Души, рожденные тьмой.

Поступь обутых в сандалии худых ног отдавалась в зале гулким, ни на что не похожим эхом, и даже эхо это отдавало беспокойством. Даже если бы его лицо не было замотано повязкой, этого беспокойства все равно нельзя бы было увидеть - оно скрылось за черной слизью, происхождения которой даже понтифик не знал, хотя давно имел предположения. Тихие, прерывистые звуки раздавались где-то у его ног. Память всколыхнулась, подбирая нужное слово. Капли. Салливан не понимал, откуда они берутся, ибо когда он еще был способен видеть, крыша его собора была целой. Он чувствовал, как Оскверненное Пламя, то самое, что наделяло его властью, ослабло, словно затухая, но остановилось. Мысленная связь, которую они с Олдриком когда-то разработали, молчала. Она была пуста. Пожиратель богов молчал, словно бы Гвиндолин более не сопротивлялся, но даже так было слишком тихо. К тишине от дьяконов он привык - они все стали полыми, и мыслей в них более не было, как и умов. Но святой Глубин шептал постоянно. Убрав мечи за спину, он притронулся к холодной, вязкой завесе, просачивающейся сквозь повязку, и размотал ткань, обнажая густые золотистые кудри. Притронувшись к слизи, он почувствовал, как та тает, пускай вокруг и было холодно, как было всегда. Одним движением он стер неприятную муть со своего взора и, осмотрев свой зал, вновь обратил мысли к Анор Лондо, замку, единственному напоминанию о былом величии страны, некогда звавшейся Лордраном, и душа его содрогнулась от беспокойства. Тяжелые двери зала со скрипом отворились, и легкие шаги, неестественно легкие, пересекли заполненный трупами гигантов двор, к лифту, ведущему почти прямиком к замку, в тот самый зал, где когда-то понтифик собственными руками убил последнего стража последнего старого бога. Тот был неуклюж, но броня его была крайне толстой, а огромный молот бил столь сильно, что содрогалась земля. И все же его медлительность сыграла против. Коридор, казалось, тянулся вечность. Силы медленно начали покидать его. Наконец, ослабевший, священнослужитель глубин поднялся в сводчатый зал. Он посмотрел на свою непокрытую кисть и одернул рукав. Кожа на предплечье была алой, и стоило ее тронуть, как она, обнажая мясо, осыпалась алым порошком, холодным, как и всё вокруг. Картина гнила, Салливан давно это знал. Но теперь на остром, бледном лице это вызвало усмешку. От предыдущей художницы он слышал пророчество: “С картиною, сгнивающей от бед, сгниет и то, что было рождено в ней.”. Какой иронией казалось это теперь… Понтифик Салливан, кошмар Ирритила, тот, кто превратил двух достойнейших рыцарей в безумных монстров, смеялся безумным, горьким смехом, словно загнанный зверь, которого даже охотники бросили. Он обречен сгнить заживо, как его дом, давно обратившийся прахом. За что…За что еще ухватиться? Как продлить свою жизнь еще хоть ненадолго? Или это конец? монах лишь покачал головой, не в силах более отсрочить свою смерть. Олдрик был мертв. И даже души его не было на месте. Лишь колыхающаяся аморфная масса на полу зала служила напоминанием о том, что здесь вообще было существо, однажды ставшее повелителем пепла. Уставшие после долгого пребывания во тьме глаза колдуна внезапно различили на полу движение. Галлюцинация? Нечто зашевелилось вновь. Повелитель Ирритила чувствовал, как его тело гниет, истончаясь, словно полотно, из которого он когда-то вышел, и знал, что сам Олдрик - сгусток гнили. Однако он не мог предположить, что аморфное вязкое нечто живо и без своего владельца. Оно тянулось к нему. Ему нужен был новый хозяин. Блондин успокоился, насколько ему позволяла ситуация, и взвесил возможности. Не начнет ли он гнить еще быстрее, приняв осколок? Не умрет ли он сразу? Что будет? Он почувствовал, как кусочек его уха осыпается. Тонкие пальцы коснулись обтянутого кожей хряща, дабы удостовериться в том, что только что произошло. Выбора нет. Он подошел по хлюпающему, покрытому тонким слоем слизи каменному полу, забывшему о Солнце тысячи лет назад, к извивающейся, аморфной массе, что светилась изнутри, и поднес ее к глазам, пытаясь различить хоть что-то. Его руки окаменели от боли, когда тонкие черные нити растянулись по бледной коже из уменьшающегося комка слизи и впились в плоть с силой монстров, которых он когда-то создал. Слизь тонкими, въевшимися под кожу ветвями поползла вниз, льдом вгрызаясь в гниющее тело и словно выворачивая его из нутри, впиваясь иглами в сердце и мозг. Разрушение, испуганное болью и силой, словно остановилось, в бессильной ярости царапая отдалившуюся от него сущность. Мельчайшие частицы гнили на глазах темнели, останавливаясь, придавленные силой того, кто сам привык поглощать без остатка. Понтифик упал на колени, зажимая рот рукой, дабы ни стражи Иритилла, ни те, кто желал его смерти не услышали наполненных болью криков и не пришли. Они все равно не смогут его спасти, даже если хоть кто-то из них подумает о милосердии. Холод из обжигающего и омерзительного стал более-менее терпимым, и Салливан поднялся на ноги, все еще дрожа. Боль вновь охватила его, вытаскивая наружу воспоминания, кои он предпочел бы похоронить прямо сейчас. Олдрик, убитый неизвестной нежитью, вновь был жив, и изучал вместе с ним таинства Тьмы, посмеиваясь над сложным юмором, доступным лишь им и тем немногим, кто был вровень с их разумами. Танцовщица Холодной Долины, подчиненная Оскверненному Пламени, впитывала знания на бесконечных тренировках, пытаясь овладеть своими саблями на уровне, который он считал приемлемым. Вордт, удерживаемый его рыцарями, пытался сопротивляться воле Салливана, струящейся сквозь кольцо. Он вновь почувствовал их боль. Их ненависть. Их страхи и надежды. И они тяготили его. Бульканье заставило его обернуться, и понтифик увидел того, кого счел погибшим. - Олдрик? - потемневшая фигура, словно бы покрытая пеплом, не отозвалась. Его старый друг, все еще переваривающий Гвиндолина, просто замер на месте. Не отзываясь. Ментальная связь вновь всколыхнулась, но… Понтифик усилием воли развеял наваждение и, махнув рукой, развеял старого товарища. Это был не он. Лишь безмозглая кукла. Блондин вновь призвал Олдрика и попытался поговорить с ним. Ничего. Поэкспериментировав еще немного, со вздохом рассеял призрака своей памяти. Бессмысленно. Он задумался о том, что происходит снаружи. Осторожно встав, он подошел к окнам. Иритилл словно бы разорвала на части чья-то жестокая рука, дабы пришить к мертвому городу лоскуты неизведанных земель. Его рыцари, дезориентированные ситуацией, оглядывались по сторонам, неслышно переговариваясь. Понтифик вздохнул. Что его здесь держит? Ответ пришел сам собой. Ничего. Скорее даже, он тут не нужен. Никому. После того, что он натворил будучи повелителем этого мертвого, брошенного всеми города, каждый будет охотиться за ним. Никто не простит его за то, что он сделал с королевской семьей. Никто не будет его спасать. И он понимал почему, как понимал и гнев всех прочих, направленный на него. Прикрыв глаза, он развернулся и зашагал прочь, к другому подъемнику, ведущему в давно забытые лабиринты покинутых комнат, тренировочных залов и наполненных всепожирающей пылью и плесенью складов, некогда бывших обиталищем серебряных рыцарей и простых горожан. Теперь там были лишь трупы, и те давно уже сгнили, не выдержав напора страдающего времени. Не осталось и рыцарей Гвина - их зачистили в предыдущем цикле ценой тысяч гвардейцев, чьи изорванные доспехи и поломанное оружие до сих пор лежали где-то в разрушенных залах. Так давно… Отчего же? Со скрипом отворилась потайная дверь, чей механизм не знал даже света уже множество лет, роняя рыжеватые хлопья с заросших давно засохшей слизью и песком рельс и петель. Решетка перед лифтом, хищно сверкнув острыми прутьями, освободила дорогу к выцветшей платформе несравненного исполнения. Уменьшившись, насколько ему позволяло собственное нежелание адаптироваться к новым условиям и паническая жажда замаскироваться, он взошел на истрескавшееся покрытие, восстанавливая в памяти содержимое древних оружейных, и под негромкий лязг ржавых цепей покатился вниз, вспоминая, все ли он взял с собой. Том с бесконечными листами, отобранный у обезумевшего Оцейроса, авторучка(его собственное изобретение, облегчавшее ему записи), запас чернил для нее… все, что ему было нужно, он уже забрал с собой. По мысленной команде мечи обратились двумя алебардами, все так же прячущими свою истинную суть за простым, неприметным обликом. Плотная, похожая на доспех одежда словно бы дожидалась его. В общем-то, так и было. Тайник, сделанный много лет назад, скрывая отходной путь и новый, доселе не используемый им облик. Они с Олдриком догадывались, что это рано или поздно случится. Почему именно сейчас… , Рассеянно думал понтифик, облачаясь в тяжелое одеяние. Почему именно так? Осторожно заглянув за угол, он, все еще думая о том, как мироздание этого умирающего мира решило напоследок посмеяться над его надеждами и страхами, ступил в запыленный коридор, закрытый едва заметной пеленой холодного тумана. Наверное, стоило порадоваться, ибо низкие температуры еще более ослабляли плесень, но… туман. Этот проклятый туман. Редкий, но тем не менее состоящий из воды. Воды, которая ему теперь противопоказана, как и любая жидкость. Вздохнув, понтифик лишь укутался поплотнее в похожий на накидку шарф. Он сделал свое прикрытие непромокаемым не для этой цели, но теперь тем паче был рад своей осмотрительности. Хотя радость эта вскоре прошла, уступив место пустой меланхоли. Стук тяжелых сапог лишь более обнаруживал пустоту этого места. Забавно. Горькая усмешка искривила его губы. Подземные помещения словно бы вторили его душе. Полупрозрачный клинок застыл в той точке, где Саливан находился секунду назад, и в мгновение упал на пол, обративашись призрачными осколками. Его бесплотный обладатель завизжал от боли, когда розоватые звезды вонзились в его псевдоплоть, разрывая на части. Правитель Иритилла, лишь мельком взглянув на труп, пошел далее. У него мало времени. Лабиринт оставленных коридоров и оружейных уже начал сливаться в одно сплошное пятно, когда, наконец, впереди выросла ржавая решетка. Старое железо легко обратилось в расплавленную лужу, едва соприкоснувшись с оскверненным огнем, открывая путь к еще одной платформе. Наконец-то. С оглушительным скрипом лифт заработал. Еще двадцать шагов - и снег захрустел под его ногами. Мысленным усилием он подчинил себе ветер, заставив его взвить белые хлопья за собой. В секунду ямки следов занесло снегом, заставляя последние следы некогда одного из величайших ученых Великого Архива исчезнуть. Никто о нем более не вспомнит. Не в этой жизни уж точно.