О Золотом Шакале и его Соколе

      Когда Великий Мудрец Азар предлагает Сайно проследить за одним из студентов, юным, подающим большие надежды, гением, он лишь покорно склоняет голову и идёт собирать информацию — не в его праве говорить "нет" и сопротивляться хозяину, держащему его поводок, какой бы ни была подозрительной подобная просьба.       Сайно знает своё место, — ребёнок Пустыни, лишь чудом и кровью дослужившийся до столь высокого поста, — и он также знает, что эта просьба определённо является приказом, и оттого ещё более странным, подозрительным и любопытным, чем сам факт этого, выглядит её объект.       Великий Мудрец Азар ни разу не отправлял Сайно следить за студентами — он даже никогда не интересовался их проектами, оставляя все прошения на финансирование исследований и осмотр тех из них, владельцы которых хотели заполучить всеобщее внимание, почёт и грант с довольно крупной суммой денег, своему секретарю, сам занимаясь своими тёмными делами, до которых Сайно не имел допуска, и о которых даже не должен был знать.       Тем не менее, выпускник Хараватата, Аль-Хайтам, его зовут Аль-Хайтам, сидящий перед ним, уткнувшись взглядом в книгу, — признанный всеми гениальным учёным и абсолютным одиночкой, — выглядит совершенно обычным студентом, готовящимся защищать диплом, и, казалось бы, не имеющим с Великим Мудрецом Азаром никаких дел или связей.       Сайно в задумчивости чуть склоняет голову набок и поворачивается к первой попавшейся книжной полке, скрестив руки на груди и краем глаза отслеживая чужие движения — вот Аль-Хайтам поднимает голову, пару секунд пристально осматривает Сайно, и, поджав губы, снова склоняется над книгой.       Сайно отводит от него взгляд и хмуро подпирает подбородок рукой, упираясь мрачным взглядом в какие-то исследования напротив — Аль-Хайтам не выглядит как человек, который бы пошёл против законов Академии; и Сайно изучил Азара достаточно, чтобы знать — людей, готовых пойти по головам ради достижения цели, он любит больше всего.       Но от Аль-Хайтама нет ощущения двойного дна; нет и нотки отвратительно пахнущей смрадом лжи, которую Сайно чувствует сейчас от половины собравшейся в метре от него толпы студентов Академии, пристально рассматривающих его — и не показать выражения неприятия при этом помогает лишь суровая выручка от матры-наставника, который заставлял Сайно держать маску холодной невозмутимости и безразличия в любой ситуации — будь то развернувшаяся перед его глазами кровавая баня с растерзанными кусками человеческих тел, которые уже были готовы растащить на плотный обед дикие животные; накатывающее волной горе от предательства дорогого человека, которому доверял собственную жизнь; или рождение новой жизни, когда, заряжаясь чужим счастьем, тоже хочется улыбнуться и поблагодарить мир за исполненное чудо.       Возвращаясь к Аль-Хайтаму, единственными вещами, которые выделяют его от множества других студентов и даже учёных — это явно показанное отвращение к вторжению в личное пространство, что Сайно прекрасно может понять — ему самому крайне неуютно и неудобно под таким большим количеством чужих, буквально пожирающих его, взглядов, и абсолютное, ненаигранное спокойствие как в его позе, так и в выражении глаз.       Всем своим видом Аль-Хайтам показывает, как ему совершенно безразлично окружение вокруг, пока это самое окружение не трогает или не тревожит его.       Сайно прячет за широкими лентами собственного головного убора появившуюся на лице лёгкую усмешку — у этого студента Хараватата стальные нервы, не так ли?       Бросив последний долгий взгляд на пересевшего за другой стол в самом дальнем углу зала Дома Даэны Аль-Хайтама, Сайно вздыхает и поворачивается. Собравшаяся, тяжко вздыхающая по нему толпа студенток и студентов благоразумно расходится в стороны, создавая пугающий живой проход, открывая его взгляду вид на желанную дверь, ведущую на выход, и Сайно с неожиданно сильным отчаянием быстро идёт к ней, чтобы после на весь день спрятаться у себя в кабинете.       Он даже не думает отрицать, что бесславно сбегает.       Гормональные подростки, увидевшие в тебе объект для первой влюблённости — это действительно страшно. ***       Тигнари широко зевает и несколько потерянно, медленно моргает — голова с чуть поджатыми назад ушами под собственной тяжестью тянет его вниз, и он не сопротивляется, упираясь лбом в сложенные на столе руки.       Сайно обеспокоенно наблюдает за ним — под глазами Тигнари чёрные-чёрные круги, вокруг него и разбросанных по всей столешнице бумаг стоят фирменные бумажные стаканчики из-под кофе из кафе "Пуспа", и, насколько Сайно помнит, Тигнари ни разу за три дня не выходил из библиотеки — даже еду и кофе ему приносил или сам Сайно, или сочувствующие многочисленные друзья с различных даршанов.       Тем не менее, несмотря на своё беспокойство за здоровье друга, Сайно ничего не говорит, — сдача дипломной работы делает это с вами, кому как не Сайно знать об этом, — и возвращается к своим заметкам, бездумными движениями листая туда-сюда страницы толстого блокнота.       Наблюдение за целью состоит из нескольких чётко очерченных шагов и первый из них, — короткое поверхностное знакомство, — Сайно сделал несколько дней назад, с тех пор собирая информацию об Аль-Хайтаме как из сведений Терминала Акаши, так и из слухов и разговоров других людей по всей Академии.       И история жизни Аль-Хайтама из них вырисовывается трагичной, но, на самом деле, довольно типичной для Сумеру — семья состоит из потомственных учёных, родители погибли из-за несчастного случая при эксперименте, когда Аль-Хайтам был ещё ребёнком, после чего его забрала к себе и воспитывала бабушка — тоже учёный.       Ещё с детства Аль-Хайтам отличался острым умом, — и отвращению к вторжению в его личное пространство, — и несколько лет учился на домашнем обучении, пока не проявил повышенный интерес к даршанам Академии — и его бабушка, как далеко не последний человек в ней, перед собственной смертью любезно дала ему возможность побывать в каждом, пока Аль-Хайтам не принял окончательное решение в пользу Хараватата.       Далее он учился, учился и учился, пока не познакомился с Кавехом — еще одним гением-архитектором из Кшахревара, старше Аль-Хайтама на несколько лет, и здесь информация, полученная Сайно из сарафанного радио, расходится — одни говорят, что они стали лучшими друзьями, другие — что два гения нашли друг друга, третьи — что они поразительно похожи на пожилую супружескую пару и у них точно есть отношения, а чётвертые отвергают все теории, считая их врагами или, в лучшем случае, конкурентами, за их постоянные громкие ссоры в общественных местах — и Сайно берет на заметку этот момент, потому что предотвращать беспорядок на улицах — работа его матр, а с крайне вспыльчивым характером Кавеха недалеко такими темпами дойти и до рукоприкладства.       Сайно тяжело вздыхает и открывает нужную страницу в блокноте, уверенно вычёркивая как "конкурентов", так и "врагов" из тщательно набросанного списка услышанных слухов.       Конкурировать им негде и не за что — разные даршаны, разные направления в учёбе, — архитектура и изучение древних языков, — разные взгляды на жизнь. Враги уходят в ту же сторону, тем более, как понял Сайно, Кавех, хоть и вспыльчив, но быстро отходчив, и его нередко можно заметить радостно вьющимся вокруг Аль-Хайтама, у которого также не тот склад характера, чтобы тратить свои силы на вражду с кем-либо.       Значит, остаются или друзья, или любовники.       Сайно замирает на пару мгновений, и решительно вписывает ещё одно развитие ситуации: возможно, друзья с привилегиями?       Наконец, немного определившись с направлением дальнейшей слежки, Сайно поднимает взгляд и глубоко вздыхает, нежно улыбаясь — Тигнари благополучно спит на своих же исписанных резким, твёрдым почерком листах, большие чёрные уши мелко дёргаются, реагируя на малейший шум, глаза плотно закрыты, и, бесконечно утомлённый испытываемым стрессом и просмотром, и обдумыванием множества различной информации, он тихо и глубоко дышит, кажется, даже не думая просыпаться в ближайшее время.       Тигнари выглядит таким тёплым и домашним, что к нему хочется присоединиться и немного вздремнуть, пока есть время, но Сайно лишь встаёт и собирает многочисленную посуду со стола, выбрасывая её в мусорку — позже он занесёт Тигнари свежую порцию кофе, а пока пусть отдыхает, перезагружая свой мозг, чтобы после взяться за написание работы с новыми силами.       Уходя и тихо прикрывая за собой дверь, Сайно не может не думать, как сильно спина Тигнари отомстит ему за столь неудобную позу для сна. Может, захватить ему ещё и облегчающую боль в мышцах мазь? ***       Неделя наблюдения за Аль-Хайтамом наконец даёт Сайно понять, что так сильно в нём заинтересовало Великого Мудреца: Аль-Хайтам... зрит в корень, видит суть вещей, задаётся действительно важными, сложными и интересными вопросами в своих работах и проектах; он... выделяется среди других студентов — хотя, что уж скрывать, и среди других признанных учёных тоже.       Аль-Хайтам отдаёт своё предпочтение старым-старым, ветхим и разваливающимся физическим книгам, и новым — блестящим, с глянцевыми обложками и пахнущими чернилами, а не Терминалу Акаше, к которому обращается, кажется, каждый первый человек в Сумеру.       Сайно вообще всё больше уверяется в мысли, что Аль-Хайтам Акашу старательно избегает и максимально игнорирует — не то чтобы Сайно не понимает, почему — сохранить живой, любознательный ум; не идти на поводу влияния человеческого стада; иметь своё и только своё мнение по каким-либо вопросам, не уподобляясь всеобщему; в конце-концов, иметь мужество поставить работу Терминала Акаши под сомнение и рассказать об этом общественности, не боясь порицания — всё это составляет личность Аль-Хайтама, всё это характеризует его как юного гения, как человека, который может, — и сделает, — сделать прорыв в научном мире, перевернуть привычную реальность с ног на голову, а потом с короткой усмешкой спросить, что не так.       Аль-Хайтам выглядит как свежий глоток воздуха для застоявшегося, душного — Академии, и Сайно ловит себя на мысли, что знает, зачем Великому Мудрецу иметь такого человека рядом с собой: неортодоксальные идеи в это, пока ещё, мирное время всегда добавляют острых ощущений, некоторого предвкушения чего-то нового, особенно озвученные с типичным для Аль-Хайтама принижающим чужой уровень интеллекта сарказмом, всегда бьющим метко в цель — в слабое место его собеседника.       Но есть также в этой мысли и обратная сторона — более тёмная, более зловещая: держи друга близко, но врага ещё ближе. Потенциального врага... и крайне опасного для поста Великого Мудреца.       Аль-Хайтам достаточно умён, чтобы устроить переворот, если эта мысль когда-нибудь придёт ему в голову — Сайно видит это так же чётко, как и то, что сам Аль-Хайтам абсолютно не стремится к какому-либо проявлению власти — как он сказал однажды любопытному Кавеху — с которым они являются лишь лучшими друзьями: он слишком ленив, чтобы добиваться большего, чем тихая, комфортная жизнь недалеко от места работы, с чётким графиком, большой зарплатой и обязательными выходными.       Аль-Хайтам знает, что он хочет от жизни — и это одновременно забавляет Сайно, — о, Азар так, так ошибается насчет него, — и восхищает, вызывая невольное уважение.       Приятно видеть человека, который так целеустремлён не усложнять себе жизнь. ***       На четвёртой неделе наблюдений, зная об Аль-Хайтаме абсолютно всё: каждую мелочь в его поведении, каждое его действие в тот или иной момент времени, выучив его ежедневный график с "дом-учёба-дом" со всеми мелкими неурядицами, которые могли бы заставить Аль-Хайтама изменить себе в укоренившихся привычках, Сайно думает о том, как же он красив. Эта мысль не нова, — у него есть глаза, спасибо, — и Сайно отметил, как внешне привлекателен Аль-Хайтам ещё в первую их встречу, но сейчас подобные мысли занимают место в его голове с совершенно другими чувствами — с желанием прикоснуться к этой красоте, к этой белой коже; невесомо провести шершавой подушечкой пальца под тёмными изумрудами глаз с необычным зрачком — красным в обрамлении оранжевого, ласково разглаживая лёгкие синяки от недосыпа, потому что подготовка к защите диплома даже для такого устойчивого морально человека, как Аль-Хайтам, даётся непросто; скользнуть ладонью в растрёпанные серебристые волосы в попытке снять накопившееся напряжение со склонившегося над столом тела, заправить чужую длинную чёлку, постоянно падающую на глаза, за уши, чтобы не мешались, закрывая обзор и щекоча нос; наконец, медленно переплести свои пальцы с другими в крепкий замок, прижать чужую тыльную сторону ладони к губам, оставляя мимолётный поцелуй.       Всё это — опасные мысли.       Всё это — угроза для него, как профессионала своего дела, как Генерала Махаматры.       Всё это — первый звоночек, который иллюзорными красными буквами в его голове предупреждает, что пора заканчивать, пора прекращать слежку и сдавать полный, подробный отчёт Великому Мудрецу.       И Сайно прислушивается к его звону, и Сайно, бросив последний взгляд на склоненную к разложенным на столе бумагам голову, медленно выдыхает и уходит составлять отчёт Азару, но больше не может мысленно с любопытством не рассматривать это давно не испытываемое им чувство, возрождая в голове случайно увиденный в окне спящий образ — короткие волосы чуть вьющимися прядями падают на лицо, наполовину скрывая его в тени, длинные чёрные ресницы мелко дрожат, бледные губы чуть приоткрыты, а яркое закатное солнце освещает черты лица, делая их мягче, и раскрашивая бледные щёки в лёгкий розовый цвет.       Аль-Хайтам, тихо и глубоко дышащий, беззаботно откинувшийся на спинку академического дивана в одной из аудиторий, выглядел так... уютно и так по-домашнему, и так прекрасно, что на мгновение у Сайно захватило дух.       Для него это не первая влюблённость, — сначала девочка-соседка в деревне Аару из его детства, потом преподаватель истории Тейвата в Академии, после него — наставник-матра, — но впервые настолько сильная, настолько яркая. От неё сердце стучит быстрее, ладони становятся холодными и влажными, а в голове царит полнейшая каша из обрывков мыслей и утраченного контроля.       Сайно позволяет этому старому-новому чувству пройти сквозь него, позволяет себе на короткое мгновение окунуться в подобно танцующим на кончиках пальцев фиолетовым искрам напряжения от силы его Глаза Бога, возникшие мысли, и отодвигает назад, запирая в глубине своей души — хладнокровно напоминая себе, что Аль-Хайтам был лишь его целью, подозрительным объектом его задания, и не более того.       Сайно не нужно отвлечение в его миссиях во всех концах Сумеру, а Аль-Хайтаму не нужны лишние проблемы в жизни, которые бы обязательно возникли, узнав люди, что он связан с Генералом Махаматрой, имеющим множество врагов за плечами, или что он связан с ребёнком Пустыни, известными изгоями и отбросами общества лесной части Сумеру.       Длинно выдохнув и открыв зажмуренные до этого глаза, Сайно решительно берётся за ручку и открывает свой блокнот, листая заполненные его мелким почерком страницы — всю полученную информацию необходимо систематизировать и детально расписать, и — Сайно устало переводит взгляд на висящие напротив на стене часы, — вероятно, это займёт всю ночь.       Чёртов Азар с его чёртовыми дурацкими приказами. ***       И, когда несколько лет спустя, сидя в окружении друзей в хорошей таверне, чувствуя исходящее тепло от находящейся рядом фигуры, прижимаясь собственной голенью к чужой, азартно, по-дружески, побеждая своих противников в Призыв Семерых, выпивая бокалы отличного вина один за другим, захмелевший Сайно на волне своих эгоистичных желаний потянется к спокойно сидящему Аль-Хайтаму, легко поддразнивающему расстроенного в поражении Кавеха, и прижмётся к таким желанным, мягким, покрасневшим от вина губам своими, затягивая Аль-Хайтама в поцелуй, он узнает — после короткого мгновения всеобщего шока и гробового молчания, что ему, — неуверенно, неловко, неуклюже, но со всем сдерживаемым годами пылом, — ответят, что чужие широкие ладони невесомо накроют горящие от жара бурлящего в крови алкоголя щёки, что будет безмерно приятно сплести вместе пальцы, крепко сжимая чёрную ткань длинных перчаток, и что его после этого больше никогда не отпустят.       И не то, чтобы Сайно был против.