Witchcraft in your lips / Волшебство твоих губ

      — Король Эйгон умер в сто тридцать первом году, — нерешительно сообщила Алейна, заламывая бледные пальцы, но Эймонд едва ли слышал её.       Мир словно замедлил движение, и звуки вокруг стали глухими, воздух завибрировал, будто сгустившись. Эймонду показалось, что он уходит под воду, тонет. Алейна что-то сказала и устремилась к нему, её голос эхом отдавался внутри его черепа, глухо звеня подобно колоколам Великой септы. Слова как мотыльки пролетали сквозь него, тёмные, тихие, предательские.       Король мертв, сказала ему лесная ведьма, когда он был в забытьи.       Нет.       Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. НЕТ. НЕТ.       Беспокойство, клокочущее и бурлящее глубоко в желудке Эймонда, теперь наконец выплеснулось наружу; страх с новой силой вонзил в него своё копьё, посылая волны дрожи по рукам и ногам.       В один мимолетный и в то же время ослепительный миг время замедлилось настолько, что остановилось окончательно. Скорее всего, на деле остановилось лишь сердце Эймонда Таргариена.       Внезапно звуки и ощущения захлестнули его подобно лавине, кровь молотом застучала в ушах, ужас тисками сжал сердце Эймонда. Затем стремление прийти в ярость, ранить, сжечь пробилось сквозь окутавший его туман. Ярость была известным ему, ужасным зверем, обитающим внутри него, запертым в грудной клетке, и этот зверь жаждал крови, требовал огня.       И всё же он не получит ни того, ни другого.       Он крепко стиснул челюсти, от этого его щека задёргалась, коренные зубы готовы были сломаться от напряжения. Ярость была щитом, а гнев — оружием, но он терпеть не мог позволять им управлять собой: Эймонд стремился к самоконтролю и подавлял свои тёмные порывы. Без них жуткое, роковое спокойствие овладевало им. Это была ложная безмятежность, опасная как летний лёд на реке: совершенный, холодный, скрывающий под собой бурный поток.       Эймонд развернулся на каблуках и обнаружил перед собой Алейну, распустившаяся от движения коса хлестнула его по спине. Он думал об Эйгоне с яблоневым цветом в волосах, о Хелейне и о прикосновении её сладких нежных губ к его щеке, о Дейроне и его кривой усмешке. Руки его задрожали, Эймонд сильнее сжал их за спиной и двинулся к Алейне, за пару широких шагов преодолевая расстояние, их разделяющее. Она вскочила и бросилась к лошади, но Эймонд оказался проворнее.       Он настиг её в мгновение ока, не давая ей совершить маневр, но не прикасаясь к ней. Алейна сделала шаг назад, споткнулась о собственную ногу и, пискнув, повалилась на высокий пень. Эймонд одной ногой наступил на её юбки, пригвождая тем самым к месту, и склонился над ней, согнув колено, от чего его кожаные штаны натянулись, чуть блеснув в пламени костра. Алейна выгнулась дугой, отшатнувшись от него, и ударилась затылком о верхушку пня, пальцы её вцепились в кору. Расширенными, опасно синими глазами она уставилась на него.       Эймонд угрюмой и таящей угрозу хищной птицей навис над ней, при этом выражение его лица оставалось невероятно безмятежным.       — Это шутка? — спросил он наконец обезоруживающе мягко.       — Нет, — последовал ответ — скорее выдох, чем слово.       Эймонд вскинул голову и что-то пробормотал себе под нос, раздумывая.       — Видите ли, мне говорили, что я — зануда, напрочь лишённый чувства юмора, а вещи, которые я нахожу забавными — странные и своеобразные. Боюсь, я не в состоянии оценить глубину вашего выдающегося остроумия, — взгляд его фиолетового глаза был прикован к ней и ошеломлял сокрытой в нём силой. — Не могли бы вы разъяснить мне всё в подробностях, ммм? Леди Стоун?       — Милорд, — она облизнула губы, напоминающие о сбрызнутой росой спелой малине, — прошу вас.       — Просите что?       — Я… Я не понимаю, — проговорила она; было видно, что она страдает, но голос её оставался твёрдым даже несмотря на то, что был не громче шёпота. — Что вы хотите… О чём вы спрашиваете меня… Милорд.       — Я хочу, чтобы вы сказали мне правду, — отрезал он.       — Я не лгала, я не стала бы лгать вам.       — Вы едва не сделали это, — поправил он и почти услышал скрип, с которым кожа натянулась на его пальцах, безжалостно сомкнувшихся на предплечьях. Боль колючкой ужалила его, ещё больше обуздав ярость. — Когда я спросил ваше имя. Я не потерплю, если вы станете рассказывать сказки.       — Клянусь, что не сделаю этого.       — Честью? — фыркнул он.       Алейна наградила его удивительно мрачным взглядом.       — Жизнью.       Уголки губ Эймонда поползли вверх, он прищурился, чтобы скрыть то, что можно было принять за теплоту, а, может быть, за бушующую ярость, горящую жарче драконьего огня в глубине его единственного фиолетового глаза. Он не сомневался, что она распознала полное гнева существо, сидящее глубоко внутри него, злобную, опасную тварь, изо всех сил налегающую на сковывающие её изношенные цепи самообладания в попытке освободиться и ввергнуть весь мир в хаос.       — Я спрашивал о нашем драгоценном и милостивом монархе, короле Эйгоне, — с этими словами он наклонился, и прядь его светлых волос коснулась её щеки. — Однако я столкнулся с гнусной ложью.       — Я не солгала, — повторила Алейна гораздо твёрже, упрямо сжав челюсти. — Сдаётся мне, милорд прогуливал уроки истории.       — Какое высокомерие. Ну что ж, просветите меня, будьте добры.       — Король Эйгон Таргариен был обнаружен мертвым в собственных носилках, на губах его была кровь. Считается, что он был отравлен, но кем — не известно.       Казалось, Эймонд не дышал и даже не моргал, он неотрывно глядел на неё в удушающем, ужасающем, полном ненависти молчании. Ветка в костре с треском сломалась, где-то вдалеке крикнула лиса.       — Как такие прекрасные уста могли произнести подобную мерзость, — наконец проговорил он почти с сожалением, голос его оставался пугающе мягким. Плавным движением Эймонд извлёк из-за пояса кинжал и ловко крутанул его пальцами.       Это просто стимул, сказал он самому себе. Часто эффективнее пригрозить, чем причинить вред.       У Алейны перехватило дыхание, едва она заметила его движение, он почти чувствовал, как отчаянно кровь несётся по её яремной вене. И всё же она стояла на своём:       — Пляска Драконов закончилась с его смертью, и на трон взошёл король Эйгон Неудачливый, третий этого имени.       — Эйгон, сын Рейниры от Деймона? Не сама Рейнира?       — К тому времени, как последний из отпрысков её отца почил, Королева-на-полгода уже была мертва.       Отпрысков. Его внимание зацепилось за это слово, как мирийское кружево за ржавый гвоздь.       — Что известно, — Эймонд легко вздохнул, — о королеве Хелейне?       Алейна нахмурила тёмные брови, замешательство было написано на её утончённом лице.       — Королева Хелейна Таргариен покончила с собой за несколько месяцев до смерти мужа.       Остатки самообладания, сдерживающие злобного монстра, живущего в сердце Эймонда, лопнули как истёртая верёвка. Он сделал молниеносное движение большим пальцем так, что рукоять кинжала привычно скользнула в ладонь, и обратил клинок к девушке, прижал острый кончик к беломраморной колонне её шеи.       — Должен ли я отрезать ваш лживый язык, леди Стоун? — прошипел Эймонд, ноздри его раздулись, огонь отражался в выкованной в замке стали и в его лихорадочно блестевшем глазу, зрачок которого сузился до крошечной точки и был едва заметен на фоне вдруг сделавшегося огромным белка и фиолетовой радужки. — Стоит ли мне отрезать его под корень и затолкать вам в горлышко?       — Вы не причините мне вреда, — заявила она уверенно, неожиданно осмелев.       — Вы повинны в государственной измене, — при этих словах Алейна вздрогнула, и на её шее показалась капля крови, но Эймонд был слишком разгневан, чтобы беспокоиться об этом. Ненависть заставила его скривиться, наполняя рот горечью, причиняя боль; жгучая ярость клокотала в горле, опаляя, царапая, разрывая его на части подобно взбешенному зверю. — Вы утверждаете, что ваши король и королева мертвы. И всё это основывается на причудливой, плохо продуманной выдумке, которая…       — Они мертвы! — выкрикнула она, хватая его за плечи и отталкивая от себя. Эймонду пришлось выбросить левую руку вперёд, чтобы ухватиться за пенёк, и он оказался ещё ближе к ней, как будто это могло помочь ему понять её. — Они умерли сто семьдесят лет назад!       — Этого не может быть!       — Вы сошли с ума! — пронзительно закричала она, лицо её исказила гримаса. — Спятили! Свихнулись! Кому вообще есть дело до мёртвых Таргариенов?!       -МНЕ! — прорычал Эймонд и, сорвав с глаза повязку, отшвырнул её. Отсвет пламени упал на сапфир и, сверкая, отразился в гранях драгоценного камня. Пораженная, Алейна широко распахнула глаза. Они были синими словно море в лучах солнца, словно чешуя Тессарион, и Эймонд видел в них своё собственное отражение, дикое, подрагивающее. — Мне есть дело до них больше, чем кому бы то ни было на всём белом свете!       Король мёртв.       Ты нарушил своё обещание. Я видела это во сне.       Король мёртв.       Ты не вернёшься, брат мой.       Король мёртв.       Король мёртв.       Король. Мёртв.       Мёртв. Мёртв. Мёртв. Мёртв.       Тяжёлое удушливое молчание повисло между ними. Оно всё тянулось и ширилось, а минуты утекали словно песчинки из разбитых часов.       — Вы не можете сказать мне, что все члены моей семьи более столетия мертвы, и ожидать, что я поверю вам, — прошептал Эймонд, голос его сделался хриплым и дрожал. В животе будто поселился клубок угрей, внутренности стянуло в узел. — Я отказываюсь верить вам.       Мать, Эйгон, Хелейна, Дейрон. Он любил их. Он всегда любил их. Он никогда не пожелал бы их смерти — он просто не мог ее постичь.       Алейна не говорила ни слова, только смотрела на его отмеченное шрамами лицо. Щеки её окрасились румянцем, горящий взгляд синих глаз был так же остёр как всё ещё прижатый к её стройной шее кинжал Эймонда и пронзал насквозь. Она смотрела сквозь него, прямо в его преследуемое призраками прошлого рыдающее сердце.       В молчании Алейна протянула руку и коснулась его изуродованной щеки. Прикосновение бледных пальцев было мягким как поцелуй и мучительно нежным. Когда Эймонд осознал это, он похолодел от её ласкового касания.       — Мне жаль, что это произошло с вами, — проговорила она, выражение лица её исполнилось недоступного ему понимания.       Эймонд устало поджал губы. Он чувствовал, как ярость утекает из него как крепкое вино из продырявленного меха, оставляя вместо себя холод и пустоту. В пересохшем рту стоял привкус крови. Эймонд разомкнул губы, но так и не сказал ни слова: печаль лишила его дара речи. Его глаз горел.       На ясном и сияющим подобно отсвету луны в кристально чистом пруду лице Алейны Стоун впервые отразились эмоции. Он смотрел на неё со смутным ощущением необходимости наблюдать за ней, чтобы изучить её умение заботиться и самому научиться этому, потому что свои собственные чувства, какими бы сильными они не были, он разучился видеть за маской стоического самоконтроля.       Она зарделась под его пристальным взглядом и уронила руку, ресницы её задрожали.       — Вы не доверяете мне.       — Нет, — ответил он в конце концов, разобравшись в своих эмоциях. Ему казалось, что он до сих пор ощущает её прикосновение. Оно словно обожгло его — кожа пылала там, где к ней прикасались её пальцы, и от этого ему было не по себе. — У меня нет причин доверять вам.       Осознание пришло внезапно, будто обухом по голове ударили, и он добавил с мрачной усмешкой:       — Более того, мне кажется, что это взаимно, милая леди.       Эймонд невольно напряг мышцы пресса, ощутив острый кончик кинжала, упершийся во внутреннюю сторону его ближайшего к ней бедра. Он приставил кинжал к горлу Алейны, она же, в свою очередь, могла раскроить его от паха до пупка и оставить истекать кровью. Должно быть, она незаметно выхватила кинжал у него из-за пояса, когда схватила его за плечи во время ссоры. Хитро и проворно, ничего не скажешь. Эймонд был впечатлён. Она обладает острым умом и ловкостью, необходимыми для выживания.       Умная девушка, на мгновение восхитился он прежде, чем осознал всю плачевность своего положения.       Взгляд Алейны окинул пространство, разделяющее их тела. Она держала рукоять кинжала неловко и неумело, но уже одно то, что она обладала коварством и решительностью, чтобы завладеть оружием и обратить его против Эймонда, очаровывало.       — Вам ли винить меня? — пробормотала она на удивление робко.       Эймонд изумлённо выдохнул.       — Совсем не мне, — с этими словами он одним движением перевернул кинжал и спрятал его в ножны, а затем отступил на шаг назад. — Это был честный обмен — ваше горло за мой член.       Она густо покраснела, румянец перебрался с её щёк на шею и сбежал вниз, к верхней части её вздымающейся г… На этом Эймонд резко оборвал себя и снова перевёл взгляд на её лицо.       — Если вы были напуганы, вы должны были заколоть меня.       — И свести к нулю все старания, которые я приложила, зашивая вашу рану? — ответила она; губы её, дрогнув, изогнулись в улыбке.       — Нет, полагаю, это излишнее, миледи, — протянул Эймонд.       Её пальцы шевельнулись на рукояти кинжала, она медленно развернула оружие в руке, протягивая ему рукоятью вперёд. Хмыкнув, Эймонд забрал это так называемое подношение и спрятал в позолоченные ножны на поясе.       Алейна пристально изучала собственные колени, заламывая пальцы, голова её была опущена. Эймонд коснулся взглядом её макушки, наблюдая за тем, как вечерние тени и отблески пламени превратили цвет дубовой коры в бронзу, золотя рыжеватые локоны. Глубоко задумавшись и всё еще держа одну руку на навершии рукоятки Тёмной Сестры, он поднял другую и коснулся пальцами отдающих болью мышц шеи.       — Какой сейчас год?       — Триста третий.       — Вот пекло, — прорычал Эймонд. Яд ярости вытек из него, печаль потухла, будто задули свечу. Он устал и оцепенел. Кожаный мешок, полный остывших костей, вот кем он себя чувствовал.       — Теперь вы верите мне?       — Не хочу. Однако я не могу понять, что сподвигло вас раздуть шутку до таких масштабов. Таким образом, какой бы невероятной и неправдоподобной не казалась мне ваша история, должно быть, это правда.       Эймонд вздохнул и провёл ладонью по лицу, внезапно осознав, что он без повязки. Он почти не помнил, как отшвырнул её. Должно быть, она валялась на земле где-то поблизости, но Эймонд был слишком исчерпан физически и морально, чтобы искать её. Он потянул шею, хрустнул суставами и склонился над Алейной. Она тут же выпрямила спину, но не стала протестовать, когда он уселся на землю у её ног.       Пень был достаточно высоким, чтобы Эймонд мог откинуть голову назад и опереться на него. Он вытянул длинные ноги, скрестил их и сложил руки на коленях. Волосы его касались её колена, а её голень согревала его левое плечо и предплечье: даже сквозь слои ткани Эймонд чувствовал манящее тепло её тела. Как ни странно, это помогло ему найти точку опоры и сохранить голову ясной.       — Вы — Эймонд Одноглазый, — проговорила она изумлённо, вглядываясь в его худое лицо исполненными любопытства кошачьими глазами.       — Я всегда ненавидел это прозвище, — горько усмехнулся он. — Можно было бы выбрать что угодно, но люди замечают всегда только изъян. — И всё же «Эймонд Одноглазый» звучит хоть не намного, но лучше, чем «Эймонд Убийца Родичей», «Эймонд Проклятый» или «Разоритель Речных земель».       Так много прозвищ, подумал он, и все они полны ненависти и чудовищны.       — Принц из династии Таргариенов.       — Да, мы это уже выяснили.       — Мертвый принц-Таргариен, — подчеркнула она.       Эймонд изогнул бровь и цокнул языком:       — Смерть не властна над тем, что бессмертно.       Алейна очаровательно сморщила носик.       — Полагаю, точнее будет сказать: «То, что мертво, умереть не может, но восстаёт вновь — сильнее, чем прежде.»       — Так, согласно вашей теории, я воскрешён Утонувшим Богом? — ведь он умер. Теперь он вспомнил это с ужасающей ясностью. Деймон вонзил Тёмную Сестру в сапфир в его глазнице, и Эймонд пошёл ко дну вместе с Вхагар, а когда от её крови закипели воды Божьего Ока, он сварился заживо в своём стальном доспехе.       Умирать было мучительно больно.       Но эта смерть стоила того, чтобы увидеть, как померк свет в глазах Деймона, когда Эймонд вонзил кинжал ему в брюхо, чтобы услышать его вопли в момент падения.       Эймонд умер вместе со своим драконом — своей дражайшей подругой, своей родственной душой, своей второй половиной.       Деймон умер в одиночестве.       Осознание этого приносило некоторое облегчение.       — Разве Таргариены верят в Утонувшего Бога? — спросила Алейна, насмешливо склонив голову.       — Моя матушка говорила, что для каждого Таргариена найдется свой бог. В конце концов, в Старой Валирии было больше богов, чем человек мог придумать, так что если бы каждый выбрал из их сонма божество себе по вкусу и молился ему, осталась бы ещё целая куча. Великий Дом Дракона никогда не был особенно религиозным. Хотя со времён Джейхериса Миротворца Вера Семерых прочнее укоренилась в нашей семье, большинство из нас с разной степенью набожности по-прежнему верило в старых богов. И всё же, никто не придерживался Старого Пути так истово, как Деймон. Этот тип любит — любил — раз в два месяца совершать жертвоприношения.       На этих словах губы её изогнулись в улыбке, обнажив блестящий полумесяц ровных зубов. Эймонд был приятно удивлён.       — А вы сами?       Эймонд закатил глаз, вспоминая казавшиеся бесконечными часы, которые он, коленопреклоненный, провёл в Великой Септе.       — Полагаю, я придерживаюсь веры в Семерых, главным образом благодаря моей матушке. А ещё я молюсь и приношу жертвы Вхагар, богине войны и воинского искусства. В конце концов, мою старушку назвали в её честь.       — Вхагар Ужасную?       Эймонд повторил её слова про себя раз, и другой, и третий.       — Вот как её называют теперь? — обиженно фыркнул он. — Она — Вхагар Зелёная Королева, Вхагар Славная, самый старый, самый крупный и самый лучший дракон во всём Вестеросе. Даже её преклонный возраст и шрамы, полученные ею в битвах, не в силах запятнать её красоту. Чешуя её цвета голубой морской волны переливается то синим, то зелёным, перепонки крыльев горят отполированной бронзой, а глаза и пламя изумрудные. Вхагар — единственный в своём роде дракон. Называть её ужасной — просто неуважительно и отвратительно.       Запрокинув голову, Эймонд глядел на мириады звёзд, мерцающих в вышине. Ими был усеян чернильный бархат ночного небосвода, они сияли на нём подобно бриллиантам. Наконец он спросил:       — Она умерла, не так ли?       Алейна молча кивнула.       — Я это подозревал. Она не вынесла бы такой долгой разлуки со мной. Моя ревнивая, драгоценная, идеальная девочка, — он мрачно, с нотками истерики, усмехнулся. — Теперь всё это превратилось в прах и пепел. Всё: мой дракон, моя семья, наше наследие.       Осознание этого настигло его, куском свинца провалилось в желудок. Тонкий лёд кожи скрывал создание, сотканное из скорби и пыли, праха и горькой тоски, каковым стал Эймонд. На месте его сердца разверзлась глубокая кровоточащая рана.       Он моргнул и перехватил изучающий взгляд Алейны. В нём было что-то мрачное и нежное. Сочувствие? Жалость? В любом случае Эймонд не мог этого вынести. Он отвернулся и уставился на огонь.       Воцарилась тишина, прерываемая лишь треском костра.       Она протянула к нему руку. Эймонд мог почувствовать тепло призрачного прикосновения её пальцев, остановившихся в нерешительности возле его уха, жар её ладони над холодным сапфиром в его глазнице. В конце концов она убрала руку. Он не знал, что чувствовал: облегчение или огорчение.       — Я приношу свои извинения, — проговорил он тихо и хрипло. — Было… — Негалантно? Грубо? Недостойно? Ни одно из этих слов не передавало величину его сожаления, — бесчестно с моей стороны обращать свой гнев против вас.       — Я понимаю.       — Понимание не оправдывает моего поведения.       — В таком случае, я вас прощаю.       — Вы так легко даруете прощение.       Она издала лёгкий тихий смешок.       — Каких же слов вы ждёте от меня?       — Я не знаю, — признался он.       — Чего же тогда вы хотите?       Эймонд не знал ответа и на этот вопрос. Он не знал ровным счётом ничего. Он желал чего-то. Воздаяния. Возмездия. Возвращения. Возрождения.       Он никогда не умел выражать свои чувства. Всё его красноречие испарялось, стоило только дойти до этого. Поддаваться иррациональности непостоянных чувств значило плохо владеть собой. Он инстинктивно не доверял эмоциям и поэтому в половине случаев не мог осознать, что именно чувствует. Вместо этого он с возрастом научился прятать их в глубине души и не обращать на них внимания до тех пор, пока, пренебрежение, обида или разочарование, от которых он страдал, не проходили и не забывались, унесённые прочь песками времени.       В конце концов, всё преходяще.       Эймонд обладал аналитическим складом ума. Он был беспристрастным, проницательным и ясно мыслящим, невероятно восприимчивым ко всему новому. Не так уж много вещей могли посоперничать с его волей и самоотверженными усилиями. Однако настоящий ум требовал способности приспосабливаться: того, кто не может принять перемены, нельзя называть действительно умным.       И всё же, как можно приспособиться к концу света?       Как можно преодолеть конец эпохи?       Эймонд хотел вернуться домой; он мог идти куда угодно, однако дом для него утрачен навсегда. Он томился по тому, кем он никогда не был, по тем, кого он никогда не знал; его тянуло в место, оставшееся за пределами досягаемости, место, призрак которого никогда не отпустит его.       Разве что… возможно…       — Чего я хочу? — повторил он, поднимаясь на ноги. Пылкая надежда поднялась в его душе. — Я хочу отправиться в Харренхолл.              Большая часть ночи ушла у них на то, чтобы дойти до Харренхолла.       Серая в яблоках лошадь, принадлежавшая раньше покойному сиру Шадрику, была молодой, не старше четырёх лет, и здоровой кобылой. Тем не менее, она была недостаточно сильна, чтобы везти двух человек и все их пожитки, поэтому Эймонд приспособил ее в качестве вьючного животного, а сам шел пешком вместе с Алейной. Алейна сказала, что кличка кобылы — Звёздочка, и что получила она её из-за белой отметины между глазами.       Звёздочка везла четыре седельные сумки, мешок с доспехами Эймонда и ещё три самодельных мешка из запасных плащей, куда Эймонд сложил оружие и доспехи разбойников. К этому после небольшой перебранки с Алейной добавился мешок с оружием и доспехами сира Шадрика. Алейна настаивала, что они должны достойно похоронить сира Шадрика, но Эймонд возразил, что у них нет лопаты, чтобы выкопать могилу. Сжечь тело он отказался, опасаясь лесного пожара, и добавил, что у них всё равно нет времени дожидаться, пока останки превратятся в пепел. К тому же, он вовсе не собирался с уважением относиться к телу того, что похитил юную девушку. Остаться на съедение волкам — участь, которую ложный рыцарь вполне заслуживал.       Алейна наградила его тяжёлым взглядом.       — Грабить мертвецов — занятие, недостойное принца, — фыркнула она высокомерно.       — Голодать — занятие, недостойное принца, — цокнув языком, возразил Эймонд и принялся упаковывать остатки того, что он называл «военными издержками». –Хотя половина из этого — дёшевка, другая половина — хорошая, выкованная в замке сталь, за которую можно выручить приличную сумму у кузнеца. Лучше позаимствовать что-то у покойника, чем украсть у живого.       Судя по всему, Алейна придерживалась противоположной точки зрения на порядочность и приличия, однако она оставила своё мнение при себе. Она просто завернулась в старый плащ сира Шадрика, заявив, что её собственный был порван разбойниками, и раз уж Эймонд забрал деньги убитых, она тоже может воспользоваться их имуществом себе на пользу. Плотный и крепкий плащ, сшитый из славного тёмно-зелёного сукна, шёл ей к лицу, хоть был и короток для её роста.       Больше часа Эймонд потратил на то, чтобы приготовить им на ужин конину. Он вырезал самые нежные части и зажарил их на вертеле. Алейна охотно съела свою долю, хотя по её виду было понятно, что ей впервые приходится есть настолько сухое и жилистое мясо. Бóльшая часть конской туши пойдёт на корм зверям, питающимся падалью, но Эймонд засолил столько мяса, сколько смог, завернул его в бумагу и ткань и положил в кожаную сумку. После этого они быстро собрались и, затушив огонь, отправились в путь ещё до того, как наступила настоящая ночь.       Теперь они пробирались по дремучему лес, ведя за собой Звёздочку и освещая себе путь единственным факелом. Они шли так уже несколько часов, и Эймонд слышал, как Алейна тяжело дышит у него за спиной. Хотя, по-видимому, она не привыкла к таким нагрузкам, всё же она безропотно следовала за ним. Алейна вцепилась в его руку — а может, всё было наоборот. Пальцы её были холодными, и Эймонд бессознательно принялся растирать их, чтобы немного согреть. Само её присутствие действовало на него удивительно ободряюще, а прикосновения успокаивали и помогали ощутить связь с реальностью. Эймонд ощущал её дыхание на своём плече, и это утешало его, напоминая о том, что не он один оказался в совершенно противоестественной ситуации, в реальность которой ему до сих пор было сложно поверить.       Какая-то часть его души предательски лелеяла необузданную губительную надежду на то, что Алейна Стоун безумна, что она жестоко разыграла его, рассказывая о смерти и воскресении.       Эймонд хотел бы вырвать своё истекающее кровью ссохшееся сердце и зарыть его глубоко в землю.       — Ещё недолго, — прошептал он обнадёживающе, глядя, как шпили высоких башен чудовищного замка взмыли над верхушками деревьев. Пять скрюченных черных пальцев, цепляющихся за небосвод. — Мы почти пришли.       — Что вы ищете? — прошептала Алейна, осторожно переступая через сломанное молоденькое деревце.       Алис, подумал Эймонд, но вместо этого проговорил:       — Быть может, ответы. Харренхолл — старый замок, пропитанный магией.       — Магией? Какой магией? Харренхолл сразил всех, кто так или иначе имел к нему отношение. Это нездоровое место. Проклятое, по словам некоторых.       — Ваш отец — лорд Харренхолла, — Эймонд взглянул на неё, изогнув бровь.       Алейна ответила ему безмятежным взором. Её лицо, поражающее и пугающее своим спокойствием, сияло в лунном свете, обрамлённое капюшоном плаща.       — Он получил титул лорда Харренхолла. Ноги отца никогда не было в этом замке и не будет, — фыркнула она, сморщив нос и сделав гримаску, а затем пренебрежительно добавила. — Как он его описывал? Ах, да, залы, больше похожие на пещеры, обрушившиеся башни, призраки и сквозняки. Чтобы протопить его, придётся разориться, разместить в нём войско невозможно. Нет, Харренхолл сам по себе ему не нужен.       Усталость сделала её более разговорчивой и острой на язык. Она сдула упавшую на лицо прядку волос и раздражённо оттёрла пот со лба тыльной стороной ладони.       — Полученный им титул лорда возвысил отца достаточно, чтобы он мог жениться на Лизе Аррен, регентствующей над Долиной после смерти своего мужа.       — Кажется, он довольно амбициозный мужчина, — пробормотал Эймонд. Он перешагнул канаву и, крепко держа Алейну за руку, помог ей благополучно перепрыгнуть грязный ручеёк.       — Амбициозный? — насмешливо повторила Алейна, нахмурив брови. Она не отпустила его руку, и Эймонд почувствовал, как дрогнули её тонкие пальцы. — Петир Бейлиш — олицетворение алчности. Он алчный, ненасытный человек, жаждущий получить всё, чего он, по его собственному мнению, достоин. Он приглядывается к вещам, не принадлежащим…       Она оборвала себя и глубоко вздохнула. Затем она шагнула ближе, оказавшись почти вплотную к нему, и напряжённо вгляделась в фиолетовый глаз Эймонда. Щёки её раскраснелись, глаза увлажнились, в её облике появилось что-то дикое — она пылала непоколебимой уверенностью и безумным желанием отпечатать свои слова в его сознании.       — Мой принц, — горячо прошептала она, и Эймонд вздрогнул. Его называли так всю жизнь, но из уст Алейны этот титул не звучал банально или неприятно. — Мой принц, вы не знаете, что за человек мой отец, но зато я знаю. Я очень хорошо его знаю. Мизинец в первую очередь торговец живым товаром, сутенёр. Именно благодаря этому он сколотил своё состояние: он владеет борделем, обслуживая клиентов с самыми широкими вкусами, потакая любым извращениям. Он продаст что угодно и кого угодно, если это приблизит его к цели.       При этих словах Эймонд нахмурился. В голове у него выстроилась логическая цепочка, связывающая убеждённость, с которой говорила Алейна, и напрашивающийся из неё вывод о том, почему именно она так категорично судит о глубине грехов своего отца. Эймонда охватило отвращение, но вскоре его заслонило другое, незнакомое чувство, заставившее Эймонда стиснуть зубы и оставившее тошнотворный привкус сродни тому, который вызывает запах горящей плоти. Это же чувство вызвало в нём потребность выхватить Тёмную Сестру и выместить своё недовольство на чём-то или на ком-то.       Алейна тем временем продолжала, не замечая его внутренней борьбы:       — Амбициозный — слишком незначительное слово для человека, который был мельчайшим из мелких лордов и владел несколькими акрами скалы и безымянной кремневой башней на самом маленьком из Перстов, однако сумел возвыситься до лорда-протектора Орлиного Гнезда и регента Долины Аррен. Этот человек сделал свою незаконнорождённую дочь сводной сестрой верховного лорда Долины, а, после смерти жены, де факто леди Орлиного Гнезда.       Кому как не Эймонду знать о таких честолюбивых и жадных до власти родственниках.       — Вы не доверяете ему.       Алейна взглянула на их переплетённые руки, и Эймонд подумал, что она сейчас отпустит его, но вместо этого она ещё крепче стиснула его пальцы.       — Я люблю отца, — начала она высокопарно. — Мать умерла, дав мне жизнь, и препоручила меня заботам святой Веры. Когда я… расцвела… то решила, что не желаю быть септой, и написала ему. Лишь тогда отец узнал о моём существовании и справился с этой вестью лучше, чем большинство мужчин. Он забрал меня, объявил своей дочерью и наследницей. Хоть я и незаконнорождённая, у меня нет оснований сомневаться в его хорошем ко мне отношении.       — И всё же?       — И всё же только дурак станет доверять Мизинцу.       — А вы не дура, — догадался он.       — Стараюсь ею не быть, — сказала она печально и отстранённо, сделавшись маленькой и разбитой. — Маленькой миленькой дурочкой, головка которой забита песнями и пустыми мечтами, которые никогда не сбудутся.       Было время, когда он был одиноким забитым ребёнком — до появления Вхагар, задолго до возвышения его брата, — когда ощущение собственной неполноценности было для него сродни инстинкту, уверенности, лежащей в основе его жизни. Тогда он до мозга костей был уверен, что никогда не будет достаточно хорош. Такие сомнения никогда не исчезают окончательно, и они беспокойными презренными призраками осели в его подсознании. Эймонд задался вопросом, кто же заставил Алейну думать о себе хуже, чем она есть.       Её признание сделало их родственными по духу, и ему очень хотелось бы утешить её. И всё же он был растерян и не знал, как ему быть. Хелейна была бы рада ласковой улыбке, матушка — тёплым объятиям, а что до Алейны… её общество было ему приятно, но она оставалась незнакомкой, и он не позволил бы себе вольностей, даже из сочувствия. Поэтому он высвободил одну руку и повернулся, чтобы подобрать воткнутый в грязь факел.       Теперь, когда его глаз не был прикован к её бледному лицу, он обнаружил, что может говорить смелее — искреннее.       — Я думаю, вы весьма умны, миледи, и уж тем более нельзя обвинить вас в глупости. Увы… — он развел руками — что я знаю, так это то, что я несовременный. Возможно народ Вестероса за последние сто лет весьма продвинулся в своём развитии, а вы представляетесь выдающейся только по моим абсурдно старомодным понятиям.       — Действительно, — хмыкнула она, а потом издала лёгкий короткий смешок, серебряным колокольчиком прозвеневший в тишине. — Я всё время забываю, что нахожусь в компании человека, который давно умер.       — Вот как легко, оказывается, вы всё обо мне забываете, — пробормотал Эймонд, на душе сделалось вопреки его собственному желанию тепло. Он сжал руку Алейны и потянул её за собой в сторону нависшей над ними громады замка.       — Прошу вашего прощения, мой принц, — проговорила она с притворной серьёзностью, — Пожалуйста, простите это упущение самой вашей смиренной слуге.       Эймонд издал низкий смешок.       — Я постараюсь, но только на этот раз…       — Ваше великодушие и любезность не знают границ, Ваша Светлость.       — Однако вы должны понести ответ за свою невнимательность, — продолжал Эймонд с ухмылкой. — Как вы собираетесь загладить этот промах, мммм?       — Уверена, вы придумаете что-нибудь подходящее, — ответила ему в тон Алейна, в уголках её глаз разбежались морщинки улыбки. В её облике была заразительная лёгкость и яркость; казалось, будто она парит, сияющая и прекрасная словно рассвет.       Глядя на неё, Эймонд почувствовал, как внутри него разлилось тепло, и улыбнулся её в ответ.       Неотразимая, неустрашимая и незаконнорождённая.