Witchcraft in your lips / Волшебство твоих губ

      В темноте принц и бастард, пробирающиеся сквозь беспросветный тяжёлый сумрак, казались двумя тенями. Они держались за руки и оттого были словно связаны воедино, скованны одной цепью.       Луна, круглая и белая как лицо доярки, низко висела в угольно-чёрном небе. В её свете кожа отливала снежной белизной и казалась неестественно бледной. От дыхания, капельками оседая на ресницах, шёл пар; стужа пробирала до костей, было холодно даже дышать. Сердце Эймонда колотилось, дыхание Алейны сделалось хриплым, они будто измученные призраки медленно двигались в сторону чудовищного Харренхолла.       — Если не ваш отец сейчас в Харренхолле, то кто? — спросил Эймонд, через силу переставляя ноги.       Он сильно недооценил скорость, с которой усталость охватила его ноющее тело, и холод ночей в Речных Землях. Должно быть, сейчас осень, решил он, потому что летними ночами никогда не бывает так зябко.       Алейна переносила ночной холод потрясающе терпеливо. Руки у неё были ледяные словно у мертвеца, но зато она не дрожала. Их поход ужасно утомил её, Эймонд понял это по тому, как медленно и неверно она двигалась и как сильно вцепилась в его локоть, чтобы удержаться на ногах.       Продираться к Харренхоллу через лес глубокой ночью, хромая и спотыкаясь, будучи ранеными и измученными дневными приключениями, было по меньшей мере безрассудно. Однако, Эймонд упорствовал в своём решении. Он просто отказывался сдаться. Он должен попытаться, сказал он себе, лелея в душе огонёк пустой надежды.       — Последние донесения сообщали, что в замке расположился отряд, называемый Святой Сотней. Его командир, сир Бонифер Хасти, назначен кастелляном замка до тех пор, пока не приедет отец.       — Но этого он делать не собирается.       — В самом деле, отец хочет оттянуть этот момент настолько, насколько это возможно, — со вздохом согласилась Алейна. — Таким образом, гарнизон состоит из ста солдат, известных своей набожностью и непоколебимой верой в Семерых. Как я припоминаю, сир Бонифер Добрый со своей Святой Сотней сражался в Войне Пяти Королей сначала под знаменем Ренли Баратеона, затем его брата, Станниса, а после битвы на Черноводной примкнул к Ланнистерам.       Эймонд изогнул светлую бровь.       — Их клятвы настолько ненадёжны?       — В каком-то роде, — пробормотала Алейна, опуская взгляд; ресницы её трепетали, когда она глядела под ноги, ступая по неровной лесной подстилке. Эймонд привязал Звёздочку к дереву ещё раньше, в чаще леса; теперь же он задул факел, чтобы его пламя не заметили часовые. Их путь освещал только лунный свет, что делало путешествие ещё более рискованным. Пальцы Алейны сильнее сжали его ладонь, когда она подвернула ногу, споткнувшись о камень. — Немногие могут позволить себе всё время поддерживать кого-то одного, особенно, когда в каждом конце государства по королю, и все они борются за корону. Говорят, однако, что Святая Сотня хорошо дисциплинирована и репутация её безупречна.       Эймонд задумчиво хмыкнул.       — Святая Сотня — очень уж прямолинейное название. Полагаю, они хорошо молятся, но могут ли они сражаться?       — Отец говорит, что они знамениты скорее благодаря своим прекрасно выезженным меринам, чем благодаря доблести в бою. По его словам, в битве при Черноводной они не покрыли себя позором, но и не прославились тоже.       — Сотня человек, умения которых неизвестны, зато доблесть их не оставляет сомнения, если мой опыт общения с набожными людьми что-то да значит, — Эймонд сжал губы так, что они слились в тонкую линию. — Боюсь, даже с Тёмной Сестрой один человек, тем более одноглазый, не сможет победить всю эту честную компанию.       Брови Алейны сошлись на переносице, когда она взглянула на тёмные, головокружительно высокие стены Харренхолла, надвигающиеся на них из-за кромки леса, где они с Эймондом притаились в кустах терновника.       — Мы пришли понапрасну, мой принц? — спросила она.       — Нет. Это всего лишь значит, что мы с вами не сможем взять Харренхолл, — сухо сказал он.       Алейна так стремительно повернулась к нему, что Эймонд испугался, как бы она не свернула себе шею; она была ошеломлена.       — Вы собирались захватить Харренхолл? В одиночку?       Эймонд искоса взглянул на неё, сохраняя невозмутимый вид.       — Я уже однажды сделал это.       — С помощью дракона! — прошипела она, впившись ногтями в его предплечье. — А не с одним красивым мечом и незаконнорождённой девушкой в союзниках.       — Неважно, — покачал он головой. — В настоящий момент о завоевании нет и речи, поэтому мы с вами должны прокрасться туда незамеченными.       Алейна холодно приподняла бровь. Гнев сделал её более храброй и открытой. Это ему нравится, осознал Эймонд.       — Мой принц, скажите на милость, как мы сумеем совершить сей подвиг?       Он фыркнул, высвободил руку из её хватки и поднялся, высокий и гордый, во весь рост. Алейна повторила его движение, тоже встав на ноги.       — Вы сами сказали, Харренхолл невозможно обеспечить гарнизоном. Я знаю это по собственному опыту: сотня человек не сможет его удержать. Этого не хватит даже чтобы расставить как следует дозорных. Харрен Хоар построил действительно ужасающий замок, и ко всему прочему он был таким же параноиком, как Мейгор Жестокий. Харренхолл пронизан сетью тайных ходов и туннелей.       Эймонд заговорщицки понизил голос и склонился к ней, почти касаясь носом её уха; его волосы скользнули по её щеке. В лесной тьме фиолетовый глаз блеснул отполированным клинком, отразив лунный свет.       — По одному из таких проходов, — проговорил он тихо, — мы и проникнем в замок.       Через некоторое время, в час призрака, когда облака поглотили серебряный диск луны, Эймонд и Алейна, окутанные плащом тьмы, сливаясь с тенями, притаились возле калитки в южных воротах. Когда настала пора смены караула, Эймонд схватил Алейну за запястье; они ринулись через заросли к воротам и, не достигнув их, свернули строго налево.       — Ещё пятнадцать шагов, — пробормотал Эймонд, отмеряя расстояние. Он водил пальцами по камню внешней стены, а Алейна украдкой оглядывалась, боясь, что их заметят.       — Поторопитесь, прошу, — умоляюще прошептала она, крепче цепляясь за его плечо, но Эймонд, пытавшийся большим пальцем нашарить какой-то одному ему известный выступ на шероховатом камне, не обратил на это никакого внимания.       Ему казалось, что прошла всего пара лун с тех пор, как Алис показывала ему самые сокровенные секреты Харренхолла — бесчисленные потайные проходы, змеящиеся в стенах гигантского замка. На самом же деле (по крайней мере, если верить Алейне) прошло уже почти два века.       Время и стихия источили камень, сделав мельчайшие отметки и желобки, оставленные камнетёсами, практически неразличимыми. Наконец Эймонд нашел рычаг и, испустив вздох облегчения, нажал на него. Он услышал, как поворотный механизм щёлкнул, и после этого надавил на рычаг со всей силой, заставляя его со стоном и скрипом прийти в движение. Высокая каменная плита вышла из своего углубления и скользнула в сторону — словно разверзлась огромная уродливая пасть, — открывая скрытый за ней проход.       Эймонд торопливо подтолкнул Алейну вперёд и быстро перешагнул порог следом за ней. Внутри было темно как в могиле.       Сырой воздух был холодным и спёртым, пропитанным запахом пыли и гнили. Эймонд, скрипнув зубами, выпрямился и толкнул тяжёлый пласт камня, возвращая его на место. Проход закрылся, отрезав их от сумеречного света и погрузив в густую, почти физически ощутимую тьму.       Он стоял, уткнувшись лбом в стену, с трудом переводя дух. Он был вымотан до предела, плечи ныли, рёбра болели при каждом вдохе. Он страстно мечтал о курящейся паром горячей ванне и пуховой постели. В конце концов он спросил:       — Вы в порядке?       — Да, — зачем-то прошептала Алейна, хотя ей не было нужды понижать голос — стены Харренхолла были такими толстыми, что даже если бы они орали пока не сорвали бы себе глотки, их никто бы не услышал.       — Кругом чернó, я ничего не вижу, — изумилась она, и Эймонд почувствовал её руки, скользящие по его спине. Наконец она нашла его локоть и со всей силы вцепилась в него. — Мне кажется, будто я ослепла.       — Мне хорошо знакомо это чувство, — протянул Эймонд, распрямляясь.       Алейна придушенно и совсем не женственно хихикнула. Эймонд не находил в своих словах ничего остроумного, но, по-видимому, леди слишком нервничала. Он повернулся, постаравшись встать так, чтобы левой рукой дотронуться до наружной стены, и пошёл вперёд, следя за тем, чтобы не потерять стену. Алейна затаила дыхание, крепче вцепившись в него, от чего он неосознанно вздрогнул.       — Словно в могиле, — тихо сказала она, и он кивнул, хотя и знал, что она этого не увидит. — Словно нас похоронили заживо, — продолжила она мгновение спустя; голос её был таким напряжённым, что он понял, что она по-настоящему напугана. — Мы ведь не задохнёмся?       — В стенах есть отверстия. Они слишком узки для любых других целей, но достаточно широки, чтобы обеспечивать приток свежего воздуха. — Темнота взбодрила его, и Эймонд, отринув правила приличия, обнял Алейну за талию, привлекая ближе к себе, так что теперь они шли бок о бок. Он не хотел, чтобы она потерялась, а она не воспротивилась его действиям. — Так что нет, не беспокойтесь, миледи, нам хватит воздуха.       Казалось, они целый час молча шли по уходящему вниз коридору, но на деле это заняло всего несколько минут. Алейна часто и коротко дышала, её грудная клетка поднималась и опускалась под его ладонью в такт их шагам. Для девушки своего роста она была на редкость хрупкого сложения. Он чувствовал каждую косточку, отделённую от кожи только тонким слоем мышц. Эймонд слышал едва заметное отдалённое эхо капающей воды, тихий звук их шагов и собственное размеренное дыхание. Вскоре он заметил, что камень стен из гладкого сделался шероховатым, и остановился.       — Здесь есть ступеньки, — сказал он и, осторожно нащупывая путь, шагнул вперёд, покидая ровную поверхность. — Идите за мной.       Они аккуратно спускались по древним каменным ступеням, шагая в кромешной тьме мучительно медленно, следя за каждым движением. Эймонд обеими руками держался за стену. Алейна старалась не наступать ему на пятки, но, должно быть, оступилась и шагнула мимо ступеньки, потому что, взвизгнув, устремилась вниз.       Тело Эймонда впереди не дало ей упасть.       Хвала богам, сила, с которой она внезапно налетела на него, не лишила его равновесия, иначе оба они кубарем полетели бы в пропасть, без сомнения, переломав себе в процессе падения шеи.       — Вы ранены? — спросил он низким голосом.       Темнота до предела обострила его чувства: он ощутил, что она уткнулась лицом ему в шею, место, где к коже прикоснулись её губы, горело; руками она вцепилась в его плечи, всем весом навалившись на него со спины, чтобы удержаться. Он слышал, как колотится, трепещет сердце в её груди, чувствовал позвоночником её грудную клетку.       — Нет, — пробормотала она, горячо дыша ему в затылок, — прошу про…       — Думаю, осталось недолго, — перебил он её, сильнее упираясь в жесткий камень и чувствуя, как его бросило в краску. — Мы уже прошли больше половины пути. Вы стоите на ногах?       — Я… Я… Да.       Она выпрямилась, и они проделали остаток пути без происшествий. Оказавшись на твёрдой земле, Алейна двумя пальцами взялась за кончик его рукава, но больше никак не пыталась обратить на себя его внимание. Её обманчивое равнодушие и попытка сохранять приличия развеселили его, и он ухмыльнулся уголком рта — смущалась она просто очаровательно.       Они молча шли глубоко под громадными наружными стенами, погребами и подвалами, темницами и криптой. Эймонд почувствовал пронизывающий холодом сквозняк справа, и они повернули в ту сторону. Он помнил дорогу, показанную Алис, так, будто шёл по ней вчера.       — Ещё немного, — сказал он, голос его звучал уверенно, — мы почти на месте.       — Куда мы направляемся?       — В башню Призраков, — туда, где располагалась мастерская Алис.       Алис, — вертелось у него в голове, — Алис, Алис, Алис.       Его подруга, его советник, его возлюбленная, его ведьма без роду и племени, женщина, которая увидела обрывки его прошлого и будущего в своих колдовских огнях, которая убедила его, что он рождён для большего, нежели просто погибнуть в войне, ведущейся его братом. Алис безоговорочно доверяла своим видениям и твёрдо верила в предначертанную ему великую судьбу.       Как же она заблуждалась насчёт величия.       Насколько же она оказалась права насчёт алчной тьмы, гнездящейся в нём.       Разве от того, что хранишь что-то в секрете, это становится менее правдивым? Разве если сдерживать свои желания, можно сделать их менее сильными? Если никто никогда не будет упоминать их, станут ли они всего лишь тенью, как воспоминание об увиденном ночью кошмаре?       Пусть они, мои тёмные и сокровенные желания, никогда не сбудутся, — мысленно взмолился Эймонд.       Предсказания Алис всё ещё крутились у него в голове, когда перед ними выросла стена, и они вынуждены были остановиться. Эймонд стал шарить по ней, отыскивая рычаг.       — Посмотрите, нет ли здесь лестницы, — бросил он.       — Посмотреть, говорите, — тихо, но с раздражением, выдохнула Алейна. Эймонд услышал глухой звук её шагов — она двинулась вдоль стены. — Здесь темнее, чем на дне седьмой преисподней. Как здесь вообще можно что-то увидеть?       Эймонд закатил глаз:       — Тогда поищите.       — Да, ваша милость. Как прикажет мой принц.       Он фыркнул. Хотя слова леди были любезны, ехидство в её тоне не оставляло сомнения, но почему-то это развеселило его.       Вскоре Эймонд наткнулся на уходящую ввысь череду влажных железных планок, закреплённых в камне стены.       — Идите сюда, — позвал он Алейну, — идите на мой голос.       Он услышал, как зашелестели её юбки и ощутил, что она рядом. Эймонд положил её руки на лестницу и согнул пальцы на нижней планке.       — Поднимайтесь. Вы пойдёте первой, чтобы я мог поймать вас, если вы поскользнётесь.       Алейна колебалась.       — Вы боитесь высоты? — озабоченно спросил Эймонд.       — Нет, — ответила она и с неподдельным огорчением продолжила, — Но раз нам придётся подниматься по этой лестнице до самой поверхности… не будет ли туннель слишком узким?       Эймонд задумчиво хмыкнул.       — Это скорее ведущая вверх шахта, чем туннель, и всё же она вдвое шире моих плеч. Вы боитесь узких пространств, миледи?       — Я определённо не прихожу от них в восторг, — саркастически ответила она. Эймонд услышал, как она несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь, прежде чем начать подъём.       — Да, — тихо прошептала Алейна, — я могу быть храброй.              На поверхность они поднимались почти полчаса. Однажды Алейна почти соскользнула вниз, но Эймонд подхватил её. После этого она с невиданным упрямством продолжила взбираться по лестнице. Поставив перед собой цель, она делала всё, чтобы достичь её, и Эймонд счёл это прекрасным качеством.       Ещё дольше они добирались до башни Призраков. Из всех пяти башен Харренхолла она пострадала больше всего. Тёмная и заброшенная, она возвышалась над руинами покинутой септы, в которой со времён Завоевания молились разве что крысы. Башня была пуста, вокруг кроме них двоих не было ни души.       Мастерская Алис находилась на верхнем ярусе, однако Эймонд и Алейна решили передохнуть на середине пути, в одной из множества давно опустевших комнат. Эймонд любил уединяться здесь, когда пребывал в замке. Обветшалый балкон, не видевший никого сотни лет, разрушался, камень его оплавился от жара драконьего пламени. Стены покрывал мох, дикий плющ поднимался по ним, свисая с потолка потоками зелёных слёз. С террасы, теперь похожей на зияющую пасть, можно было увидеть весь раскинувшийся внизу замок.       Отсюда Эймонд с разбега запрыгивал на спину Вхагар, когда она планировала между башнями.       Харренхолл стоит в руинах, но по-прежнему несокрушим, — подумал Эймонд, — Точно так же, как и я. Я тоже ещё не сокрушён.       — Мне плевать, если вам придётся сразить сто человек, чтобы мы могли покинуть Харренхолл. Я не пойду ещё раз по туннелям.       Изношенный временем камень застонал под налетевшим внезапно порывом ветра, и Эймонд перевёл взгляд с жутких башен замка на Алейну. Она чопорно облокотилась на рухнувший кусок стены и пыталась пальцами расчесать спутанные волосы.       Эймонд, вздёрнув бровь, поднял голову и приподнялся с холодного пола.       Миг они смотрели друг на друга в абсолютной тишине.       — Хм, я предпочла бы не идти снова по туннелям, мой принц, — смущённо поправилась она.       — Всё равно, — протянул он, снова откинувшись навзничь и уставившись на покрытые мхом камни наверху, — мы выйдем отсюда другим путём.       — Полагаю, — мягко и застенчиво добавила Алейна, — мне было бы спокойнее, если бы у нас был факел.       Эймонд неопределённо хмыкнул и снова замолчал, погружаясь в себя.       Он был чрезвычайно измучен; только благодаря чистому упрямству и злости он ещё не лишился чувств. Он снял глазную повязку и убрал её в карман, потом помассировал указательными пальцами лоб над бровями, пытаясь облегчить головную боль. Ушибленный бок горел, сломанные рёбра ныли. Тело его было напряжено, лежать на каменному полу было неудобно — от этого болели плечи, спина и бёдра. Каждое движение жалило болью, знакомой всякому, кто, фехтуя, допускал промахи.       И всё же, боль — это хорошо. Это значит, что он ещё жив. Боль была его близким другом, её присутствие почти утешало. Она всегда была с ним с того самого мига, когда он потерял глаз, и до тех пор, пока она не становилась чрезмерной, он достойно переносил её неизменное присутствие. Он изгонял её из своего разума и не обращал на неё внимания, и людям казалось, что он вообще её не чувствует.       Боль — это жизнь, а жизнь — это боль. Так однажды сказала ему Алис. В руках у неё был острый нож, а на губах играла тонкая улыбка, об которую, казалось, можно порезаться. Она потрошила цыплят и овцу, чтобы погадать на их внутренностях. Гадание всегда требовало кровавой жертвы, а Алис стремилась увидеть как можно больше и точнее.       Она не могла быть до сих пор жива, ведь прошло сто семьдесят лет. Алис была хороша во многом, но соперничать с магами Старой Валирии ей было не под силу. Настоящим волшебством она не владела. И всё же она разожгла пламя надежды, которое затуманило его разум.       Надежда — коварная и губительная вещь, и сердце Эймонда захлёбывалось её ядом.       — Разве крепость всегда была в таком плачевном состоянии? — спросила Алейна пренебрежительно. В час волка было темнее всего, и Эймонд не мог разглядеть тонких черт её лица. — Её называют самой грозной твердыней королевства, но на деле это просто развалины — даже перекрытия здесь разрушаются.       — Грозный замок для Стронгов — мрачно фыркнул Эймонд. — Интересно, позабавило бы это старого короля Джейхериса.       — Да, — пробормотала она, слегка нахмурив брови, — да, должно быть, вы знали их всех — и Лионеля Стронга, и Харвина Костолома, и Лариса Косолапого, — она искоса взглянула на него и продолжила. — Вы убили их.       Эймонд хмыкнул, поджав губы.       — Весьма самонадеянно предполагать, что десятилетний ребенок мог бы убить сира Лионеля и сира Харвина, и всё же я польщён, что вы так высоко оцениваете мои способности. — И даже Лариса Стронга, наихудшего представителя рода человеческого, нельзя в этом обвинить, добавил он про себя.       Алейна побледнела.       — Нет… Нет, мой принц, я имела в виду… Лорда Саймона Стронга и его внуков.       — Ммм, верно, всех их я предал мечу, — с этими словами Эймонд приподнялся на локте, склонил голову набок и проницательно взглянул на Алейну единственным глазом. Веселье, сквозившее в его голосе, не отражалось на лице. — Вас оскорбляет, миледи, что я убил их в этом самом замке? Вы боитесь меня, мммм?       Он ничего не мог поделать с желанием оттолкнуть, потребностью напугать, вместе с кровью бежавшим по его жилам.       — Вы должны бояться меня.       Алейна застыла как безжизненное тело. Синие глаза её пылали в фиолетовой тьме предрассветного часа. Взгляд её прошил его насквозь, таким пронзительным он был.       — Нет, — в конце концов прошептала она мягко и уверенно, — нет, я не боюсь вас. Я не верю, что вы навредите мне.       Эймонд недовольно цокнул языком и откинулся назад.       — Вы должны быть напуганы. Здоровая доза страха ещё никому не повредила. В конце концов, я злой и беспощадный человек, — он принялся сжимать и разжимать пальцы правой руки до тех пор, пока не ощутил покалывание, а старый шрам, пересекающий его ладонь, не зачесался от того, что кожа натянулась. — По крайней мере, мне так говорили.       — И всё же вы спасли меня.       — Разве хороший поступок сводит на нет дурной? Важнее ли спасение девушки убийства лорда? Не заблуждайтесь, миледи, я вовсе не благородный рыцарь. Моим врагам просто не повезло оказаться именно моими врагами. Эймонд Одноглазый знает, что конец жизни такой же кровавый, как и её начало.       Когда, спустя мгновение, он уголком глаза взглянул на Алейну, она, заметив его внимательный взгляд, поёрзала на месте и плотнее сцепила руки. Эймонд привык к чудовищным мыслям, гнездившимся у него в голове, но ему было интересно, как их представляет себе Алейна.       — Спросите меня, — проговорил он. — Я вижу, что вопрос вертится у вас на языке.       Она наклонилась вперёд, впиваясь в него острым и внимательным взглядом.       — Зачем было это делать? Зачем уничтожать целый род? Искоренять его полностью?       — Что говорят об этом историки? — осознание того, что его имя увековечено в анналах истории королевства, подстегнуло его любопытство. Ему было интересно, что там говорилось о нём, хотя он был почти уверен, что ничего хорошего.       В этой истории он — злодей.       В каждой истории он — злодей.       — «Танец Драконов: доподлинное изложение» авторства мейстера Манкана утверждает, что вы убили харренхолльских Стронгов, будучи разгневанным известием о падении Королевской Гавани под ударами сил Рейниры, — процитировала Алейна по памяти громко и звучно. Очевидно, она достаточно хорошо знала историю для девушки, которая должна была стать септой. — Септон Юстас в своём «Правлении короля Визериса» пишет, что вы сочли лорда Саймона предателем, потому что он чересчур легко сдал Харренхолл Деймону.       Губы Эймонда дрогнули.       — Я не удивлён, что Юстас написал книгу, он всегда был занудой и чудаком. В какой-то мере обе версии верны, в какой-то — ни одна. Произошло ровно то, о чём пишет Манкан: я получил весть о падении Королевской Гавани и обвинил Стронгов в пособничестве Деймону. И всё же, зачем мне было их убивать? Почему я не бросил их в темницу, как советовал Коль? Разумеется, отчасти в этом виновата ярость. Бушующая, дикая ярость. Однако…       Он оборвал себя на полуслове и задумчиво потёр пальцем прямую переносицу.       — В конце концов, есть только две вещи, ради которых мужчина совершает поступки: любовь и ненависть. Так что я должен рассказать вам, леди Алейна, историю о любви и горе.       Эймонд резво поднялся на ноги, игнорируя боль, которой отозвалось на движение его протестующее тело, и подошёл к месту, где раньше был балкон, а теперь осталась только зияющая прореха в каменной стене. Он заложил руки за спину, вцепившись ладонями в предплечья и уставился в ночь, собираясь с мыслями. Наконец он начал:       — Моя сестра Хелейна — невероятно чистый и добрый человек. Детьми при дворе мы всегда прятались по углам, нас не понимали и не принимали. Это сплотило нас, мы выделяли друг друга из всего семейства. Она нежно любила меня, а я любил её ещё больше. Хелейна не навредила ни одному живому существу за всю свою жизнь. Нежная как летний день и кроткая как луч рассвета, она озаряла наш Дом, была его драгоценным сокровищем.       Он припомнил бесконечные часы, проведённые им вместе с Хэл в саду, там, где они, околдованные ароматом весенних цветов, прятались под персиковым деревом. Он клал голову ей на колени, утыкался в них лицом и наслаждался чувством единения со своей милой сестрой, а она читала ему вслух. Счастье золотой вуалью окутывало его детские воспоминания.       — Единственное, за что её можно было бы осудить — свадьба с нашим братом, но у них обоих не было выбора. Я женился бы на ней, если бы мог, хоть ради того, чтобы избавить её от боли и унижения, которые ей принёс брак с Эйгоном, — проговорил Эймонд, полностью погрузившийся в свои воспоминания. — Наш брат… Эйгон плохой муж. Он не был внимателен к ней, пренебрегал ею, без конца оскорблял её своими похождениями на стороне и пьянками, а Хелейна сносила всё это с благородством и стойкостью. Их дети считали отцом меня — так мало Эйгон проводил с ними времени. Возможно, Хелейне жилось бы лучше, выйди она замуж за Джекейриса как того желала Рейнира.       Он вспомнил как просияла Хелейна, когда Джекейрис пригласил её на танец, как в каждом её движении появилась лучезарная радость, которую никогда не вызывало общество угрюмого и эгоистичного Эйгона.       Когда они были совсем маленькими, Эйгон сходил с ума по Хелейне. Эймонд помнил это весьма смутно, потому что был младше их, но в его памяти прочно засело, как Эйгон обращался с сестрой как с хрупкой куклой или ценной игрушкой, как трясся над ней как над сокровищем. Эйгон был одурманен мыслью о том, что Хелейна создана специально для него, рождена, чтобы стать его — его сестрой, его невестой, его женой — его и только его. Он любил её до тех пор, пока мог, пока не разочаровался.       Чем взрослее становилась Хелейна, чем больше у неё появлялось собственных склонностей, отличных от его, Эйгона, пристрастий, чем больше её характер походил на характер тихого и сдержанного Эймонда, тем больше возмущения она вызывала у Эйгона. Он называл ее странной и идиоткой и отказывался жениться на ней.       — Хотя Джекейрис и эгоцентричный засранец, он был бы лучшим мужем для моей милой сестрицы. Однако, думаю, в любом случае закончилось бы всё плохо. После кончины короля Визериса, даже в том случае, если бы Эйгона не короновали, Рейнире пришлось бы столкнуться с последствиями своих поступков. Визерис всегда защищал её, отказываясь принять тот факт, что её сыновья от Велариона — на самом деле бастарды Харвина Стронга. При том, что это было абсолютно ясно для всех остальных. Возможно, признай он что они незаконорождённые и узаконь их, притязания Джекейриса были бы более обоснованными. С другой стороны, это бы доказало супружескую измену Рейниры, а Святая Вера никогда не позволила бы прелюбодейке оставаться наследницей и уж тем более взойти на Железный Трон. Это оскорбительно и для Семерых, и для всего королевства.       Узаконить его и его братьев значило бы отказать их матери в притязаниях на престол, а, оставаясь незаконнорождённым, Джекейрис столкнулся бы с сопротивлением со всех сторон. По законам королевства бастарды не могут наследовать имущество кровных родителей, а он был наследником Рейниры, и это создавало опасный прецедент. Совет никогда бы этого не допустил, и никакое сопротивление со стороны Рейниры не поколебало бы его решения. Если бастарду позволить унаследовать трон в обход законнорождённых претендентов, это приведёт к тому, что все прочие бастарды тут же затребуют себе то, что по праву принадлежит их братьям и сёстрам, рождённым в законном браке. Личные качества наследника в данном случае не важны, отталкиваться от них — значит вести страну к неизбежной политической катастрофе. Более того, Деймон никогда не потерпел бы, чтобы его законных детей обошёл бастард Стронга.       — Если бы Джекейрис женился на Хелейне, в конце концов она стала бы заложником. Пешкой в большой игре. По-видимому, моей сестричке на роду написано расплачиваться за грехи других.       Алейна сидела неестественно прямо, подогнув под себя ноги и глядя прямо на него из-под густых ресниц. И всё же краем глаза Эймонд заметил, что она слегка дрожала, дрожь то волной набегала на её тело, то отступала.       Она знала, что будет дальше, о чём эта ужасная история.       — Деймон объявил: «Сын за сына» и выполнил своё кровавое обещание. В юности мой своенравный дядя снискал себе прозвище «Лорд Блошиного конца», но сам он требовал называть себя Принцем Королевской Гавани. Так или иначе, он знал многих обитателей трущоб и потому легко нанял двух головорезов, мясника и крысолова, которые пробрались в Красный замок незамеченными, по тайному ходу.       — Они пробрались в покои вдовствующей королевы, — Эймонд услышал призрачный шепот Алейны.       Он кивнул, и губы его искривила гримаса.       — Они связали мою мать как свинью в базарный день и заткнули ей рот. И ждали. Мою сестру. Её детей.       Спустя некоторое время после трагедии он решил, что возможно их настоящей целью был Эйгон. Однако брата после коронации повсюду сопровождали рыцари Королевской Гвардии. Но… но… но… он хорошо знал Деймона, понимал ход его мыслей на глубинном уровне.       Его дядя всегда стремился ранить как можно сильнее, найти такое уязвимое место, которое принесёт наибольшие страдания.       — Не подозревая о подстерегающей её угрозе, с наступлением сумерек Хэл пришла в Башню Десницы. Мейлора она несла на руках, а Джейхерис и Джейхейра шли рядом, держась за её юбки. Двойняшкам было шесть лет, а Мейлору только два годика. Джей любил, когда я сажал его себе на плечи и играл с ним в рыцарей, а Хейра обожала, когда я заплетал ей замысловатые косички. Мейлор любил лошадей, и я вырезал ему игрушечные фигурки: крылатых лошадей и единорогов со Скагоса.       — Смилуйтесь, — выдохнула Алейна, глаза её округлились и наполнились слезами.       Он отвернулся от неё и устремил взгляд в фиолетовые небеса. Слова лились из него потоком, он отрешился от всего прочего, отвращение обжигало его внутренности и сковывало, не давая пошевелиться. Если бы он позволил себе пережить ещё раз эту ужасную ночь, он бы погиб.       — Жена — это не сын, сказали они Хелейне в ответ на мольбы убить её вместо детей, это должен быть мальчик. Выбирай. Вы знаете, что дети — сама невинность. Вот что причиталось Рейнире. Вот как решил Деймон.       Алейна всхлипнула, но звук этот не достиг ушей Эймонда, слишком затерявшегося в глубинах собственных воспоминаний, чтобы заметить, как она расстроена.       — Если бы Хелейна не выбрала никого, они изнасиловали бы Джейхейру, но, выбрав одного сына, она обрекала другого на смерть. Наконец она приняла решение и указала на Мейлора. Мальчик был ещё слишком мал, чтобы осознать, что творится, но уже достаточно велик, чтобы понять слова крысолова, сказавшего ему, что его мать хочет, чтобы он умер. Уже это было жестоко, но хуже всего было то, что произошло дальше — мясник взмахнул мечом и одним ударом снёс голову Джейхерису.       Он до самой смерти не забудет душераздирающий оглушительный вопль, полный горя, вырывавшийся из груди Хелейны и то, как она вцепилась в обезглавленное тело сына. Когда она стала ногтями раздирать себе щёки в кровь, Эймонд с трудом смог отнять её руки от лица. В отличие от их матери, она не плакала, не просила, не умоляла. Полные смертной муки вопли Хелейны были намного красноречивее слов. Они были поистине нечеловеческими.       Вот она, ода Деймоновой жестокости.       Мясника схватили два дня спустя, когда он пытался ускользнуть из Королевской Гавани с головой племянника Эймонда, спрятанной в седельной сумке. В тот день Эймонд первый и последний раз оказался наедине с Ларисом Стронгом — в темнице, во время допроса. Эймонд выжег мяснику глаза раскалённой кочергой, а Ларис вырывал ему один за другим пальцы на руках и ногах, спрашивая: «Кто послал тебя? Кто заплатил тебе? Как ты проник в башню?»       Он сознался легко и быстро, назвав сообщников и нанимателя, но промучился ещё тринадцать дней хотя бы потому, что карать было лучше, чем скорбеть, а Эймонда переполняла ярость. Крыс клали узнику на живот, и те царапали и терзали зубами его плоть целыми днями, прежде чем его посадили на кол, но и эта смерть не была быстрой. Металлический прут засунули ему в задницу, и под тяжестью собственного веса мясник всё сильнее насаживался на него, пока прут не пронзил его насквозь и не вышел из его тела возле ключицы.       Мясник умер в страшных мучениях, как того и заслуживал, но не раньше, чем Эймонд сумел вырвать под пытками его настоящее имя — и узнать, кто его семья. На шестнадцатую ночь со дня смерти Джейхериса Эймонд пришёл к матери с окровавленным мешком на плече. В мешке лежали головы трёх сыновей мясника, двух его бастардов, жены и любовницы. Этот дар она приветствовала, ведь гнев матери сильнее гнева брата.       Однако ничьи страдания не могли сравниться с тем, кто переживала Хелейна.       — Моя сестра умерла в ту ночь вместе с сыном, — сказал он Алейне безжизненным голосом, прикрыв единственный глаз и жалея, что не ослеп. — С тех пор она не желала есть, мыться и покидать свои покои, она не могла больше даже смотреть на Мейлора. Заботиться о нём и Джейхейре пришлось нашей матери.       «Бывает такая сильная, неистовая любовь, — сказала ему Алисента Хайтауэр, перебирая его ещё не вымытые волосы дрожащими пальцами и целуя испачканную в крови бровь, — когда человек хоронит своё сердце вместе с тем, кто ушёл в мир иной. Такова сила материнской любви, дорогой. Запомни это.»       — Но самое главное, леди Алейна, в том, что хотя само преступление совершили головорезы, а приказал им это сделать Деймон, на самом деле виноват я — с таким же успехом я сам мог держать оборвавший жизнь Джейха меч.       Прежде он никогда и никому не говорил об этом, не признавался, что его снедает глубокое, неизбывное чувство вины. Он никогда не сможет смыть кровь Джейхериса со своих рук, она впиталась в его плоть, в самую его душу. Почётная обязанность защищать семью была возложена именно на него, он должен был спасти их. Спасти, а не обречь на новые беды.       — Я посвятил себя им, я обязался быть мечом брата моего, щитом матери, рыцарем сестры. И я подвёл их по всем статьям, — он согнул пальцы, губы его скривились от горечи. — Хелейна столкнулась с последствиями моих ошибок и расплатилась за мои грехи.       Эймонд едва ли мог назвать себя провидцем, но он всегда был чрезвычайно проницательным и с самого Штормового Предела со сверхъестественной точностью знал, какая смерть его ждёт. Знание это, это видéние сделало его до определённой степени неуязвимым — он не мог умереть иначе, чем с клинком в руке, сражаясь с Деймоном в огненном озере.       До тех пор, пока Деймон дышит, его семье не будет покоя.       У Эймонда был такой же шанс изменить своё будущее, как у луны сойти с неба. Они с Деймоном были прочно связаны одной нитью в полотне судьбы: они несли гибель друг другу, и ни один из них не мог жить, пока жив другой.       Эти два принца представляли собой искажённое отражение друг друга, даже если сходство между ними можно было назвать поверхностным. Деймон Таргариен был соткан из стремления к разрушению и хаосу, таким же непостоянным по натуре, как любой из драконьих владык Старой Валирии. Он был обоюдоострым клинком, поражающим и врага, и владельца. Эймонд имел почти такую же сильную склонность к жестокости, но, в отличие от Деймона, имел перед собой лишь одну праведную цель. Преданность формировала его натуру, любовь ограничивала его, верность сковывала его. Он был драконом в человеческом обличье, посвятившим свою жизнь исполнению долга.       Деймон делал что-то, потому что мог это сделать       Эймонд делал что-то, потому что должен был это сделать.       — После гибели Джейхериса моя судьба была предрешена, впереди меня не ждало ничего. Я был живым трупом, застрявшим на пограничье между миром живых и миром мёртвых. Всё, о чём я мечтал, на что мог надеяться, обернулось прахом. Той ужасной ночью разбилось не одно сердце, а у меня появился новый долг перед семьей. Око за око, сын за сына, принц за принца, и кровь будет литься до тех пор, пока долг не будет уплачен, — Эймонд так сильно стиснул челюсти, что заскрипели зубы, а подбородок свело судорогой. — Я терпеливый человек, леди Алейна, но моя ярость безгранична.       — Вы хотели заставить его заплатить, — прошептала она дрожащими губами, щёки её покраснели, глаза гневно блеснули. — Вы должны были преподнести сестре его голову.       — Да. Это и много больше, — сказал он глубоким низким голосом, скользнув по ней взглядом так, как вода скользит по камню; сапфир в другом его глазу мрачно блеснул. — Любовь делает нас чудовищами, милая леди, а моя любовь чудовищно сильна.       Освещённый первыми лучами рассвета, пробившимся сквозь туман, оттеняемый мраком разрушенных покоев, Эймонд, сцепивший за спиной руки так крепко, что побелели костяшки, казался ещё выше и шире в плечах. Сотканная из света звёзд фигура, отбрасывающая мрачную тень.       — Я перебил всех Стронгов лишь из одного подозрения в помощи Деймону — вот пример. Укройте моего дядю и будете жестоко истреблены. Деймон хотел спрятаться, поэтому я не оставил ему ни единого шанса сделать это — не было места, где он мог бы найти приют, союзников или помощь. Правосудие должно было настигнуть его так или иначе. Акр за акром, крепость за крепостью я выжег Речные Земли. Я сжёг бы все Семь Королевств — целое государство, — чтобы защитить свою семью, чтобы спасти их.       Чем дольше Эймонд говорил, тем ниже он склонялся над Алейной. Плечи его вздрагивали — такой пылкой была его речь. Он впился в неё взглядом, желая заставить её проникнуть в глубинный смысл его слов. Алейна шумно сглотнула и кивнула, от этого движения прядка волос упала ей на грудь. Прежде чем отвернуться и отвести взгляд, Эймонд долго смотрел на неё изучающе.       Когда он заговорил вновь, голос его был тихим и мягким, но лицо оставалось мрачным.       — Однако мир устроен так, что имеют значение не наши желания, а наши обязанности. Когда честь погибла, а любовь угасла, всё, что нам остаётся — долг и правосудие.       — Правосудие или возмездие?       — И то, и другое, — невесело усмехнулся он. — Это понятия не взаимоисключающие, миледи.       Лицо Алейны по-прежнему выражало любопытство, но губы сжались в тонкую, прямую как стрела линию, и слова её, обращённые к нему, были остры подобно стреле:       — Вы сровняли с землёй целое королевство во имя долга.       — Я встал на эту тропу, Алейна Стоун, и я знал сразу, что прольётся немало крови, так что кровь эта должна быть пролита не напрасно.       Она отвернула, поджав губы, и Эймонду осталось только смотреть в угнетающей тишине, как, дрожа, ночь отступает перед рассветом. Фиолетовые небеса окрасились широкими мазками цвета полированной бронзы, и первые лучи солнца, преломляясь в пышных облаках, расцветили их оранжевым. Быстро светлеющее предрассветное небо было залито лавандой и мёдом, нежный золотисто-розовый свет омывал окрестности за замковыми стенами.       Сердце Эймонда замерло, во рту сделалось сухо, по спине пробежала струйка холодного пота.       Сноп солнца, жёлтый как яичный желток, заглянул в покои и словно рассёк принца надвое поперёк туловища. Щебет воробьев и зябликов, гнездящихся на яблоне возле септы, внизу, заглушил скорбную утреннюю песню жаворонка. Снаружи, сверкая в первых застенчивых лучах солнца, переливалось золотое море цветов канолы. Окружающий пейзаж представлял собой лоскутное одеяло, скроенное из синих полей льна и зелёных островков высокого леса. Эймонд видел маленькие как булавочная головка чёрные точки, плывущие среди цветов. Это земледельцы обрабатывали поля.       Милая, полная умиротворения картина.       Эймонд сжимал и разжимал кулак, машинально разрабатывая покрытую шрамами правую руку, как вдруг странное осознание прошло через всё его существо волной боли такой острой, что сердце на миг замерло, и холодным ужасом скользнуло в желудок.       Быстрые прежде мысли сделались неповоротливыми, он был сбит с толку и ошеломлён, а ужасающий холод тем временем забирался всё глубже, пробирая до костей, забираясь в самое сердце. Он слышал своё бешеное сердцебиение, кровь неслась по венам и шумела в ушах. Голова его вдруг стала лёгкой; казалось, что она сидит на его плечах головокружительно высоко. Он слегка покачнулся, но рука Алейны обвила его собственную и поддержала его.       — Мой принц, — произнесла она неуверенно.       На лице Эймонда играли желваки. Он сжёг всё вокруг замка: поля, пастбища, хутора. Зелёное пламя Вхагар омыло землю. Всего несколько недель назад он возвращался в Харренхолл, чтобы забрать Алис, но почва не может восстановиться после драконьего огня так быстро. А посевы не будут расти среди пепла.       — Я надеялся… — начал он, но резко оборвал себя.       Я надеялся, что вы лжёте.       Я желал, чтобы всё оказалось выдумкой, безумным наваждением.       Некоторые вещи слишком ужасны, чтобы постичь их сразу. Другие вещи — невообразимо кошмарные в своей сути — слишком ужасны, чтобы в принципе постичь их. Эймонд пытался оградить себя от правды, не узнавать её; он цеплялся за призрачную, безнадёжную надежду словно утопающий — за соломинку. Теперь, в ярком свете нового дня его настигло осознание: он обманывал себя. Надежда оказалась пустышкой, и питать её тогда, когда для этого не было ни единой причины, было по-настоящему жестоко. Это порождало разочарование, негодование и ярость и поселяло в сердце горе.       — Я убил тысячу врагов, но это не спасло мою семью, — пробормотал Эймонд, уверенность в этом костью засела в горле. — Теперь они потеряны для меня навсегда.       Он взглянул на Алейну и встретился с ней взглядом. У неё были поразительно живые глаза — неистово сверкающие, сапфирово-синие, зачаровывающие своей глубиной и теми эмоциями, что в них отражались. Взгляд Алейны был мягким словно свет звёзд, она глядела на него так, будто её сердце скорбело вместе с его собственным.       — Как они умерли? — прохрипел он, разум его бродил далеко от тела. Он чувствовал себя опустошённым, едва ли замечая что-то кроме волн боли, накатывающих на него словно раскаты грома.       — Принц Деймон, — начала Алейна, и Эймонд дёрнулся, но она задержала руку на его предплечье и положила другую ладонь ему на запястье, туда, где пульсировала жилка, удерживая его. — Он не пережил дуэль. Его останки нашли на дне Божьего Ока. Седельные цепи Вхагар обвились вокруг его шеи, между рёбрами торчал кинжал с рукоятью из драконьей кости. Тело принца Эймонда — ваше тело — так и не нашли, как не нашли и Тёмную Сестру. Большинство историков считает, что вы успели отстегнуть свои цепи в последний момент, и после падения ваше тело отнесло течением. Я полагаю… Я полагаю, только мы с вами знаем правду. Вы выжили, когда все считали вас погибшим.       Эймонду хотелось рассмеяться, до того ситуация была абсурдной, но он не в силах был выдавить из себя и звука. Я выжил, подумал он с горечью, но я не уцелел.       Алейна прикусила губу, её густые ресницы дрогнули, и он ждал, когда она продолжит; в груди было тяжело, дыхание застревало в горле.       — На закате того дня, когда вы взлетели в небо над Божьи Оком, королева Хелейна выбросилась из окна своих покоев в Твердыне Мейгора и погибла, упав на пики сухого рва.       «Через миг я шагну вперед и улечу. Через миг ты падешь и восстанешь…»       Эймонд закрыл глаз, лицо его исказилось от боли, но он жестом велел Алейне продолжать.       — Принц Дейрон погиб во Второй битве при Тамблтоне, хотя как это произошло, до сих пор неизвестно. Наиболее достоверные источники утверждают, что на него обрушился горящий шатёр. Считается, что короля Эйгона отравили, однако убийца остался неизвестным. Вдовствующая королева последний год жизни провела в заточении в собственных покоях в Твердыне Мейгора; она умерла во время эпидемии зимней горячки.       » — мой сын, мой драгоценный мальчик, моя звёздочка, — писала ему Алисента Хайтауэр в своём последнем письме, которое он хранил обёрнутым в шёлк в нагрудном кармане, поближе к сердцу. — Я люблю тебя, твоих братьев и сестёр сильнее, чем что бы то ни было и кого бы то ни было. Я люблю тебя больше солнца, луны, звёзд в небе, больше своей собственной жизни. Ты должен беречь себя и выжить. Мы скоро увидимся.       Его сердце почти не билось. Нескончаемая, душераздирающая боль возвестила о новых, доселе неизведанных пластах его горя. Чувство опустошения затягивало в зияющую пропасть, в которой не было места никаким ощущениям, лишь бесконечная губительная бездна, ослепляющая и оглушающая его. Он погрузился в себя, перелистывая страницы памяти, ожидая, что воспоминания заблистают как драгоценные камни.       «Я спасу тебя даже если это последнее, что я сделаю.»       «Ты что, клянёшься в этом? Так ты проявляешь рыцарскую доблесть? Присягая мечом и щитом своему королю? Держите меня кто-нибудь, я сейчас упаду в обморок.»       В сиреневых глазах Эйгона плясало озорство. В воспоминаниях Эймонда брат выглядел ярче, живее, чем на самом деле. Во время коронации лицо Эйгона заливала восковая бледность, он выглядел больным, руки его дрожали от злоупотребления спиртным.       «Я имею в виду именно это, брат мой. Пока я жив, я не позволю тебе умереть.»       Вот только он позволил.       Эймонд умер, и его семья вскоре последовала за ним.       Друг за другом, все они познали поцелуй Неведомого.       Эймонд вспоминал Эйгона не таким, каким видел его в последний раз — чудовищно обожжённым, переломанным, державшемся на этом свете только благодаря маковому молоку и злобе. Хелейну — не оцепеневшим призраком с пустыми глазами и едва бьющимся сердцем. Матушку — не ставшую до срока из шатенки подобно детям среброволосой, с лицом, исчерченным морщинами горя и отчаяния, с сорванными до мяса ногтями, умоляющую его спасти их всех. Дейрона — не с ожесточившимся пожелтевшим и расцвеченным синяками лицом, усталого и напуганного, просящего направить его и дать ему силы, для Эймонда всё ещё четырнадцатилетнего, плачущего в глубине кареты, увозящей его в Старомест.       Он запомнил их совсем другими.       Перед его внутренним взором они стояли крепкими и здоровыми, невредимыми и счастливыми, улыбающимися, смеющимися. Прекрасными и совершенными.       Вспоминая их, Эймонд испытал неизмеримо глубокую тоску. Ему болезненно и люто их не хватало. Он скучал по ним сильнее, чем мог представить. Он жаждал увидеть их вновь.       Убийца родичей.       Такого ждало самое страшное проклятие.       Вот каково было наказание для него: удалиться от семьи дальше, чем он думал возможным, ходить по земле, которую больше не касалась их нога, жить в мире, где их больше не было.       «Прежде чем твоё время выйдет, ты захлебнёшься болью», — обещала лесная ведьма, называя его тёмным сердцем, плодом горести и раздора.       Эймонд глубоко и рвано вздохнул, пропуская горе и страдание через себя и отпуская его — представляя, как океанские волны бесконечно омывают побережье, унося с собой всё лишнее. Отпусти, сказал он сам себе, отпусти, отпусти, отпусти их. Он прижал ладони к глазам, с силой надавил на глазное яблоко и камень в другой глазнице, черпая успокоение в тупой боли, отдающейся в черепе, и подавил в себе желание закричать.       — Всё, что мы любим, разрушает нас, — пробормотала Алейна едва слышно.       Эймонд резко обернулся к ней. Он хотел разозлиться на неё за самонадеянность, за одно только предположение, что хоть какая-то её потеря может сравниться с испытываемой им колоссальной болью, с его непереносимым горем. Но выражение лица её, розовым бутоном обращённого к нему, было открытым, без самой малой толики притворства. Увидев искренность её чувств, он уже не мог разгневаться, дух противоречия покинул его, оставив только печаль.       Проблеск понимания затуманил её взор, сочувствие отразилось в чертах лица. В предутреннем свете она была бледна и загадочна, словно лилия под водой.       — Я должен был пойти за ними до конца, в самое пекло глубочайшей из семи преисподних, — вырвалось у него.       — Я знаю, — голос её был мягче лепестка. — Мой принц, вы плачете, — ласково проговорила она после.       Большим пальцем Алейна прикоснулась к нижнему веку его глаза, там, где от искалеченной глазницы бежала дорожка сапфировых слёз — словно сияющий камень истекал голубой кровью. Эймонд инстинктивно отшатнулся, но она не убрала руку. Вместо этого она скользнула пальцами по острой линии его скул и челюсти, приложила ладонь к его щеке.       Месть не может исцелить, починить сломанную вещь, вдохнуть жизнь в мёртвое тело. Нож, вонзённый в сердце злодея, не отменит причинённую боль. Горе не линейно, и иногда нужно просто почувствовать связь с другим человеком. Он пристально смотрел на неё, её горящие синие глаза были маяком, так что он не мог бы утратить себя, забыть то, что должен был осознать.       Если бы он знал, как всё закончится, поступил бы он так снова?       Если бы он знал, что больше никогда их не увидит, оставил бы он их?       Мать всегда говорила, что он неунывающий и несгибаемый. Он был Эймондом Одноглазым. Он должен был справиться с этим. Он мог справиться с чем угодно, выдержать что угодно, пережить что угодно. Он был настоящим драконом, а драконы не умирают.       Но его Королева Драконов умерла, и у него ничего не осталось. Боль от её потери разрывала его душу. Его заносчивость, твёрдая вера в собственную правоту, гордость и уверенность в себе происходили от Вхагар.       Он был ничем без неё, лишь тенью божества.       — Вы сказали, — начал он измученно. Он был выжат как лимон, он дрожал и не мог перестать плакать, он истекал слезами, как раненная лань истекает кровью. — Вы сказали, что я выжил, хотя все считали, что я погиб. Это не вполне так. Я не выжил. Как я могу жить, когда всё, что я имел, погибло? Я Принц-Регент, Защитник государства, я всадник Вхагар, я покорный сын своей семьи. Однако всё, что я люблю, мертво — ушло в мир иной, обратилось в пепел и прах, — он издал истерический полусмешок-полувсхлип, давясь слезами. — Даже несчастный Деймон, которого я так ненавидел, ушёл. Так каким образом мне жить? У меня нет цели, некому больше мстить, некого больше защищать. Кто я без них — без людей, которые составляли основу моей жизни?       Озарение обрушилось на него незванно и внезапно как смерть, хоть он и знал всё это время, что оно случится. Он должен позволить прошлому умереть.       Фиолетовый глаз Эймонда был так же пуст, как его сердце; он ничего не видел.       Он шагнул вперёд.