Мне это не нравится

Слякотный Ньюарк умело скрывался в тумане. Так умело, что из окна дома, в котором всегда горел свет, не было видно дома на противоположной стороне улицы. В его окнах свет никогда не горел, так что и о его существовании ничего не напоминало. Ещё немного и рассвет. Где-то свои проблемы. Чужие тайны. В доме, в котором всегда горел свет - такие же яркие, горящие глаза.  Рэй не спал. Но спала вся улица. Спал весь район, а он все перечитывал и перечитывал такие простые сообщения. Встретиться утром. Встретиться, выпить кофе.  Он старался не думать про камеру, про проблемы, доставленные такому хорошему человеку. Он старался не думать, но его затмевало чувством стыда. За ним - тревогой. А за тревогой - апатией, а потом - сообщение на телефоне и снова горящие глаза.  Кто он такой?  Ещё пару часов назад огромный Ньюарк прятал за туманом кровь в своих переулках, скрывал гаражи с чем-то страшным, людей, с израненной душой и больным сердцем. Наблюдал за литрами алкоголя, бьющимися бутылками, врезающимися в чью-то челюсть кастетами. Где-то мальчик-вампир обрабатывал раны человеку, кого ценил сильней, чем себя. Сердце Рэя билось размерено. Тревога отходила, чтобы снова вернуться, а в промежутках - образ еле знакомого человека, и образ этот расползался атмосферой спокойствия, проникал в голову щелочью и фиксировался на обратной стороне век, обозначал безопасность. Почему он? Фрэнк ведь его и не из такого вытаскивал. Но снисходительный взгляд этого странного… Ухмылка и будто… заинтересованный взгляд? Вязкий. Восходящее солнце лениво подсвечивало туман, предусмотрительно скрывая за ним прекрасный рассвет, - лишь бы не вселить ненароком в народ этого прогнившего города каплю надежды. Ньюарк - новый Готем. Туда, где лежала старая камера, не проникал свет. Больше темноты хозяйка этого дома боялась одиночества.  Рэй перебирал рюкзак. Сам не знал зачем. Он выуживал оттуда тысячу и одну ненужную вещь: от старых чеков и просроченных конфет до градусника. Рюкзак его словно служил заменой дома: «все свое ношу с собой». Это моя жизнь и она всегда будет при мне, а остальное - второстепенно. Мусор в его рюкзаке, казалось, занимал больше места в его жизни, чем его собственный физический дом. Он хотел чего-то другого и оттого не ценил то, что уже имел. Он ценил воспоминания. Ещё не высвеченные солнцем, не обесцвеченные временем. Воспоминания, о которых можно было думать перед сном, заполняя ими всю комнату, с которыми можно было играть: придумывать альтернативные концовки, думать о том, что будет дальше, бояться того, что дальше не будет ничего. Он перебирал рюкзак, стараясь не думать о том, что его фантазии в девяносто процентов случаев разбиваются в прах повседневностью, и в реальном мире не так сказочно и радужно, как у него в голове. Он старался не терять рациональность в излишнем оптимизме, хотя рациональность изначально не была словом, описывающим его целиком и полностью. Они встретятся, Майк поспрашивает его про Джерарда. Сам он позадает ему вопросов, чтобы закрыть неловкую тишину: «Чем занимаешься? Кем работаешь?» и ответы будут до того избитыми и поблекшими, что им останется посмеяться с ситуации, произошедшей на днях, и разойтись, чтобы больше никогда не встретиться или встретиться так - мимоходом, по его случайному и продолжительному знакомству с Джерардом. Он думал об этом, выуживая из шкафа любимую толстовку, думал об этом, грызя бутерброд на кухне, думал об этом, объясняя матери, куда он конкретно собрался и ко скольки его ждать. Он думал об этом, но сердце все равно билось быстрее положенного в предвкушении чего-то нового, вдохновляющего, и душу все ещё топило восхищением и надеждой. Майк предстал перед ним человеком, что может все. Спокойно уверенным в себе, в своих силах, в своем уме. Фрэнк вроде как обладал чем-то схожим - строгой уверенностью в том, что способен достигнуть результата; силой воли. Тоже разил ощущением «захочет - сможет», но если в его случае схема достижения успеха состояла из начала, пропасти и хэппи-энда, то в случае Майка создавалось твердое ощущение продуманного посекундно и детально отточенного плана, выдуманного по щелчку пальцев. Плана, что гарантирует этот самый хэппи-энд без всяких «а может быть?..». Фрэнк ощущался победой в финале, а Майк - победой на каждом этапе, даже там, где результат не измеряется. Бежать от охранника было страшно. Было страшно быть пойманным. Увидеть ребят, увидеть Майка и стоять с ним рядом, победившим, было панацеей. Транквилизатором.  Он старался не думать о нем, когда шел по назначенному адресу. Он старался перебирать в голове предметы по учебе, выуживать из закромов памяти, есть ли у него долги по ней, и когда закрываются какие дедлайны. Но с каждым шагом сердце стучало все настойчивее. Рэй вообще обожал свои пуленепробиваемые розовые очки, но Майк сейчас казался ему вдохновением им совсем не заслуженным. Он боялся быть неинтересным. Боялся, что они не сойдутся и говорить будет не о чем. Высшая математика… Да… Зачеты…  Глаза в пол или перед собой - младший Уэй встретил его, вытягивая последнюю душу из практически выкуренной сигареты. Красные Мальборо. Майк встретил его, а бедняга Рэй, потонув в своих мыслях и переживаниях, не встретился с ним взглядом - так настойчиво сверлил глазами стертый холодом несчастный, истоптанный, серый асфальт.  – Хэй, Облако! Не врежься в стену. - Было чем-то удивительным, что практически незнакомый голос умудрился так резко выдернуть его из размышлений. Да. Облако… Рэй, сконфузившись, замер и стоял так с секунду, ощущая, как душа его наполняется чужим присутствием. Ощущение иррациональной радости и вдохновения поднялось словно из Ада, через ноги, как линия температуры на ртутном градуснике, доползая до макушки, попутно рисуя довольную улыбку на лице. Мальчик-золото. Майк улыбнулся. – Майк! Думал, ты будешь позже. – Майки. - Для своих Майки. 

***

– А камера?.. Что на ней было? - Он наклонился сговорчески, смотря теплым, доверительным, заинтересованным взглядом. Он уже час вытаскивал из этого облакоголового информацию и злился, злился и ещё раз злился - злился про себя на то, что час спустя, при всей располагающей к себе доброте и душевности, ему так и не удалось получить практически никакой новой информации. Рэй говорил, говорил много, блестел глазами, распылял свой энтузиазм и оптимизм как минимум на метр, был крайне заинтересован, но во всем нескончаемом потоке слов так и не выдал ничего важного, нужного или хотя бы чего-то, за что можно было бы просто зацепиться. Тысяча слов. Ноль из них - о том, что важно.  – Ну… Видео с миссис Марч. Там ничего такого: просто злится, работу свою делает. Парочка наших ребят с пересдачи… – Так купи Фрэнку новую «Соньку» и проблемы не будет. - Он скептически сощурился. Давай же, рассказывай. – А, не. У Фрэнка на ней что-то свое было, важное. Так что без вариантов надо думать, что делать. Ну, он придумает. Он всегда что-нибудь придумывает. - Рэю казалось, никогда он так много и воодушевленно не говорил. Никогда он не говорил так быстро. Но его слушали. Внимательно слушали, продолжали слушать, смотрели на него одобрительно. Этот человек - крайне серьезный в своем спокойном состоянии, крайне строгий, ответственный… неужели он был младше его? Но Рэй не успел разогнать эту мысль.  – И что, ты забрал у него его камеру, но ни разу не посмотрел, что на ней? И он не показывал?  – А ты бы посмотрел? Это ж.. ну.. как-то не по-дружески, вроде как.  – Я бы тоже не посмотрел. - Майки улыбнулся. - Но теперь интересно.  – Мне тоже! - Лицо Рэя опять озарила улыбка, и Майку нравилось, что он улыбался. Рэй был слишком живой. Живее тех, кого он видел раньше. Эксцентричней. Но он не давал ему нужной информации. Рэй будто бы был бесполезен.  Этот чертов разговор про эту чертову камеру отнял время, что можно было бы израсходовать на что-то более весомое. Время, за которое он, возможно, смог бы заработать лишние деньги. На нем брат, он сам. Майк хотел, чтоб они жили лучше. И теперь вдвойне хотел, чтобы Джерард смог приютиться куда-нибудь, что не будет общагой. Да денег-то на съем и сейчас вполне хватало. Хватало, но он ныл, что не собирается пользоваться чужой добротой через меру, ныл, что не собирается съезжать от своего родного и дорогого идиота Айеро, ныл и находил тысячу и одну отговорку, и Майк собирался стереть все ненужные ему слова в прах. Ему казалось, что угодно можно исправить, если приложить нужную сумму денег, а сейчас сумма, очевидно, была не достаточная. Рэй сидел напротив него, расспрашивая про жизнь, про работу, свободное время, и отвечать ему не было никакой проблемы. Майку будто нравилось, будто забавляло, как от одного диалога зажигался этот облачный персонаж.  Правда… Лучше бы Джерард дружил с ним, но не с Фрэнком. Рэй начинал казаться хорошей компанией, и Майк без задней мысли рассказывал, что занимается контролем над производством, испытанием и маркетинговым продвижением фармацевтических препаратов. «Своего рода менеджер». Своего рода уже понял, что просидел здесь час-пик своей работы и ближайшие два часа может особенно никуда не торопиться. Выдумывал подробности своей профессии, рассказывал интересные истории из жизни, слушал истории Рэя. Всегда напряженный Майк. Майк, не отпускающий ситуацию. Контролирующий все и вся каждую секунду, без остановки.  Так почему бы не отпустить поводья, Майк?  И он отпустил.  – Тебя подвезти? - Рэй расплывается в блаженной улыбке, от него веет зефиром, мятой, свободным полетом. Облако его волос напоминает фантазию, купленная напоследок бутылочка «Кока-колы» с щелчком открывается, чтоб неосторожно вылиться на белую футболку Майки Уэя. Споткнувшийся Рэй рассыпается в извинениях, срывается за салфетками, но чья-то рука резко перехватывает запястье. Сжимает. Он сильный.  – Все хорошо. - Рэй переводит взгляд с руки на чужие глаза. Майки думает, - он нетактильный. С каким-то сожалением отпускает чужое запястье. Не хотелось бы причинять неудобство Облаку. Пусть и дальше восторгается самим фактом жизни - это удивительно. Это редко. Так замечательно. Запястье Рэя, как наручниками, сковывает холодом. Наверное, лучше бы он не убирал руку. - Одолжу у тебя что-нибудь из одежды? - Рэй кивает. Надо будет - подарит. Разве это проблема?  Они садятся в старенький Лексус LS, и Майки ведет себя так, словно на его футболке нет мокрого пятна, словно ничего не случилось, и Рэй опять чувствует, что все хорошо. Все под контролем. Неудобно? Ну да, неудобно. И стыдно. Но от Майки Уэя словно ароматом духов - спокойствие. Приятная тишина. Он вставляет в дисковод первый попавшийся диск, и первый попавшийся диск, поскрипывая, ползет куда-то внутрь машины, растекаясь по динамикам первой попавшейся песней «Радиохед», и теперь спокойствие окутывает не только от Майки, но и от самого автомобиля. И Рэй уверен, то же ощущение накрыло бы и тех, кто на улице, если б музыка была им слышна. Эта атмосфера вполне могла выходить за рамки Лексуса, вполне могла охватить будто даже сам город. И Рэй больше не грохочет словами невпопад, рассказывая все, что кажется ему хоть сколько-то интересным. Музыка поглощает его, заставляя молчать, впитывать её посекундно. Он почти засыпает, доезжая до дома, а Майки поглядывает на него через зеркало, и доезжать не хочется, потому что сам зарабатывается. Думает, пусть хоть Облако отдохнет. Они доезжают до дома и эта улица не знакома Майку, он на ней не был, и все не мог вспомнить, почему все это время предпочитал её, как прокаженную, избегать.  Не помнил и не вспомнил бы, не войди-таки в этот дом.  Он сжал плечо Рэя, пробуждая из транса, вытаскивая из полудремы. Он сжал плечо тем же жестом, что фиксируется намертво за его братом, но Рэй не обратил на это внимания. Джерард предпочитал людей вообще не трогать, за редкими исключениями в виде того же Фрэнка. Невесомый жест ощутился тепло, машина ощущалась тепло и музыка окрашивала её в теплые, живые цвета. Теплые цвета на фоне туманной наружности израненного чужой жестокостью, плачущего дождями Ньюарка. Он вышел из машины, он провел Майка в дом. Дом, мимо которого Майки никогда не проезжал. Живой дом. И думал, - сейчас слетятся родители, сейчас пританцует мама, конкретно мама: «Где был и кого ты привел? Познакомишь?» Но родителей не было и Рэй тихо выдохнул. Смущать ими Майки не особо хотелось. Его комната показалась гостю несчастной попыткой передать все, что жило внутри Рэя. Этой комнаты для него было недостаточно. Почти пустая, обклеенная плакатами с комиксами, постерами рок-групп, нежно застеленная маминым любимым коричневым ковром, с присобаченным на неважную стойку синтезатором в углу и валяющимися гитарой и укулеле.   – Джерард хотел научиться. Научи его играть? – О, это место уже занято Фрэнком. Он научит. - Он полез в шкаф выуживая тряпку за тряпкой, в поиске чего-то конкретного. - Ты бы ее снял пока. Футболку. Следующая дверь от меня - душ, если хочешь. - Майки хотел. Хотел, но строгость дома и какая-то моральная незаконченность комнаты Майка насторожила.  – Красивый дом. Твои родители не испугаются моему присутствию?  – Так я объясню. – Они дома? - Тишина напрягала, и Майки не знал почему. Все как всегда, и Рэй не вызывал ни вопросов ни подозрений. Он был человеком, кого можно было просто слушать, слушать не уставая. Этой энергичностью, этой эксцентричностью он создавал ощущение любимой звезды из ящика. Рэй казался отдыхом, но дом его словно сковывал клеткой. Будто даже самого Рэя сковывал. Правильный дом. Идеально чистый коридор с идеально развешанными на стенах картинами, с идеально застеленной ковром лестницей, с идеально спадающими занавесками - кто-нибудь вообще когда-нибудь видел идеально, по ровно очерченной прямой спадающие, черт возьми, занавески? Дом, в котором минимальный протест - только тихая комната Рэя.  – Моя мама. Мама дома, да. Не знаю, где конкретно сейчас. Скорей всего у себя. Я, честно, был уверен, - она прибежит вниз, как только стук двери услышит. Но нет - и прекрасно. Я её не предупреждал, нет никакого желания сейчас объяснять ей. Так она тебя и про твою футболку спросит, и про жизнь допрашивать начнет, и слушать себя заставит - у нас дома это нормально. - Он только что почти спал, а теперь - тараторил, выдавая потоком слишком много информации за раз, и это не смущало. Это не напрягало. Однако Майки будто все лучше его понимал, и по слишком недолгому знакомству - во многом не понимал его вообще, сколько бы Рэй не болтал. И все же его улыбало. Приятный он, - этот малый. – Не знаю, может быть, на кухне где-то, или ещё чем очень важным занята. А папа мой… Папа на службе. - На секунду шестеренки в голове Майка перестали вертеться, обрабатывая информацию. Чей он сын?.. – Кем служит? - Последнее ощущение комфорта - ощущение комфорта от компании Рэя пропало в секунду, сменившись на стойкое, иголистое, металлическое напряжение.  – Капитаном. Но он вернется под вечер. Обычно под вечер возвращается. - И тут Майки вспомнил, почему избегал этот район. Это был ментовской район. Каждый третий дом под служащего полиции. Один из самых небезопасных для него районов этого города, настолько фундаментально не безопасных, что он даже не удручал себя попытками вспоминать, почему конкретно в него нельзя заходить. Но сейчас этот коп не дома. У Майка от сердца отлегло, потом сжало нервами опять, и отпустило по новой. Капитан полиции. Но капитан этот здесь будет не скоро. Его не увидит. Ничего не узнает. Да и как бы?  Он взял футболку, принял душ, переоделся, ещё раз десять выслушал извинения. Футболка с обложкой альбома «Радиохед». Его опять улыбнуло. Ему помогли эти десять минут душа - это были десять минут чистой, прозрачной тишины, обрамляемой лишь каплями, глухо разбивающимися о кафель, - десять минут на подумать. Всего десять минут, и теперь - он обещал ему вернуться. Вернуть футболку. Выпить кофе ещё раз. Выпить колу, если захочет. Он думал попрощаться кивком, как привык, и почему-то чувствовал себя странно, но когда Рэй по-дружески и как всегда экспрессивно приобнял - Майку почему-то хотелось растянуть момент ещё на пару секунд - для приличия.  Он уезжал и думал о нем. Уезжал и думал о Торо. Перед глазами всплывала жестикуляция, из динамиков машины лились «Радиохед». Он очень любил эту группу. Но больше хотел послушать Рэя опять.  И знал, что послушает. Послушает про бесконечную учебу, про что-то новое, что расскажет ему Фрэнк, про пса, на которого Рэй набредет случайно на улице. Послушает про новости в родной полиции штата обязательно. Возможно, уже завтра. Возможно - когда заставит Фрэнка или Тони или как-там-его-зовут Айеро разобраться с несчастной, но такой важной камерой.