О Золотом Шакале и его Соколе

      Сайно выдыхает и внимательно осматривает наполненный людьми, духами, джиннами и богами зал, стоя в тени колонн и хмуро скрестив руки на открытой груди.       Алый, лёгкий, воздушный наряд, держащийся лишь на плотно впивающихся в кожу золотых обручах на руках и ногах, в который его не далее чем час назад облачила хитро улыбающаяся госпожа Лилупар, странно, неуютно и некомфортно чувствуется на теле — Сайно постоянно кажется, что на нём нет ничего, кроме ярко блестящих в солнечном свете, тяжёлых украшений, но стоит лишь нервно дёрнуться — и созданная беспокойным мозгом иллюзия разрушается, а чуть шершавая на ощупь ткань лёгким пёрышком проходится по телу, вызывая зуд, а вместе с ним — и желание почесать нервирующее место.       Но Сайно не может и не имеет права отвлекаться на подобные мелочи — не тогда, когда в голове у него звучит отголосками недавнего воспоминания яркий, весёлый, звонкий смех, и безжалостные слова, сказанные дразнящим, полным злой радости, девичьим голосом: "Моё прекрасное дитя, мой Сайно, мой верный, доблестный воин, не окажешь ли ты небольшую услугу своей любимой госпоже?"       И Сайно соглашается. Сайно не может не согласиться, не тогда, когда госпожа Лилупар, — прекрасный джинн, что спасла его от верной смерти, — так просит; так настаивает.       Так приказывает.       И Сайно безропотно облачается в яркие одежды духов-танцовщиц, и терпит на своём лице лёгкий макияж, — "алый и золотой тебе к лицу, мой дорогой Сайно, они восхитительно выделяют твои огненные глаза; хм-хм-хм, а что, если нам добавить немного синего на твои веки?" — и, хоть и жмурится от боли, но сидит неподвижно и прямо, пока его волосы дёргают и тянут в стороны, пока среди них скрепляют сверкающие позолотой украшения и бронзовые нити; пока кожу его ладоней и пальцев едва заметной серой краской исчерчивают ритуальными рунами; пока пластины его ногтей красят неприятным красным ядом.       И лишь на горле его плотным кольцом, этой тёмной удавкой, ощущается чужой приказ; чужая смертельная шутка и чужой яростный гнев. ***       Сайно прислоняется спиной к мраморной, прохладной колонне, и медленно выдыхает, беря себя в руки и стряхивая с тела мотающее нервы беспочвенное беспокойство.       У него есть важное дело, более не терпящее отлагательств от скручивающих живот неуверенности и смятения.       Сайно выпрямляется, цепляет за уши полупрозрачную бордовую ткань, скрывающую половину его лица, и наконец выходит в зал, сразу же сливаясь с многочисленными гостями уважаемой Набу Маликаты. Медовый пир проходит как обычно роскошно, громко и весело — кто-то кувшин за кувшином пьёт пьянящий, горчащий на языке, алкоголь, кто-то наслаждается танцами прекрасных фей, живущих в Оазисе, созданном лично Набу Маликатой, кто-то уединяется в тенях для более приятных, плотских удовольствий как с присутствующими здесь людьми территории Царя Дешрета, так и с джиннами — любимцами прекрасной Богини Цветов.       Сайно морщится, заставляя себя не заострять внимание на более открытые, более дерзкие пары, без какого-либо стыда предающиеся вспыхнувшей в этот день любви прямо на разложенных повсюду мягких подушках, почти в центре огромного зала, и решительно идёт к своей цели, сидящей на небольшом возвышении и взирающей на творящийся беспредел скучающим взглядом изумрудных глаз с жёлтым зрачком.       Царь Дешрет со столь близкого расстояния выглядит абсолютно совершенным и абсолютно безразличным ко всем, кто пытается его развлечь — будь то прекрасные девушки с точёной фигуркой и соблазнительными изгибами тел, показывающие свою поразительную пластичность в медленном танце перед ним и кокетливо, призывно стреляющие взглядами из-под длинных ресниц, или тонкокостные юноши, искусно играющие на различных музыкальных инструментах и поющих серенаду о прекрасных глазах великого Царя Дешрета, Аль-Хайтама, о его идеально сложенном теле воина, о его невероятно остром уме и, — со сладкой улыбкой на губах, — о его бесподобных навыках на ложе.       Сайно от подобного подобострастия хочется кривиться и морщиться — "уста сладки, подобно мёду"? "Глаза горят ярче луговых трав"? "А половой орган крепок так же, как нефрит"? Сайно мог бы придумать шутку на каждую их фразу, но не смеет открывать рот перед сидящими полукругом, уважаемыми Богами, и поэтому молчит, склонившись в почтительном поклоне и ожидая своей очереди.       Уважаемая Набу Маликата замечает и узнаёт его первой, ярко улыбается и коротко машет ладонью, подзывая к себе.       Сайно глубоко вздыхает, прикрывая глаза, концентрируясь на своей задаче, и безропотно подходит к ней, садится рядом и склоняется в поклоне, скрещивая руки и касаясь лбом ткани одной из мягких подушек, раскиданных вокруг отдыхающих Божеств. Поднимать взгляда он не имеет права — простым смертным никогда не быть ровней самим Творцам, элементальным квинтессенциям лей-линий мира и существам совершенно другого порядка.       Набу Маликата с лёгким смешком гладит его по склонённой голове, вплетая тонкие пальцы в собранные, украшенные бронзой и золотом волосы, невесомо проводит нежными подушечками по обнажённой, согнутой спине и обращается — видимо, к Великому Царю Дешрету:       — Посмотри на этого мальчишку, дорогой Амон. Разве он не потрясающе красив?       — Несомненно, но его умение играть на музыкальных инструментах ниже среднего. Не интересует. — Глубокий, шёлковый голос отвечает ей, и Сайно сжимает кулаки, стараясь оставаться неподвижным, чувствуя, как длинные, острые ногти жалящими иглами впиваются в кожу спины — и Сайно даже не уверен, отчего же так злится его Богиня: Царь Дешрет не впервые отказывается от сексуальных услуг, и, насколько Сайно слышал от шепчущихся в укромных уголках Оазиса охочих до страстей сплетников — Царь Дешрет давно и прочно был безответно влюблён в их дорогую Богиню, посвещал ей свои подвиги и дарил множество отражающих его чувства подарков. То, что уважаемая Набу Маликата ни разу не отвечала ему в его попытках, кажется, лишь раззадоривало Повелителя Моря красных песков.       Тогда ему были неинтересны подобные слухи, и он быстро разогнал влюблённо вздыхающих дев, посоветовав им лучше заняться работой, а не праздным отдыхом, — хоть в Оазисе порядки были не так строги, как в Красных песках, но и в их кусочке мира и довольства было чем заняться, — и сейчас отчаянно жалеет об этом.       Как ему соблазнять мужчину, который видит перед собой лишь ту единственную, что зацепила его взгляд и поселилась в сердце?       Госпожа Лилупар со своим приказом действительно не жалеет его.       — Держи себя в руках, дорогая Пушпаватика. Ты делаешь больно своему последователю.       Нежный, тихий голос госпожи Руккхадеватты звучит слишком близко к его уху, и Сайно непроизвольно отдёргивается, вскидывая на мгновение мрачный взгляд, резко выдернутый из собственных мыслей, чтобы успеть себя остановить, после чего снова застывает, опустив взгляд в пол — наказания от уважаемой Набу Маликаты за подобное поведение перед её друзьями и партнёрами явно не избежать, и Сайно совершенно не хочет усугубить его, бросая безмолвный вызов Богам.       Но госпожа Руккхадеватта, кажется, даже не замечает его оплошности — она нежно проводит тёплыми ладонями по его голым плечам и прикрытой тонкой вуалью спине, успокаивая лёгкое жжение оставленных маленьких неглубоких ранок, мягко отталкивает ладонь его Богини в сторону и отстраняется, наклоняясь ближе к открытому лицу Сайно с нежной улыбкой на розовых губах:       — Ты в порядке, мальчик?       Сайно коротко кивает, краем глаза наблюдая за обеспокоенным ярко зелёным взглядом госпожи Руккхадеватты, не решаясь поднять голову и достойно поблагодарить её — четко ощущаемая тяжесть чужого взгляда на его спине на мгновение перехватывает дыхание, и Сайно склоняется в своём поклоне ещё ниже, почти касаясь грудью прохладного камня пола.       Уважаемая Набу Маликата коротко весело смеётся, отклоняясь в сторону и подхватывая со стола чашу вина, наконец отводя от Сайно нечитаемый, пронзительный взгляд, позволяя ему тихо выдохнуть и чуть опустить плечи:       — Ты так сильно любишь людей, Буэр. Однажды эта любовь погубит тебя...       Ранее дразнящий, к концу фразы голос Набу Маликаты становится более тише и серьёзнее, а Сайно внезапно вспоминает, какими именно силами славится Богиня Цветов, Создательница джиннов: возможностью предсказывать события, возможностью видеть будущее — и по телу у него стремительно бегут неприятные мурашки, а сердце пропускает удар.       Боги продолжают общаться между собой, не обращая больше внимания на Сайно; продолжают азартно спорить о том, какие дева или юноша могли бы завоевать интерес холодного Царя Дешрета, пока Сайно, сжимая руки в кулаки, пытается подавить нервное беспокойство в груди.       Уважаемая Набу Маликата наверняка знает, зачем он здесь. Не может не знать, не с её даром — так почему же она ничего не предпринимает? Не казнит его на месте за то, что он собирается предать её доверие, что он собирается... убить её дорогого друга, одного из её вечных партнёров.       Думает ли она, что сможет остановить Сайно? Что он не решится на какие-либо действия в её, — их, — присутствии; что он в страхе отбросит все чужие приказы и придёт к госпоже Лилупар с пустыми руками?       ...знает ли уважаемая Набу Маликата, кто именно послал его сюда с самоубийственной миссией? Знает ли она, что её любимый ребёнок в своей мести решила пойти против воли своей Создательницы, своей Матери?       Сайно не глупый, грубый воин, как, кажется, временами считает госпожа Лилупар. Сайно прекрасно осознаёт, что здесь происходит: предательство, восстание, намечающаяся война, раскол в партнёрстве трёх Богов, показательные казни.       Его показательная казнь, если всё пойдёт не по плану — потому что для госпожи Лилупар Сайно не ценный союзник; для неё Сайно лишь тот, на кого можно спихнуть неудачное покушение на жизнь возвышенного существа; он крайний и он тот, кто отведёт все подозрения от госпожи Лилупар, скинет массовые ярость и недовольство подданных Гюрабада на его покровительницу, Богиню Цветов.       Что не уследила. Не удержала.       Позволила навредить. Позволила предать.       Сайно не глупый, и прекрасно всё понимает; но, связанный долгом жизни и чужой магией, он не может отступить, не может спасти ни себя, ни свою честь, ни достоинство, ни доверие своей Богини.       И ещё несколько часов назад он отказался от своей гордости.       Так, к тому моменту, когда уважаемая Набу Маликата вновь вспоминает о нём и приказывает поднять голову, чтобы отослать его обратно, Сайно с внутренним смирением медленно выпрямляется, расправляя затёкшие плечи, и кидает мимолётный взгляд сквозь полуопущенные ресницы на лениво развалившегося на подушках Царя Дешрета, замечая, как ранее безразличный взгляд, скользнувший по нему, стремительно возвращается к его лицу, а жёлтые зрачки расширяются в изумлении.       Сайно знает. Носить на лице царские цвета человеку, который ни малейшим образом не связан с Царем Дешретом или даже его людьми — это...       Это дерзко.       Это нагло.       Это заявление.       Сайно коротко выдыхает, поправляя вуаль, и облизывает пухлые, блестящие в свете свечей соблазнительным красным, губы кончиком языка, довольно и с коротким облегчением наблюдая за тем, как эти прекрасные глаза цвета яркого изумруда неосознанно прослеживают его движение.       Замолкшие на полуслове, удивлённые Богини отходят на второй план, когда крепкая рука протягивается к нему через стол, а широкая, шершавая от использования мечей как оружия, ладонь твёрдо, настойчиво удерживает его подбородок, не давая лицу и шанса опуститься в почтительном поклоне, скрывая за выбивающимися из причёски прядями белоснежных волос многочасовые старания джиннов; в ушах Сайно слышит лишь собственное учащённо стучащее сердце и далёкий гул, пока Царь Дешрет щурится на него внимательным, расчётливым взглядом... пока Царь Дешрет не тянет его к себе ладонью, заинтересованный и странно позабавленный.       Сайно на секунду прикрывает глаза, беспокойно сглатывая скопившуюся от нервов во рту слюну, и переползает на коленях на другую сторону стола.       Никто из живых до этого момента не осмеливался так открыто бросать вызов Богу войны и порядка.       Сайно же лишь надеется, что успеет утянуть Царя Дешрета если не вслед за собственной смертью, то хотя бы достаточно тяжело ранить, чтобы ослабить его.       Интересно, успеет ли он перед своей смертью попросить прощения у госпожи Набу Маликаты. ***       — Ваше Величество...       — Аль-Хайтам.       Сайно моргает.       — Простите?       Царь Дешрет, задумчиво нависающий над ним, только устало вздыхает.       — Зови меня Аль-Хайтам. Это не должно быть для тебя слишком сложным, верно?       Сайно удивлённо смотрит на него, ошарашенный столь неформальным приёмом, но быстро качает головой, елозя по скользкому покрывалу и окончательно растрёпывая свои многочисленные, свободно связанные свисающими на плечи и спину драгоценными цепочками, косы.       — Н-нет.       Аль-Хайтам одобрительно кивает ему, и склоняется ниже, пристально, внимательно вглядываясь в его лицо.       Сайно думает, что Царь Дешрет пытается увидеть в нём, но, будучи в напряжённом фокусированном внимании Бога всю праздничную ночь, он отбрасывает эти мысли в сторону. Всё равно Аль-Хайтама, даже с навыками и большим опытом Сайно, прочитать невозможно, сколько бы он ни старался, а доводить себя до очередной нервной дрожи совсем не хочется.       Аль-Хайтам же, видимо, удовлетворившись своими наблюдениями, лишь тихо хмыкает и легко, грациозно встаёт с кровати, чуть отходит в сторону и щёлкает пряжками своей тёмно-зелёной мантии, что свободно спадает с тела, открывая взгляду Сайно широкую, мускулистую спину, и страшные рваные шрамы, идущие вдоль позвоночника, явно крайне тяжело зажившие и не раз сшиваемые неопытной рукой.       Сайно кусает губы, не в силах отвести от них взгляд — очень хочется узнать их природу, как это случилось и почему, но он не открывает рта, чтобы задать свои вопросы.       Как бы болезненно любопытно ему ни было — он здесь, в ложе самого Царя, не для праздных разговоров.       Тем не менее, он лежит, напряжённый до боли, не смеющий пошевелиться, и пытается успокоить громко, быстро бьющееся сердце. Честно сказать, в ситуации, когда он должен оказать кому-то сексуальные услуги, он оказывается впервые.       И не то, чтобы он не знает, как работает секс, но... но тревога внутри не угасает, а только разрастается сильнее, когда Аль-Хайтам разворачивается к нему лицом, небрежно снимая с предплечий и лодыжек тяжёлые золотые кольца с завораживающим волнообразным узором по краям.       Хочется убежать, уйти из этой ситуации и никогда больше не сталкиваться ни с одной божественной сущностью, но Сайно на мгновение сжимает руки в кулаки, резко впиваясь ногтями в ладони, и медленно, незаметно выдыхает, протягивая руки к лицу и наконец снимая быстро надоевшую, неудобную полупрозрачную бордовую вуаль.       Дышать сразу становится чуть легче, и Сайно аккуратно складывает ненужную больше ткань на пол; что ж, начало положено!       Алые воздушные рукава и кусок ткани, который госпожа Лилупар любезно назвала лифом, идут следом, но, цепляя пальцами пояс шаровар, Сайно замирает, боковым зрением отслеживая неторопливые движения Аль-Хайтама, лениво развалившегося на кровати, весь полный литых мышц и плавных линий.       Аль-Хайтам невероятно красив, не в первый раз замечает Сайно. Было жаль убивать его, пусть и по чужому приказу, ведь и Повелителем Моря красных песков он был потрясающим.       Справедливый и честный; решительный и твёрдо стоящий на своём.       Как уроженец Красных песков, Сайно мог сказать. В детстве он мечтал войти в Храм Безмолвия и посвятить Царю Дешрету свою жизнь и службу, но обстоятельства сложились иначе, и его судьба пошла по совершенно иному пути. Чтобы в конце столкнуть их вот так: Бог и богоубийца. Почитаемое божество и его преданный верующий, не имеющий права и слова сказать.       Какая злая ирония.       Аль-Хайтам пристально наблюдает за ним, подзывая его пальцем, и коротко довольно усмехается, когда Сайно безропотно залезает на кровать, нависая над ним.       Пальцы чешутся в желании пронзить бледную кожу ногтями, полными яда, и активировать руны специальным словом, но Аль-Хайтам не даёт ему даже шанса, сверкая в тусклом свете свечей ярким изумрудом глаз и движением жёсткого, жестокого песка по коже Сайно, надёжно запирая его в песчаной ловушке.       Сайно закрывает глаза и старается дышать как можно реже, чтобы не захлебнуться вращающимся вокруг него золотым песком.       Всё пропало.       Кожу шеи жжёт невыполненный приказ, пока Аль-Хайтам отводит его руки за спину, вынуждая цепляться одеревеневшими пальцами за локти.       Всё пропало.       — Хм, какие интересные руны ты носишь на своей коже. Не против, если я исследую их?       Всё пропало.       Чужой голос доносится словно издалека и Сайно едва может сосредоточиться достаточно, чтобы уловить слова. Для их осознания ему уже не хватает ни сил, ни воздуха.       Чёрный ошейник впивается в кожу всё сильнее, медленно перекрывая доступ к кислороду.       — Знаешь, ты был не особо скрытен в своей попытке покушения. Как и эти руны... она не могла быть более очевидной.       О боги, он не может дышать.       Сайно открывает рот, пытаясь вздохнуть, но к языку и слизистой мгновенно прилипают твердые песчинки; они быстро забиваются в горло, заставляя надсадно, громко кашлять.       Кашель не помогает. На самом деле, он делает только хуже.       Лёгкие горят. Горло горит. В глазах всё темнеет: и без того полутёмная комната, скучающее выражение лица раздражённо разглагольствующего Бога, алая воздушная ткань на его собственных коленях.       Сайно жмурится, — всё равно нет смысла держать глаза открытыми, когда его везде встречает темнота, — пока его мозг в своей агонии активно пытается найти выход, которого нет, и дёргается всем телом, но, запертый в песчаном коконе, у него нет возможности вырваться, чтобы хотя бы попытаться сорвать проклятую ленту с шеи. Песок держит его руки в тисках.       Сайно снова надсадно кашляет, царапая горло и язык вездесущими песчинками. В ушах бешено бьётся в диком желании жить его глупое сердце, но любимый Бог ничего не делает.       Сайно даже не уверен, что Аль-Хайтам всё ещё находится рядом с ним.       Он задыхается, и задыхается, и задыхается, пока его голову не охватывает блаженная пустота, а панические, полные ужаса мысли не путаются окончательно, укрытые от умирающего разума Сайно плотной дымкой.       ...что ж, видимо, так он и умрёт. Не под лезвием гильотины, не пронзённый жестокостью песков и не укутанный наркотической сладостью цветов.       Под наказанием от невыполнения приказа, но благословенный песчаным коконом его возлюбленного Бога.       Есть в этом что-то... успокаивающее.       Сайно уплывает всё дальше, и дальше, и дальше, и больше даже не чувствует своего разорванного горла и полного крови рта.       Он не чувствует почти ничего, пока...       Пока посреди темноты его зрения не вспыхивает ярким светом глубоко фиолетовая молния, а в голове отчётливо не слышится знакомый шёлковый голос, тепло приветствующий:       — Добро пожаловать домой, Германубис.