Если не закрыть вовремя глаза

Себе Рокэ мог в этом признаться: сам виноват. Что доверился, что позволил себе позабыть о проклятье и мечтать о чём-то большем, что подумал, будто и у него в жизни может, наконец, оказаться что-то чистое и светлое. Русые взъерошенные волосы, пылкие серые глаза, яростно-стыдливый румянец — ну какой из него вепрь, так, вепрёнок, который читался как открытая книга и всё равно изумлял, раз за разом. Тем, как на ровном месте впутывался в неприятности и вскидывался на любую помощь, а потом сидел прямо на ковре и, прикрыв глаза, мечтательно улыбался, покачиваясь в такт кэналлийским песням, будто что-то понимал. Тем, как кричал о ненависти, а потом, весь пропахший порохом, смотрел так, будто весь мир для него сошёлся в нём, в Рокэ. Стоило тогда сделать ещё шаг, опутать чуть крепче — и Дик бы уже ни за что не сбежал. Отступил. Подумал, что время ещё будет, что надо привязать к себе ещё чуть сильнее, что хочется чего-то большего, чем прорвавшаяся на войне искренность. Дождался. Можно было бы прижать его к столу, услышать привычное «да как вы смеете!», чтобы ответить не менее привычным, но впервые надрывным «я смею всё!» и сцеловать с губ кэналлийские сладости, которые повадилась готовить Кончита, чтобы порадовать молодого дора. Теперь это так и останется ещё одной несбыточной фантазией. И даже не было обидно, что Ричард сдался Штанцлеру, чтоб его кошки драли, и поддался ереси про спасение Людей Чести — где они были, когда потерянный лихорадочный Дик стоял на пустой площади в Фабианов День? — Леворукий с ними со всеми. Было искренне жаль, что Рокэ не увидит, как Дик вырастет: как вымахает на две головы выше, как раздастся в плечах, как взгляд его обретёт уверенность и стойкость настоящего Повелителя Скал. Жаль, что Рокэ уже не почувствует, какого это, смотреть на него снизу вверх, позволить с лёгкостью взвалить на плечо и лежать под ним распятым, когда Дик одной ладонью смог бы удержать оба запястья, да так, что не вырваться — и совсем не хочется этого делать. К кошкам Талиг и Излом, всего раз, один только раз, неужели нельзя было пожелать себе чуточку счастья? Счастья, которое разбилось, когда Ричард вернулся от Штанцлера, рассеянно прокручивая новый перстень, а теперь возился с вином так неловко, что с кем угодно другим ни за что бы не сработало. — Юноша, это вино не станет крепче от того, что вы его гипнотизируете. Вздрогнул и, наконец, соизволил отдать бокал, а сам забился в кресло и принялся крутить свой, даже не делая вид, что собирается отпить. А ведь Рокэ много раз представлял себе этот момент, и, поддавшись слабости, малодушно позволял себе поверить, что Дик упадёт на колени и во всём признается — или, от отчаяния, выпьет яд первым (Рокэ бы ему, конечно, не позволил этого сделать, но всё-таки). Вместо этого Дик полностью ушёл в себя и, очевидно, игнорировал все пространные рассуждения. Смысла продолжать это никому не нужное представление не было, и Рокэ практически залпом осушил бокал, прекратив отдалять неизбежное. — Юноша. Окделл! — Монсеньор? — Ричард встрепенулся, но Рокэ лишь горько усмехнулся на пропадавшие втуне актёрские способности. Дик всегда сбивался на «эра», когда нервничал или уходил в себя, монсеньор — это засада и ожидание удавшегося покушения. Ну хоть чему-то он смог его научить, может, ещё пригодится. Рокэ, впрочем, тоже больше никогда себя не отпустит, хватит. — Вон. — Что-то случи… — Вон отсюда, немедленно. Не выходить из комнаты до моего прямого приказа. Сколько недоумения в глазах, неужели и правда рассчитывал насладиться зрелищем поверженного врага? — Вы ещё тут, юноша? — Слушаю монсеньора, — выдохнул Ричард, отставил так и нетронутый бокал, коротко поклонился и тихо закрыл за собой дверь, в которую сразу же следом полетела вся бутылка. Леворукий и все его закатные твари, больше никогда. Больше ни к кому. Рокэ прикончил целую бутылку нетронутой «крови», препарируя каждое мгновение, проведённое с Диком, чтобы выжечь их из себя, вытравить, как заразу, как яд, что тёк сейчас по его венам. К слову о яде — как бы ни хотелось достать ещё одну бутылку, стоило позаботиться о себе и последствиях отравления. То, что яд не мог его убить, не отменяло «приятных» часов под его действием. Пока онемение не дошло до рук, нужно было… Рокэ замер посреди кабинета и прислушался к себе, насильно отгоняя лёгкий морок «крови». Он чувствовал себя как человек, который не спал сутки и вместо ужина (и обеда с завтраком, если на то пошло) выбрал вино — и никаких признаков отравления. Либо Штанцлер раздобыл какой-то неизвестный ему яд, либо… Дик допивал вино — явно не первый бокал «слёз», судя по бутылке, — когда Рокэ ворвался в его комнату и оценил обстановку. Юноша тут же вскочил, ожидая не то объяснений, не то приказаний, но Рокэ лишь вырвал у него из рук бокал и допил в два больших глотка. — Эр Рокэ, вы в порядке? — Вашими молитвами, Окделл. Перстень, живо. Дик настороженно посмотрел из-под чёлки, но всё же медленно стянул фамильный перстень. — Очень смешно. Тот, что дал вам Штанцлер. Взгляд Ричарда был совсем нечитаем, но он, как ни странно, обошёлся без возмущённых риторических вопросов, покорно протянув чужой перстень. Как Рокэ и опасался, тот уже был пуст, и стоило огромных усилий не встряхнуть как следует безмозглого мальчишку. Явившийся на зов Хуан посмотрел с вежливым недоумением, но спорить с соберано благоразумно не решился, утащив за собой «дора Рикардо». Заковать бы этого дора в цепи, чтобы физически не мог отойти дальше двух шагов — и то ведь ухитрится во что-то вляпаться. Вино неприятно горчило — не лучший год урожая, — но яд всё равно не чувствовался. Рокэ на всякий случай отпил из бутылки, а потом и лизнул полый тайник — ни следа. Не мог же Штанцлер и в самом деле отдать Дику пустое кольцо? Разве что свести Рокэ с ума от бесплодных догадок. Или всё-таки новый яд? Ричард после насильственного промывания желудка вернулся весь мокрый, взъерошенный и до невозможности обиженный. — Да как вы посмели? Вы и правда думали, что я хочу вас отравить? Что я нарушу данную вам клятву? Для чего вы вообще возились со мной, если всё это время ждали удара в спину? И то, как вы на меня смотрели, — и всё равно думали, что я попытаюсь вас убить? Тем более так подло и недостойно? Казалось, будто сам особняк гудел в такт его возмущению, а Рокэ вдруг осознал, что это первое совершенно искреннее «как вы смеете» из уст Дика. Там, в Варасте, с ним был Дик. Их редкими вечерами с вином и гитарой у его ног сидел Дик. Пойманный на дуэли с Колиньяром и тут же неудобно перехвативший шпагу — Дик. Надорский вепрь, Повелитель Скал, мальчишка, который обвёл вокруг пальца Первого Маршала Талига. Рокэ так устал от политических интриг и уловок, он хотел лишь пить вино, выигрывать войны и, с недавних пор, своего оруженосца, — и был глубоко убеждён, что в Ричарде его зацепили именно его открытость, неловкая неопытность и искреннее возмущение. Но лишь сейчас, когда картинка, наконец, сложилась, Рокэ понял, что зачаровал его настоящий Ричард Окделл, то и дело позволяющий себе чуть опустить выбранную для чего-то — и Леворукий знает, он ещё разберётся, для чего, — маску. Губы у Дика и правда оказались сладкими — интересно, они такие всегда или Хуан сжалился и отвёл к Кончите? — И вы даже не спросите, как я смею? — Как вы смеете, — послушно повторил Дик, растягивая губы в незнакомой пока улыбке, — говорить, вместо того, чтобы целовать меня дальше.