бело, как луна.Глаза его сияли голубым, как чисто небо. У шута не было ни ног ни рук: ткань шла подобно мантии, а внутри была розова, точь как бубенцы на колпаке. И здесь уж начались более ярые обсуждения со стороны торговцев да проходящих мимо жителей, а так же ребятишек, что прятались за постройками, лишь бы увидеть в своем дивном поселении выход наследницы в люди.       Недолго думая, девушка развернется к своему отцу да произнесет кротко «Это мой подарок».       — Ваше сиятельство, эта игрушка она!..       — Она страшна!       — Ужасна, кто же её сотворил? Вы же не станете…       — Господа, у вас есть сомнения в выборе наследницы? Попрошу написать это на листке, покуда грамотность познаете, — Подойдя к своей дочери, тяжелая рука падет на плечо онной, — Какова цена, мадам?       — Я сжечь его хотела, бесполезна вещица: не явились за нею. Но раз необходим он, прошу, берите, коль не боитесь.       — Не боюсь! — Уверенно воскликнула Эмилия да потянулась к шуту. И, в тот момент, как та взяла игрушку, мимолетно взгляд мелькнул её по лицу, скрываемым деталью балахона. И очи её распахнулись, но не в силах она была закончить действие столь бестактно. Алые губы. Красны, не у кого таких нет, разве что у девы в её снах.       — Славный выбор. И ныне, нам пора возвращаться. Господа, миледи, — Окинув взором всех торговцев, включая и неизвестную, граф поведет дочерь к экипажу. Щурясь от странной паники внутри, девочка прижмет шута к себе близ. Когда она станет садится на свое место, то метнет свой взор на торговую площадь: на месте, где раньше сидела дама в балахоне, никого не было.

А с ним и день кончины.

      Эмилия долго не выходила из комнаты. Теперь у неё есть новый друг. Она не знала как его назвать. Разве шутов принято звать по имени? Пусть будет «Шут»! И долго думать не надо, какие чудесные представления он мог давать! Столь необычный, цепляющий глаз. Но в то же время почему-то отталкивающий тех торговцев. Отчего так? Он ведь никому ничего не сделал. Это ведь простая игрушка. И черный цвет не всегда был признаком ужасающего. Это люди выдумали себе опасность пред ним. Ведь такая игрушка могла понравится каждому.       — Вот увидишь, Богиня Счастия посмотрит на тебя и дарует мне желание! А я разделю его с тобой. Она точно знает, что нам нужно! Верно? — Склонившись над игрушкой, дева всхлипнет. Чем же она занималась? Болтала с неживым предметом, представляя, что та понимает и слышит её, что за сюр. Ох, как бы желала она о друге, с которым смогла бы увидеть Богиню вместе! Ведь увидеть Божество — это знак свыше, верно? И так она уснула при свете ночника, прижимая к себе Шута.        Утро началось на той же ноте. Но ныне ослепительные зайчики не стали причиной плохого настроения. Они стали признаком начала этого чудесного дня. Лишь стоило горничной открыть занавесы, как Эмилия, разомкнув очи, соскочит с кровати.       — Ох, Божечки, уже утрице? Этот день пришел! Папенька сказывал, что родилась я этого дня в шесть вечера ровно, пусть пир будет раньше, но как волнительно! Держи меня на ногах, так, сегодня я надену самое лучшее платье, чтоб маменька увидела меня и возрадовалась, такое, чтоб папенька явился на празднование, чтоб всех затмило моей красой! — Радостно прыгнув на стулик возле туалетного столика, будущая графиня уверенно станет глядеть в зеркало, явно не слыша ни единого слова, что гласила прислуга.       В отражении всё еще она, всё та же девушка, что в этот день станет старше и ближе к своему светлому счастью. Это не могло ни радовать: оттого старая леди лишь издаст смешок, да станет бережно обращаться с волосами, приводя их в порядок, да, к тому же, делая ей кудрявую прическу, да вплетая в некоторые пряди цветочки сирени, чтобы гости сразу видывали, кто на празднике именинница. Долго выбирался наряд для этого дня дамой: если раньше она надевала платье, что избрала в качестве подарка, то сейчас пора выбирать из тех, что у неё имелись. Одно недостаточно яркое, другое слишком тусклое, третье слишком коротко, четвёртое «не то». Туфли то малы, то «безвкусица». Убитые часы привели к результату, достойному наследия графа:       — Идеально, — Провозгласила дама, одетая в пышное платьице. Вся её одежда сиренева, она сама была подобно цветам, вплетенных в её волосы, — Ну что же ты стоишь, торжество начинается! — И, смотря на то, как пред ней распахнулись двери, Эмилия двинулась к месту пира.       Прислуга ожидала лишь её присутствия, и лишь тогда, когда всё было подготовлено, в помещение стали запускать почетных гостей семейства, что также явились в этот важный день на визит. И средь эту толпу она увидела его. Папеньку. Охнув от счастия, да не в силах сдержать себя, девочка отвела взор в сторону, скрывая уста свои, искривленные улыбкой. Не положено, не положено! И, когда же глаза свои подняла, она увидела её. Богиня. Так это правда? Неужели отче смог привести на именины дочери своей Божество? В момент, как в зал вошла Она, все умолкли резво. Лик её был статен, а походка тверда. Волосы девы были завиты, длинны и уходили ниц вплоть до коленей, цвет их был бел. И платье её, длинно платье, волочилось по полу, да не пачкалось, не рвалось и не становилось мрачнее. Носила она корсет, темный корсет, но даже он не привлекал столь огромного внимания, как очи её. Черны глаза Богини и холодны, как лёд. Получится ли заполучить милость её простому смертному?       С каждым клацаньем каблуков по полу, сердечко начинало трепыхаться. Не то ли смерть к ней идет, отчего столь жестокий и бесчувственный взгляд ловила она на себе от Всевышней? Отчего ли гости умолкли, от вида ли графа, иль от женщины, что вёл он под руку? Уступая Богине место в центре стола, напротив Эмилии, сам граф подсядет близ к своей дочери. Уж вскоре напряженная тишина прервется светскими беседами, хоть многие и тайно пытались разузнать хоть что-нибудь о статной гостье, что сидела на месте самого графа. Как много однотипных тостов прозвучало ныне. И «осень — чудесное время года для рождения», и " счастие придет в ваш дом», а толку-то? Приятная грусть затянула Эмилию в объятия, пока вспоминала она былые дни. Бокалы пустели, гости пьянели, а в сознании бардак. И отчего же все так веселы? Почему ей самой не весело?       Кидая взгляды на знакомых папаши, Эмилия резко встретится взором с Богиней и содрогнется. Она так серьезна, сидит и не шелохнется, к еде и алкоголю не прикоснется и гласу не подаст. Не уж то ей был противно торжество? Стремясь угодить всем и сразу, рыжеволосая решит перейти от бессмысленных диалогов к действу. Подношения. И прямь, давно пора. И чем её только не осыпали: браслеты, ожерелья, дорогие ткани, фасоны платьев, всё, как всегда. И лишь тогда, когда очередь дойдет до дамы напротив неё, дева поюнее, заметя бездействие, скажет:       — А каков ваш дар? — И с каждым звуком слова становились всё неувереннее и тише. Стоило ли вообще ей обращаться к Богине?       — Подношение придется избрать тебе, наследница, — Выдал граф, да сложил руки в замок, глядя на красавицу в белых одеяниях       — Подарок должен быть достоин графской наследницы, — провозгласил один из гостей       — Да, такой, что смог бы оберегать от невзгод погоды!       — Что дал благословение от бедствий       — И тот, кто стал бы близок мне, как я сама — Чтобы услыхали все, Эмилии даже пришлось встать. Изречение резво пролетело по помещению, после чего та с надеждой уставилась на гостью. Богиня медленно поднялась со своего места, да, кивнув головой в знак благодати, двинулась к выходу из зала. Не уж то Богиня не застанет шесть вечера? Нет, как же так?       — Куда же она, куда? — Скрипнув зубами, дева, подхватив поддон платья, поспешит вслед за ней. По пути девушка обронит свою новую игрушку, Шута. Нагнав Богиню Счастия в моменте, когда та отворяла двери, Эмилия остановится, не ожидая увидеть свой подарок прямо здесь и сейчас. И пусть Богиня обернулась на приближающийся шум, но с неподдельным интересом она смотрела куда-то за рыжеволосую даму.       Опираясь на ту самую открытую дверцу, на полу лежал человек. А человек ли? То была девочка примерно её возраста, не выглядела она ни живой ни мертвой, будто спит: глаза сомкнуты. Волосы её цвета летней травы, длинны, прямо как у Богини, но вовсе не вьются. Позади виднелся огромный бант, розовый бант. На передних прядях была заколка, заколка с круглым розоватым объектом, напоминающий драгоценный камень, он так же слегка поблескивал. Кожа её белоснежна, белый, этот цвет так часто преследует ныне дочерь графа. Уши, уши не были людскими. Они были заостренные, как в сказаниях о человекоподобных, Эмилия не помнила, как зовут этих существ. Но то, что привлекло её внимание, так это одеяния. Они не были таковыми, которые она привыкла видеть, но они были ей знакомы. Это был чёрный балахон, скрывающий всё хрупкое тельце. А на шее было странное украшение, чем-то напоминающее нашейник, но яркий, точь розовый, как и бант.       — О Богиня, — пав на колени, по лицу девы станут скатываться хрустальны слезы, — Не может быть, не может, не уж то предо мной спящий ангел во плоти? — Но Богиня не остановила шагу. Она просто ушла. Столь неожиданно, как и появилась. А изумленная толпа уж скрыла вид на простор улицы. Казалось, в этот момент, для всех, кроме Эмилии, время шло своим чередом и даже быстрее. Эти эмоции нельзя передать словами. Ведь вместе с желанием будущей графини, они исполнили и своё. Такой грязный ход вышел им боком. Буквально сейчас. Где-то с окрестностей, близ дома графа, раздастся громкий возглас:       — Всё так, как сказывалось! Семейство графа восемнадцатого селенья спасенье наше себе присвоило! Постоим за милость нашей Богини, за наше Счастие! — То были возгласы жителей других поселений.        И в тот момент, ни для кого не было важно то, чьи губы пустили слух этот, о мнимой жажде иметь большую благодать, чем пожелали остальные. И пусть это и были простые смертные, и без орудий могущих, и без брони непробиваемой, графский дом не был готов к нападению сразу со всех сторон. Людские грехи в их проявлении очень податливы. Стоит лишь зажечь и случайно обронить спичку, как пламя кровавого побоища вспыхнет.       И здесь не выжил никто. Ни граф, что всеми силами стремился спасти себя и свою дочь, утопающую в слезах ужаса. Ни гости, для которых было честью задерживать людей, которым раньше они улыбались в лицо. Ни само поселение. Оно было разорено, а жителей обрекли меткой предателей и под этим же предлогом убивали без разбору. В конечном итоге их жадность стала столь велика, что одного лишь восемнадцатого селения не было достаточно. Каждый хотел присвоить себе звание обладателя благодати Богини, они переключались друг на друга. Отсюда живыми вышли единицы. Победители и беглецы. Первым даровалась возможность уберечь завещанное Богиней в собственном поселении и воссоздать ей культ, культ, верный только ей и полагающийся на милость той, вторые, те, кому улыбнулась удача, либо обосновали небольшие поселения ещё дальше от тех, что были им родными, либо пропадали без вести. Понятие соседи быстро угасло. Встретить чужого могло означать начало кровопролитий.       Судьба Эмилии оборвалась, так и не завершившись её днём рождением. Она умерла ровно за минуту до шести вечера, её хрупкие кости не смогли противостоять взмаху меча. И тело её затерялось средь рухнувшего от разрушений и времени собственного имения. Но за Шутом рано или поздно должен был кто-то явится.