Мне это не нравится

Найти расписание работы старой карги было самым легким домашним заданием из всех за все это время. Пары у Джи закончились два часа назад, но я знал, что он покорно ждет меня на территории Рутгера. Что так же неприкаянно мы будем слоняться по ненавистной нам территории до восьми вечера - именно в это время она - миссис Марч - по идее отправляется домой. Прослежу за ней и буду надеяться, что эту камеру она все еще не продала. Проследим… Проследим вместе.  Кулаком с увесистым кольцом на пальце в бровь - это было больно. Его лицо - черное, воронье, мерзкое - надзирателем в памяти. Костяшками пальцев второго в нос - я слышал запах крови, куда бы не шел. Ребра ныли. Джи делал все, что мог. Джи молча лечил меня, когда это случилось, Джи настойчиво уговаривал показаться врачу, и я был благодарен до слез, до больного горла - я был благодарен, что он не отвернулся от меня, когда я вел себя, как мразь, когда отталкивал, когда травил холодом. Он все глотал. Он все прощал. Молчал. И мне было больно, под ребрами сжимало, обжигало, обливало ледяной водой - мне было больно за него. Я доводил его. Доводил, даже будучи просто другом. Доводил потому что пока в его жизни важнее меня был только его брат - так я считал.  Мне было больно от его доверительного взгляда все это время. Он, как котенок, готов был упасть в мои объятия, не думая о том, что его могут не принять. Мне было больно видеть, как он отдаляется. Как я избиваю его отстраненностью, как он, израненный, измучено скрывается в тени, когда я прихожу. Он отдалялся, спорил с собой, наверное, ненавидел меня, и тянулся ко мне вновь и вновь замкнутым циклом, я видел это и так хотел обнять его и все исправить, чтоб будто ничего и не было, чтоб не боялся доверять, чтоб я не портил ему жизнь. Мне было больно.  Я так боялся за него, что не нашел ничего лучше, чем ранить.  Но вот чье-то колено сгибается в мой живот. Из меня с воздухом выбивается правда: я умру через три дня, в крайнем случае - через пять дней. Я умру, а Джерард останется жить. Джерард останется потому что он Уэй, потому что его брат - Майкл Уэй. Потому что он жив до сих пор. Потому что, кажется, он ничего не знает. Я умру, а он даже не узнает правду. Не узнает ни кто покончит со мной ни из-за чего. Как это мило… Я в любом случае раню Джерарда. Я в любом случае подпорчу ему жизнь. И у меня по меньшей мере три дня. А что потом? Он будет ненавидеть меня? Вспоминать, как когда-то близкого, отрекшегося от него человека? Будет говорить про меня с психологом и думать, что же было у меня в голове? Что будет с ним?  И разве не будет ему хуже, если я уйду, оставив ему вопросы?  Мне было мало его. Мне было стыдно перед ним. Мне было больно говорить ему «нет», было больно молчать, было больно отворачиваться. Ничто не давалось мне так сложно. Меня ломало на двое под его разочарованным взглядом.  Меня пожирало чувством стыда, съедало до полуобморочного, так, что было сложно дышать. Меня топило, когда он смотрел на меня испуганно. Когда понимал, что ещё вчера он, наверняка, хотел собрать свои вещи и уехать - оставить меня и проклинать до конца жизни. Хотел ненавидеть меня, но, трясясь, обрабатывал мне раны. Человек, которого я отпинывал, как щенка, - и мне хотелось обнимать его и извиняться потому что он был достоин куда большего, чем я. Потому что ему нужны были люди рядом: хорошие, надежные и без таких историй. Мне так хотелось раствориться в его обеспокоенном взгляде - в качестве извинений. Пропасть. И я мог бы закончить. Забить на все и закончить. Вести себя с ним как раньше. Я мог бы пытаться врать до конца жизни, мог бы скрывать каждую секунду своей жизни, проведенной без него. Я мог бы пытаться, хотя знал, - это невозможно. Он бы понял. Это ранило бы его осколком, стеклом, оставляя стеклянный порошок при попытках освободиться внутри истекающей кровью раны. Я мог попытаться, но в этом же не было смысла. Отпинывай его от себя со слезами на глазах или прижимай к себе, как последнюю реликвию - дайте мне пять дней и я сделаю ему больно в любом случае. Лучше бы Джерард Уэй никогда не знал, кто я такой. Лучше бы он не узнал, кто я.  Он ждал меня, и я бежал к нему, когда последняя пара закончилась. Прекрасно знал, где его искать. Преступники всегда возвращаются на место преступления, так ведь? Нашего монстрика явно пытались отмыть, но Джи не покупал дешевые краски.  Я видел его и мне хотелось падать в ноги и извиняться, но я едва ли даже здоровался. Мне было стыдно. Он видел меня и мне передавались его мысли. Он за меня боялся. Ему было сложно наблюдать меня таким. Я не понимал, как он не возненавидел меня за все это время. Я не понимал, как он терпел меня. Я не понимал, зачем он терпел, это же был он - Джерард, и мне казалось, при желании он мог бы стать кумиром кого захочет. Он был словно искусство. Мой телефон зазвенел мерзкой дрелью, звонок его съедал пространство, ощущался иголками под кожей. Я знал, кто звонил, и когда вспоминал о ней, хотел умереть быстрее, чем через три дня. Я не забывал её ни на день. Моя дама хотела внимания.  Джи ждал меня у нужного шкафчика. Нат говорила мне о том, как хочет в новый, только открывшийся ресторан.  – Когда вернемся - сыграешь мне на гитаре? - я кивнул ему в глаза, параллельно отвечая что-то ванильное Нат. Когда она бросила трубку, он уже не горел желанием со мной разговаривать, а я все не мог сложить два плюс два. Я по привычке думал оставить, как есть, но у меня было всего три дня.  Три дня. Тогда зачем все это?  – Я сочиню про тебя песню, Джи, если ты нарисуешь мне что-нибудь.  – Портрет Натали на её день рождения?  – Хочешь - себя. - Он обернулся на меня, блестя темным взглядом.  Мы мотались в Рутгере два с половиной часа вместо двух, прежде чем наша жертва соизволила показаться на посте охраны, передавая ключи от своего кабинета. Два часа дружеской беседы. Мы шли друг за другом, пытаясь не думать о том, через что прошли.  Мы провожали её взглядом до крыльца, шли за ней до остановки, останавливаясь, как в фильмах про плохих шпионов. И это было самое несерьезное дело в моей жизни. Джи прятался за деревьями, мы смеялись, и сам автобус ждали, прячась за остановкой, чтобы она не уловила наше присутствие. Нам было весело, а мы почти не помнили, когда смеялись так в последний раз. Он старался не смотреть на мои раны. Я пытался не забывать, что и почему я делаю, но с ним сейчас все превращалось в игру. Автобус сминал нас количеством людей, и мы знали, что это к лучшему. Мне, наверное, нужно было объяснить ему все, пока он не увидел видео. Нужно было подготовить его, но я не знал, как связать слова в предложения. О чем говорить… Автобус проезжал десятую, пятнадцатую остановку, почти опустел, но не открыл нас ей, когда остановился на пустынной улице. На улице, на которой вышла одна она. Мы все ещё прятались в глубине, за людьми. Я взял Джи за руку, чувствуя, как приятно обдало холодом. Я словно коснулся фарфора, но фарфором был живой человек. Потащил его вперед, к водителю. Автобус медленно закрыл за собой двери, отъехал на десять метров, когда мы взмолились простить и выпустить нас, и замученный жизнью водитель, из усталости и не желания спорить, цокнув, всё-таки открыл нам улицу. Ветер тянул прохладой, а мы ощущали себя детьми. На город падала ночь, сбрасывая темный шелк слой за слоем, мало-помалу окрашивая небо в беспросветный мертвенный. Мы видели её силуэт вдали и почему-то ощущали себя свободными. Почему-то все ещё смеялись. Почему-то вели себя безалаберно. Я - потому что мне нужно было это. Нужно было в три последних дня моей жизни быть свободным. Он - потому что забыл про то, каким я вернулся к нему той ночью. Потому что не понимал, сколько осталось. Мы шли за ней кошками, крались, улыбались. Когда Джи решал быть быстрей - хватал меня за руку и это каждый раз было неожиданно и мне казалось, я не мог придумать, как лучше провести один из этих чертовых трех дней.  Её дом стоял перед нами. Мы видели, как она зашла внутрь и молча недоумевали. Мы ведь оба представляли его поменьше. Поспокойнее. Дом этот сквозил неухоженностью, но явно стоил немало. Не столько, сколько могла себе позволить преподавательская зарплата измученного проблемами Рутгера. Я записал на подкорку мозга адрес. Обошел фасад взглядом. Потянул Джи за рукав футболки - проверить окна, черный выход. Дом почти на отшибе. Дом с разваленными воротами и без сада. Ну что ж… – Давай убираться отсюда. Вернемся завтра в её рабочее время и заберем. - Я честно просто очень хотел кружку кофе и был бы не против поспать перед налетом на дом преподавательницы. – Не-а… - Джи смотрел куда-то в прогнившие нижние доски заинтересовано и сосредоточено. - Как насчёт просто помотаться здесь, пока не заснет?  – Нет. Ты закрываешь дверь в комнату общаги замком на шесть поворотов, но думаешь, что у Марч каждый день - день открытых дверей? – Я её далеко не всегда закрываю, иначе бы не просыпался под вопли Рэя. - Я закатил глаза с выражением чего-то между «извини» и «проехали». - Окно.  – Что?  – Посмотри. - Я увидел не сразу, пытаясь понять, в какое конкретно место Джи так активно тычет пальцем. Окно в одну из комнат зияло пустотой, провалом. Было открыто снизу на первом этаже.  – Что, если это её спальня?  – Что, если нет? -  Я был крайне против.  – Мы влезем туда и в этот момент она решит зайти, закрыть окно от сквозняка. Твой брат нас уже не спасет. - Меня-то уж точно.  – Да нам помощь и не понадобится. – Джи, пожалуйста… - Но он только побрел вперед, сквозь заросли сорняка, и я слышал хруст травы под его ногами и боялся, что его услышит она.  – Быстрее обнулишь три дня!  – Тише!.. - Я догнал его, всем нутром ощущая, что это плохая идея. - Быстрее сяду. Давай вернемся завтра. – Мы тихо.  – Джерард! – Разве тебе не опасно терять время? - Он кокетливо повернулся ко мне, сверкая темными глазами, выбивая из меня возможность говорить.  – Идея отвратительная, нет.  – Просто посмотрим. - Он сжал мое запястье в кольце своих пальцев, потянув на себя, не оставляя ни шанса. Тише и медленней, к этому самому окну. Мы не слышали ничего, кроме пения сверчков и приятного завывания ветра. Он отпустил мою руку, посмотрев на меня цепким взглядом своих зеленых, словно приковывая, не давая уйти. Выудил откуда-то из кармана телефон со слабым фонариком, поднося его ближе - к окну. Я перехватил его за предплечье.  – Если она там? Вдруг это спальня, - она легла уже?  – Бред, Фрэнки. Верь мне. В таких домах нижний этаж под спальню хозяев редко выделяют, и к тому же… – …А если она живёт не одна?  – Проверим? - Мне хотелось дать ему оплеуху, чтоб привести в себя, и, естественно, я не тронул бы его и пальцем.  – Джи, нас, к черту, посадят! - Я опять дернул его, разворачивая на себя. В его взгляде сквозило отчаянное безумие. От чего он бежал? - Пожалуйста… - Но он только отвернулся, поднимаясь на носочках, светя слабым светом фонарика в окно.  – Комната не обжитая.  – Не обжитая, но с открытым окном? - Джи, не слушая, оперся руками о подоконник, подпрыгнул, забираясь в комнату.  – Джи, это безумство! Пойдём. Я ухожу. - Не знаю, знал ли он, что я не уйду без него. Он обернулся. – Тогда свидимся.