Если не закрыть вовремя глаза

Без Айрис было плохо почти физически. Она единственная понимала его так хорошо, как порой он сам себя не понимал: будто Создатель и правда разделил одну душу надвое. Она одна знала всё, что он думал и про эсператистов, и про Людей Чести, и про зачастившего Штанцлера, и даже про матушку. После гибели Эгмонта Скалы так боялись остаться без своего Повелителя, что обрушились на Дика всей своей силой, и лишь Айрис удерживала его в сознании. В Лаик он впервые остался один, и это сбивало с толку, как бы камни замка ни пытались заполнить пустоту, хотя без их шёпота он бы не выжил в первые месяцы. Лаик сам подсказывал Повелителю Скал пути и отступления, чужие тайные разговоры и планы. Сложнее всего было не выдать себя, особенно перед «навозниками», этими идиотами, для которых титул Повелителя ничего не значил — потому что они просто не представляли, что это такое. Приходилось держаться в тени, не показывать ни настоящих знаний, ни подготовки, терпеть насмешки и раз за разом сжимать зубы под утешающий шёпот камней. Хотелось поговорить с Приддом, Дик всем своим существом чувствовал, что под его спокойствием пляшут те ещё кошки, но камни снова шептали — ещё не время, Повелитель, ещё нет, терпи, — и Дик терпел. Камни готовили его ко многому — но никак не могли подготовить к тому, что его имя раздастся из уст Первого Маршала Талига, человека, оказавшего его отцу милость погибнуть с остатками чести, человека, чьё имя было практически под запретом в Надоре. Возможно ли, что Создатель собирал Повелителей вместе? Особняк на улице Мимоз с порога окружил быстрым и сбивающимся шёпотом — ты пришёл забрать хозяина, береги его, береги, береги, — а потом будто окутал далёким и загадочным кэналлийским теплом — ты дома, Рикардо, дома, дома. Одним кошкам известно, за что счёл его выражение лица в тот момент Алва, на лихорадку от укуса, не иначе — будто Повелителю Скал страшны такие мелочи. Дик не собирался «забирать» Ворона и уж тем более не планировал в него влюбляться — он честно собирался исполнить свою клятву оруженосца и вернуться в Надор, чтобы снова сделать его великим краем, но Алва… просто существовал и, как оказалось, этого было достаточно. Он держался прожжённым циником и лихим повесой, переменчивым, как ветер, и ни в чём себе не отказывающим, но камни шептали о его грусти и боли. Он язвил, как дышал, высмеивал каждый шаг Дика, но, не задумываясь, кинулся отыгрывать фамильный перстень Окделлов — который бы и так вернулся на зов своего Повелителя, — и спасать своего оруженосца от дуэли (что было, безусловно, трогательно, но совершенно не к месту, потому что Дик, наконец, собирался не сдерживаться и ответить за все издевательства в Лаик). Одному Леворукому известно, от какой скуки Алва после этого взялся обучать Дика фехтованию, но только полный идиот не воспользовался бы возможностью учиться у первой шпаги Талига — а необходимость постоянно сдерживать свои силы и навыки вполне могла быть очередной тренировкой. А ещё были вечера, когда камни шептали, что у соберано хорошее настроение и можно прийти — и Дик приходил, разливал вино и слушал пронзительные кэналлийские баллады, которые еле слышно переводил ему особняк. Можно было закрыть глаза и представить, что Рокэ поёт их ему, что вот сейчас он отложит гитару, властно запрокинет ему голову и поцелует. Дик неслышно молился Создателю: ну же, подойди, сделай этот шаг, и я поддамся, я ведь не могу подойти сам, пока нет. Тогда, в Варасте, когда Дик почти перестал себя сдерживать, показалось, что вот сейчас, ещё немного… Но Рокэ отступил, а Дик позволил камням себя утешить: он звал тебя во сне, Повелитель, потерпи, потерпи. Болтовня Штанцлера обычно проходила мимо: пропускать мимо ушей всю эту ересь Дик прекрасно научился ещё в Надоре. Он послушно кивал на все увещевания, хмурился, стоило разговору зайти про Рокэ, покорно смотрел влюблённым взглядом на Катари, и отсчитывал минуты до возвращения домой, на улицу Мимоз. Только не в этот раз, не с кольцом, которое торопливо всучил ему Штанцлер — чтобы ты отравил Ворона, насмешливо прошептали камни, зная, что лекция прошла мимо. Наверное, Дик всё же не смог сдержать удивление, раз Штанцлер с ещё большим энтузиазмом принялся вещать про Катари, Людей Чести и мечтающего свести счёты с жизнью Ворона. На взгляд Дика, Ворон мечтал прижать его к столу, а потом не выпускать из спальни, хоть почему-то всё ещё держал в руках себя, а не самого Дика — но без этих знаний Штанцлер бы точно обошёлся, поэтому перстень упал в карман. Дик сидел у фонтана и разглядывал в воде своё отражение. Конечно, травить Рокэ он не собирался, но что-то делать было нужно. Признаться? Слишком многое пришлось бы объяснять. Устранить Штанцлера? Камни плакали, желая помочь, но признавая, что ещё рано. Просто выбросить перстень? Штанцлер заподозрит, что он предал дело Людей Чести, и может решиться устранить самого Дика. Конечно, убить Повелителя не так-то просто, но открытой конфронтации хотелось избежать. Дик наскоро умылся холодной водой, незаметно опустошив тайник в кольце, отряхнулся и решил плыть по течению — Айрис обычно смеялась, когда он выбирал такой подход, напоминая, что он Повелитель Скал, а не Волн, но на его памяти это всегда срабатывало. И всё же мыслями он всё ещё был с растворённым в фонтане ядом — благо, концентрация позволяла не беспокоиться, что кто-то сможет отравиться, страшнее лёгкой тошноты желающим напиться на площади ничего не грозило. Очнулся Дик, лишь когда взбешённый Алва приказал ему убраться — Дик не видел у него такого взгляда с самого первого дня, и на негнущихся ногах вышел из кабинета под тревожное уходи, уходи, уходи. А ведь он пришёл, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями. Может, забыться помог бы верный способ эра? Сам Дик не был большим любителем выпить, тем более в одиночестве, но обычно успокаивающих гитарных переливов нечего было и ждать, так что Дик потянулся к «на всякий случай» оставленной Хуаном бутылке «слёз». Впрочем, проверить надёжность метода не дал всё тот же Рокэ, залетевший в комнату так, будто за ним гнались все закатные твари, и выхвативший вино, а после и отобравший перстень. Надо было сказать, корил себя Дик, пока Хуан вёл его вниз. Алва был Повелителем Ветра, ну какой был шанс, что его удастся обвести вокруг пальца, особенно не прилагая к этому никаких усилий? Но ведь беспокоился же? Решил, что Дик решил отравиться сам, не в силах убить эра? Только мысли о беспокойстве Рокэ помогли пережить унизительную процедуру, почти не вырываясь из хватки Хуана. Лишь проглотив подсунутый добросердечной Кончитой мигелитос, Дик окончательно определился в своих чувствах — и это была ярость. Насколько Рокэ был сломан, что ждал от него предательства? Как он смел думать, что любит, и даже не дать шанса объясниться? В ярости было проще всего скрыть боль — не доверял, не верил, выгнал, не простит. Дик был твёрд и незыблем — видит Создатель, был все эти годы, — но даже сердце Повелителя могло быть разбито. Рокэ на вкус был как вино — что не удивительно, Дик был практически уверен, что оно циркулирует по его венам вместо крови. Удивительнее был взгляд: будто Рокэ, наконец, позволил себе поверить, решил себя отпустить. Дик видел разного Рокэ: вспыльчивого, злого, язвительного, задорного, насмешливого, открытого, даже совсем залихватски-юного. Такого искреннего — никогда. — Дикон. Дик мечтал об этом: почтительно называя монсеньором, иногда сбиваясь на эра, чтобы немного позлить и держать в тонусе, пока язык жгло терпкое, чужеродное, кэналлийское. — Росио. Камни пели, и Дик готов был поклясться перед самим Создателем, что слышал радостную песнь ветра.