Сжигая себя

Матвей, он же для избранных лиц Мэт, хохотал минут пять. Его громкий смех гудел в комнате, отражаясь от стен, резонировал и накладывался сам же на себя. Если бы не спинка кресла за спиной, он бы просто завалился назад и сейчас бы возлежал на полу в наглядном примере той самой фразы "кататься со смеху". Отсмеявшись, программист снял очки, утер выступившие слезы с глаз и деловито протер их линзы платком, что всегда держал в кармане клетчатой рубашки как раз для таких случаев. Еще немного содрогаясь от пробивающихся смешков, Матвей водрузил очки на переносицу и поднял глаза на соседа по комнате. Блеск веселья в них медленно потускнел – Марк продолжал недвижимо возлежать на смертном одре и гипнотизировать потолок. — Ты прикалываешься что ли? — с железной стойкостью и напускным безразличием осведомился программист, но голос его предательски решил добавить от себя немного ноток истерики. Марк лишь моргнул, продолжая кусать пирсинг на губе. Предполагалось, что Мэт разъяснит другу об абсурдности данного заявления, подловит того на злобной шутке. Но случилось совершенно обратное. — Встань, — велел его стальной голос. – Ты слышал? Марк! Встань, говорю! Спасатель моргнул, еще раз. Безвольная маска мертвой марионетки вытянулась в сплошное недоумение. Марк медленно повернул голову, взглянул на друга, и что-то чужое, совершенно иное в лице Матвея заставило его подчиниться. Он поднялся, принял сидячее положение, спустил ноги на пол и покинул меланхоличные объятия кровати. Только сила воли позволила ему не соскочить и не вытянуться в струнку по стойке смирно. Марк смотрел на друга, молчаливо ожидая продолжения этого удивительного действа: он знал Матвея еще со школы. Это был безвольный, трусливый коротышка, носивший очки в роговой оправе на полном, похожем на голову поросенка лице. С того самого дня, когда одноклассники на переменах назвали его "жиртрестом" или "беконом", Марк сам для себя решил стать личным преторианцем Матвея. Все бы ничего, сам Марк отличался взрывным характером, стальными нервами, крепкими кулаками и неугомонным чувством справедливости, но для дразнивших одноклассников это стало лишь поводом назвать эту пару "Штепселем и Тарапунькой". Да, все было как по классике: низкорослый пухляш и высокий дистрофик, ботаник в очках и дерзкий неуч со стабильными фингалами под глазами. Все осталось по-прежнему, если не считать того, что Матвей, повзрослев, решил взять себя в руки и сбросить около двух третьих своей привычной массы. Теперь же напротив того самого "Штепселя" из детства стояла сдувшаяся версия Матвея из прошлого и метала громы и молнии. Марк в первый раз видел друга таким. Даже когда последняя пассия Мэта разорвала с ним связь, убежав в объятия баристы из соседнего кафе, прихватив при этом весьма недешевый винчестер с почти завершенной утилитой. — Повтори, пожалуйста, ответ на мой вопрос. Я, наверное, не расслышал, — Матвей выдержал драматичную паузу. В этот момент, казалось, посторонние звуки испарились, просто перестали существовать. — Ты прикалываешься, да? Вопрос повис в тишине, словно шаровая молния, ожидавшая мимолетное движение, чтобы ударить смертельным зарядом тока. В комнате завибрировал страх, начало расти беспокойство, ширился гнев. Марк потупил глаза, переступил с ноги на ногу и взглянул на друга, покачав головой. Программист смотрел в его карие глаза, ожидая перехватить хотя бы крохотный намек на веселье, но все было тщетным. Внезапно Матвей взорвался, схватил компьютерное кресло за спинку и отшвырнул в сторону. Марк медленно повернул голову в угол, куда оно с грохотом улетело, ударившись о стену. — Ты вообще идиот?! — взревел программист. Его лицо сделалось пунцовым, очки скатились на кончик носа, зеленые глаза потемнели от гнева. Марк вздрогнул от неожиданности и уставился на друга. Нет, он конечно как специалист знал про состояние истерики, знал, что в экстремальных ситуациях люди могут вести себя совершенно неадекватно, но чтоб так кардинально меняться. Удивленно глядя на бунтующего друга, он не заметил, как тот подобрался ближе и теперь тряс его за плечи. — Ты понимаешь, что ты сделал?! Ты это понимаешь?! Матвей кричал ему в лицо, багровея с каждой секундой, казалось, сейчас его скальп отлетит в сторону, и из головы польется пар как у кипящего чайника. Каждое произнесенное слово отдавалось в сердце Марка забивающимся гвоздем в крышку гроба. — Ты должен позвонить в полицию! Прямо сейчас! Сейчас! Матвей отпустил плечи спасателя, начал метаться по комнате как всклокоченный зверь в клетке, продолжая бубнить несвязанное и чрезмерно эмоциональное. — Черт-черт-черт! — прорычал он и метнулся к компьютеру. Он встал перед столом на колени и начал стучать по клавишам. — Надеюсь, вэбка работала. Это будет отличным доказательством, что я не причастен к этому, — бормотал он под нос, взглядом нервно ища по экрану заветную иконку ярлыка. — Все-таки зря не поставил домашнее наблюдение. Ох, зря… — Вот же дерьмо! Не писала! Как так-то?! Он взвыл и вскочил на ноги. Резко повернулся и уставился на друга. Марк пытался смотреть на него исподлобья, но разница в росте не позволяла сделать это максимально эффектно. Под его глазами моментально залегли темные круги, словно пустые глазницы черепа, кольцо пирсинга на бледной губе словно впитало в себя всю чернь вселенной. Программист дернулся в сторону, схватил со стола смартфон, набрал запрос в поисковике, нажал на кнопку вызова найденного номера. — Сейчас ты во всем сам признаешься. Раздался звук соединения, в динамике усталый голос объявил о номере отделения полиции. Спасатель продолжал недвижимо стоять, глядя на друга. Когда голос из динамика уже с нажимом повторил дежурную фразу, Матвей протянул телефон, яростно сопя. Марк вцепился в его пальцы, вывернул по часовой стрелке, выхватил телефон и бросил его в стену. Со звоном аппарат отскочил и весь в сетке разбитого стекла рухнул на пол. Злость и обида захлестнули Марка, ему даже показалось, что он просто отключился, словно потерял сознание. В следующую же секунду он пришел в себя от глухого стука и словно по наитию опустил голову вниз. На полу сидел Матвей, держа руку у лица. Из-под его пальцев текли ручейки алой крови, на щеках залегли тонкие царапины. Спасатель перевел взгляд в сторону. На полу валялись стеклянные осколки и разломанная роговая оправа. Тошнота комом подкатила к горлу, Марк судорожно проглотил его, ощущая ноющую боль в правой руке. Он снова взглянул на Матвея и теперь увидел в его глазах ужас. В следующее мгновение Марк сорвался с места, распахнул дверь, покинул комнату, коридор, квартиру. Не помня даже, как смог обуться в свои поношенные кроссовки, он выскочил из подъезда, хлопнув железной дверью, и ворвался в темноту вечера. Быстрым шагом Марк пересек автостоянку, игнорируя приветствие припарковавшегося соседа по лестничной площадке, добрался до тротуара, вдоль которого выстроился ряд огненных рябин, и зашагал по дорожке под теплыми огнями фонарей. Руки его дрожали, и он яростно сунул их в карманы толстовки, обгоняя бредущих запоздалых пешеходов, попадавшихся на пути. Плиточная дорожка вывела его к перекрестку. Не глядя на дорогу, он свернул к аллее, перейдя на красный сигнал светофора. Сигналивший автомобиль завизжал покрышками, выворачивая в сторону, чуть не задел его по спине боковым зеркалом. Когда Марк чуть не налетел на остановившегося впереди скейтера, он словно очнулся и огляделся – почти пройден весь район. Скейтер мрачно проводил его взглядом и встал на доску, убираясь восвояси. Марк снова повернул, огибая городской парк, минуя его закрытые витиеватые ворота, прибавил шаг. Слева всеми цветами радуги пестрели неоновые вывески Арбата, доносился дуэт гитары и саксофона: уличные музыканты снова расположили на брусчатке свои чехлы для пожертвований. Марк поднял глаза, заметил задержавшегося на работе банкира, который утолял голод на ходу, причмокивая уплетал шаурму и старался, чтобы соус не вытекал из салфетки на его белоснежную сорочку. Донесся глухой вой сирены, спасатель затравленно уронил взгляд себе под ноги, сердце яростно забилось о ребра. Когда за спиной раздался собачий лай, он вздрогнул и сорвался на бег. Он бежал по освещенным фонарями улицам, отдаляясь от своего дома, бежал там, где мог беспрепятственно проскользнуть, не останавливаясь. Путь унес его в темный сквер с пожелтевшими тополями и деревянными скамейками, а затем насквозь островка природы в этом пыльном, огромном городе. Он добрался до реки, помчался по набережной вдоль ее широкой ленты, все вперед и вперед, опасаясь, что его догонит его же собственная тень. С воды сорвался ветер, злобно ударил по лицу, и на глаза Марка навернулись слезы. Он сжал кулаки, яростно работая локтями: годы физической нагрузки не давали ощутить ни слабость, ни усталость, ни боль. Он перемахнул через перила лестницы, спрыгнув вниз. Его тень в свете фонарей умчалась прочь с набережной, все в глубь темноты города, в чернь его монстров и паутины страха. Свернув в какой-то проулок, Марк споткнулся о шероховатость асфальта и распластался всем своим телом по холодной земле. Минуту он лежал так на животе, затем шевельнулся, сгреб себя и на четвереньках отполз в сторону. Он повернулся, опустился на асфальт и откинулся спиной на стену кирпичного дома, вытянув ноги. Влажные глаза его сверкали в отсветах окон жилых окон. Он оперся затылком в стену и поднял лицо к черному осеннему небу, глубоко дыша после долгого бега. Периферийным зрением он заметил белое пятно и опустил голову. Перед ним стояла молодая женщина. Она была красивой, чистой и невесомой. Светлые волосы ниспадали по ее тонким плечам, обрамляя прекрасное бледное лицо с голубыми глазами и чувственными розовыми губами. Белый прозрачный пеньюар трепетался на ветру, сквозь легкую ткань проступала упругая грудь. Марк простонал, слезы сорвались с его ресниц, полились по щекам. А затем пленительная гурия вспыхнула красно-оранжевым пламенем.