Любимый человек

У Се был не в себе. Они только вырвались из логова хватающих рук, которые существовали сами по себе отдельно от тел. Друзья многое повидали за все свои походы по гробницам, но это живущие отдельно части тел вызывали какое-то особое омерзение. У Се и Толстяк бежали за Цилином по каменным коридорам, стараясь уйти как можно дальше. Пока не почувствовали себя странно. Толстяк сказал, что ему жарко. У Се остановился отдышаться и с беспокойством посмотрел на друга. Может это было от быстрого бега, но ему тоже стало невыносимо душно. Цилин очень быстро обнаружил порез на теле Толстяка, который уже пританцовывал на месте и что-то напевал. Чжан торопливо задрал рукав У Се и увидел там аналогичную рану. Края её почернели, а кожа вокруг покрылась мелкой сетью вздувшихся сиреневых венок. — Похоже вам успели впрыснуть какую-то гадость. У Се взглянул на Цилина, сдерживая поднимающуюся панику: — И что теперь будет? — Думаю — ничего страшного. Если бы это был яд, то вы бы уже умерли. Значит, принцип действия у этого вещества совсем другой. Посмотри, как Толстяка развезло. — Да, на умирающего он не похож, — согласился У Се, наблюдая за другом. — Погоди, значит, я тоже окажусь под действием этой гадости? Цилин кивнул, пряча улыбку в уголках губ: — Ага. Иди — повеселись. Толстяк уже повис на У Се, громко смеясь и вспоминая один опасный момент из их прошлых приключений. У Се с удовольствием поддерживал его разговор и разделял радость. На какое-то время они забыли о Цилине и скакали в обнимку по коридору в неком подобии шуточного танца. Их перекрещенные руки со светящимися фонарями видимо имитировали оружие, потому что друзья выдавали при своих уморительных скачках соответствующую озвучку: — Тра-та-та-та-та… Эти звуки перемешивались с громким мужским хохотом. В таком состоянии передвигаться с ними дальше по лабиринту было бы просто опасно. Цилин опустился на пол и просто решил подождать, пока его друзья-балагуры не угомонятся. Джану казалось, что он не видел У Се уже целую вечность. А таким беззаботным и счастливым, и того дольше. Дурачащийся У Се выглядел невыносимо милым и помолодевшим. Это напомнило Цилину о начале их знакомства. О том времени, когда у его бесконечно долгой жизни появился смысл. Из воспоминаний Цилина вывел хнычущий Толстяк. Каким-то образом их веселье свернуло не туда и свелось к болезненной теме смерти. — Я старше и умру первым, — доказывал Толстяк. — Но как я тебя оставлю? Наивняша, как? Выступившие на глазах слёзы никак не вязались с его мужественной внешностью. То, каким тоном он сейчас говорил, наталкивало на мысль, что эта тема давно не давала ему покоя. В его причитаниях было столько искренности и сожаления, что У Се не выдержал: — Нет. Я умру раньше. Так что можешь не переживать, — и небрежно отмахнулся рукой, как будто подчёркивая, что тема закрыта. — У Се, что ты такое говоришь! Не шути так! Ты ведь знаешь, как я тебя люблю! И вот прямо сейчас я тебе это докажу, — Толстяк полез с обнимашками, заключив сопротивляющегося друга в свои медвежьи объятия. У Се как мог изворачивался, но это было не так-то просто. — Дай-ка я тебя поцелую! — Толстяк был полон решимости доказать свои чувства, как будто-то это могло стереть страшные слова, сказанные другом. Прекрасно понимая, что они в разных весовых категориях, У Се, в конце концов, перестал вырываться и завопил: — Толстяк, прекрати! Я и так знаю, что ты меня любишь. — Вот, значит, как. Я — так прекрати, а Цилину бы не отказал, — он обиженно надул губы. — Так нечестно! Ты его любишь больше! Теперь настала очередь У Се лезть с обнимашками. Он обхватил по-детски хнычащего Толстяка насколько хватало длины рук. И успокаивающе произнес: — Я люблю вас одинаково сильно, просто по-разному! Так что не ревнуй! Толстяк не унимался: — Ты всегда так говоришь, но это какая-то лажа. Ты меня обманываешь! Как можно любить одинаково, но по разному? — Можно, — вдруг серьёзно ответил У Се. Потом он снова засмеялся и уточнил: — И я сказал «одинаково сильно». Не вырывай слова из контекста. Ревновашка! — Толстяк получил поцелуй в щёку. После У Се показал ему язык и согнулся пополам от хохота. Даже сквозь смех было слышно, как он дразнится: — Значит, я — наивняшка, а ты, Толстяк, — ревновашка. Аха-ха-ха… Вытирая рукавом выступившие от смеха слёзы, У Се повернул голову и тут заметил Цилина. Туман в его голове начал рассеиваться. Он вернулся к реальности так же внезапно, как и выпал из неё. На смену безудержному веселью пришла головная боль. И смутное ощущение, что он что-то натворил пока пребывал в неожиданной эйфории. Толстяк обиженно хныкал, вжавшись в мокрую стену подземного коридора. То там, то здесь на ней виднелся мох и следы какой-то слизи, но его страданиям это нисколько не мешало. У Се, продолжая смотреть на Цилина, почему-то чувствовал неловкость. Странное, не понятно откуда взявшееся ощущение, которого никогда между ними не было. Они могли разговаривать друг с другом глазами, прекрасно всё понимая без слов. Не теряли взаимопонимания даже после очень долгих разлук. И это не поменялось после того, как У Се понял, что его чувства к Сяогэ совсем не братские. Но сейчас Сяогэ смотрел на него нечитаемым взглядом, от которого бросало в дрожь. Что же такого они с Толстяком учудили? — Я вёл себя странно? — натянуто улыбаясь спросил У Се. Цилин как-то неопределенно пожал плечами и поднялся с пола, словно не желая обсуждать произошедшее. У Се всегда было сложно описать словами свои ощущения, когда он находился рядом с Цилином. Это было похоже на глубокую душевную удовлетворённость. Словно ты находишься там, где и должен быть. И не важно, как далеко под землю или в горы они забирались, да, даже на дне моря это оставалось неизменным. У Се отвёл взгляд. Пытаясь поскорее избавиться от неловкости, он обратился к Толстяку: — Толстяк, хватит обтирать стены! Твоей счастливой футболке придёт конец, если ты и дальше будешь это делать. Зелень не отстирывается! Футболки и кофты со странными, порой даже мультяшными принтами, были слабостью его друга. Он считал, что в походах они приносят удачу. И очень дорожил ими, даже когда они становились похожими на половые тряпки. Поэтому это замечание сработало лучше всего. Отлепившись от стенки, Толстяк перестал хныкать и начал брезгливо отряхивать свою одежду. — Ну, что, пришёл в себя? — наигранно бодро поинтересовался У Се. — Нормуль. Так, что нас задержало? У Се посмотрел в спину, удаляющемуся Цилину: — Если бы я сам знал, Толстяк. Если бы я знал. Они были в главном зале гробницы. У Се чувствовал себя слепым котёнком. Успокаивало только то, что зрение должно было вернуться, как и к его друзьям. Цилин отправился спасать нанятого дядей специалиста и ещё не вернулся. Пока один из друзей отсутствовал, а другой пока ещё ничего не видел, Толстяк решил всё тут хорошенько рассмотреть. Вдруг найдётся что-то ну, очень ценное и легкое. Не то, что статуэтка бога Грома. Он усадил У Се в каменной нише: — Ну, посиди тут. Дай хоть в волю насмотреться. — Да, тебя одного нельзя оставлять. Древностей можем не досчитаться. — Я просто посмотрю! — Ну, ладно. Всё равно я ничего не вижу. Толстяка после этих слов как ветром сдуло. У Се сидел в темноте и одиночестве, очень четко видя перед собой тот взгляд Джана. У него было только одно предположение, что могло его вызвать. Значит, он проболтался. Что было немудрено под действием той гадости, что им вкололи. Но реакция Цилиня настораживала. Неужели это настолько мерзко в его понимании? Сяогэ вообще не просто было понять, но У Се раньше как-то справлялся. Может и теперь обойдется. Мозг У Се заработал интенсивнее, ровно как и оставшиеся органы чувств, пока глаза не имели возможности видеть. Но даже с обострённым в этот момент слухом он не почувствовал приближение Цилиня. Его кожи коснулось лишь дуновение ветра, но в гробницах постоянно гуляют сквозняки. Сяогэ появился абсолютно бесшумно и, замерев перед своим человеком, внимательно рассматривал его, размышляя. Сказанные ранее слова не давали ему покоя, даже не потому что он не понимал их значения. Его интуиция буквально вопила, что он упускает нечто очень важное. И узнать, что именно не представлялось возможным. Оставалось одно — поговорить. Но это как раз и было самым трудным для Цилиня. У Се, которого угнетала темнота, вдруг перестал метаться и прислушался к собственным ощущениям. Их невозможно было перепутать ни с чем. Такие мурашки на коже у него вызывал только взгляд Сяогэ. — Как долго ты здесь стоишь? — спросил он, наконец. В ответ не прозвучало не звука. — Ответь мне, Сяогэ! — Недолго, — ответили тихо. — Зачем? — Тебя охраняю. — Не ври, — попросил У Се. — Я всегда чувствую твою ложь. — Сейчас он был даже рад тому, что не видит лица Цилиня. — Тогда как мне быть? — в голосе слышалась растерянность. — Сказать, что тебя беспокоит. Так, как делал всегда, — подсказал археолог. — Но я никогда не делал так, как хочу сделать сейчас. Ответ прозвучал странно даже для Сяогэ. Значит, У Се не зря волновался. — Что бы это ни было, лучше поговорить об этом, чем ты снова будешь избегать меня, как делал это в последнее время! — Я не избегал. — Да? — У Се не смог скрыть язвительность в своём голосе. Его очень задевала отчуждённость Сяогэ в последнее время. Он вроде бы был рядом, но абсолютно недосягаем. — Я думал, — добавил Цилин. У Се насторожился ещё больше. Когда Сяогэ вот так себя вел, произойти могли самые разные вещи. — Так что тебя беспокоит? Ответа не последовало. В зале было тихо-тихо, как если бы археолог снова остался один. Слышалось только противное завывание сквозняков. — Сяогэ? — позвал У Се, боясь, что тот мог действительно уйти. Вместо ответа, он почувствовал осторожное прикосновение рук к своему телу. Крик застрял у него в горле, потому что шуметь в гробнице было нельзя. Никогда не знаешь, кого привлечет этот шум. В голове всё ещё свежи были воспоминания о плене, в который они угодили в том жутком помещении с конечностями рук, которые жили, словно сами по себе. Наверняка, это была какая-то магия. У Се передёрнуло. Что, если пара таких конечностей увязалась за ними? Паникуя, он схватился за вцепившиеся в него руки, чтобы сбросить с себя эту нечисть, но они были тёплыми. Ничто потустороннее в этой гробнице не могло быть таким живым и тёплым на ощупь. Кончики пальцев У Се заскользили по фалангам пальцев, опознавая. Они были чуть удлиненными по сравнению с обычным человеком. Руки У Се замерли поверх чужих ладоней. Он сразу понял, кто это. Тогда крепкие руки втянули его назад в углубление стены, на краю которого сидел всё это время археолог, но У Се не сопротивлялся. Оказавшись прижатым к теплой вздымающейся груди, он спросил: — Что ты делаешь? — То, что хочу, ты же сам мне посоветовал. — Я имел в виду разговор. Расскажи, что тебя волнует. — Это, — Цилинь выдохнул ему в ухо, и У Се непроизвольно поёжился. Мужские ладони медленно заскользили по напряжённому телу археолога, будто знакомясь с каждым его изгибом. — Сяогэ? — имя вопросом замерло на губах У Се. Цилин его опередил, задав неожиданный вопрос: — По-другому это как, У Се? — Что по-другому? — У Се был сбит с толку неожиданным поведением Сяогэ. — Ты сказал, что любишь нас с Толстяком по-разному, но одинаково сильно. Это как? Я не понимаю. Растерявшись, У Се замер в крепких объятиях. Так задавать вопросы в лоб мог только Сяогэ. — Это… — слова не подбирались. Черт надо же было оказаться под воздействием той дряни! Вон чего наболтал. У Се уже и забыл, что Цилин всегда за ним внимательно следил. — Я сдуру неправильно выразился. Не обращай внимания. Ты же видел в каком состоянии мы были. — Да, но Толстяку вроде как стал понятен твой ответ. И он даже не обиделся. Иначе до сих пор бы плакал там у скользкой стены. — У Се ощутил кивок его головы в сторону, откуда они пришли. — Я понял, что ты его любишь, как друга. А я? Если меня ты любишь по-другому, то, значит, я тебе не друг? Слова его звучали безэмоционально, как обычно, и были до ужаса логичны, как у ребенка. — Сяогэ, это был всего лишь пьяный бред. Не больше. Чуткие пальцы Цилиня замерли на груди У Се. Некоторое время он молчал, словно анализируя что-то, потом уверенно заявил. — Ты врешь, потому что прямо сейчас я чувствую, как твоё сердце быстро колотится под моими ладонями. Не зная, что возразить, У Се молчал. — Скажешь, что это от страха? Археолог кивнул, годилось любое объяснение. — Опять врешь. Со мной тебе нечего бояться, и ты это прекрасно знаешь. У Се вдруг показалось, что и сам Сяогэ волнуется. Но разве такое могло произойти? — Я много размышлял на эту тему. Откуда такому «маугли», как я, знать что вы подразумеваете под словом любовь. Внимательно наблюдая за людьми, я приблизительно начал представлять себе, что это за чувство и насколько оно многообразно. Сяогэ на миг замолчал, чтобы тут же продолжить свои размышления: — Любовь к ребенку, к женщине, к другу, к питомцу, к родителям, к делу, которым ты занимаешься. Её столько этой любви! Может и у меня она есть? — он замолк не надолго, и здесь же продолжил, сам себе противореча. — Нет, теперь я уверен, что она у меня тоже есть. Но которая из множества моя? Я всё пытаюсь классифицировать свои чувства и не могу. Цилинь прислонился лбом к макушке У Се и тяжело вздохнул: — Всё так запутано, У Се. Мне сложно с этим чувством. — Тебе не хватает свободы? Да? — У Се сказал сразу самое важное. Именно поэтому он избегал этой темы. Признаваться вообще было не вариант. Может и можно было бы объяснить свои чувства Сяогэ, может даже он и принял бы их, но нельзя было лишать его свободы. Цилин кивнул. — Вот так это и работает. Любая любовь — это в первую очередь зависимость. И самый худший её вариант — это зависимость от другого человека, не родного тебе по крови. Потому что чувства людей переменчивы, Сяогэ. Так что даже взаимная любовь может оказаться агонией. — Агонией? — Сяогэ словно пробовал это слово на вкус, продолжая обнимать У Се. Для него эти объятия были чем-то естественным, само собой разумеющимся контактом, к которому стремились их тела. И даже У Се здесь не протестовал, но и поддаваться голосу сердца не собирался. — Да. Вот тебе важна свобода, жизненно необходима. Ты должен быть свободным, как ветер. Цилин кивнул. — Но чувства к кому-то конкретному держат тебя на месте крепче цепей. Я прав? — Прав, — согласился Сяогэ. — Но я не могу сказать, что это агония. — Это пока. Пока твои чувства сильнее стремления к свободе. А когда чаща весов перевесит в другую сторону, ты возненавидишь и чувства и человека, который у тебя их вызывает. — Нет! Это не так, У Се! Я давно уже не вольный ветер. Сейчас я скорее воздушный змей на ветру. Это мой компромисс. Меня вполне устраивает веревка в руках одного человека. — Сяогэ, так не должно быть! Такому, как ты, не нужны привязи! Рано или поздно ты об этом пожалеешь. — Откуда тебе знать! — Сяогэ переместился в нише, сев на колени перед У Сэ, как будто тот мог его видеть. Зато Цилин прекрасно его видел даже в полутемном помещении. И как бы У Се не старался держать лицо, Сяогэ прекрасно видел это несоответствие его чувств и слов, чувствовал его. Люди так много лгут. И самая страшная ложь — это ложь во благо. Пока человек верит, что лжет во имя чего-то дорого, его ничто не заставит сказать правду. Археологу сразу стало холодно и неуютно. Пока Цилин не согрел его своим теплом, он и не чувствовал что основательно продрог. Вот он такой был всегда. В любом месте, в любое время. В подземельях, в заснеженных горах, на дне моря. Надежный, тёплый, родной. Ему У Се доверял так же, как Толстяку, хотя знаком был относительно недавно. Почему-то рядом с Сяогэ возникало ощущение давнего знакомства. Словно они были знакомы намного раньше их первой встречи. Первым порывом было удержать это такое нужное и родное тепло. Но У Се сдержался, обхватив себя руками, пытаясь согреться самостоятельно. — У Се, может, мне нравится! — почувствовав, что археолог от него отгораживается, Сяогэ схватил его за плечи, встряхнул, словно пытаясь заставить себя понять. — Может, мне нравится больше не скитаться неприкаянно по всему свету. Может, мне нравится эта связь. Мне нравится наша связь, У Се! У Се безвольно застыл в его руках и, опустив незрячие глаза с бельмами вместо зрачков, и с сожалением произнес: — Это пока. Он прекрасно услышал слова Сяогэ, но не подал виду как на них забилось его сердце. Хорошо, что руки Цилиня не могли сейчас этого почувствовать. — Это не тебе решать! — Не мне. Но я не хочу быть тем человеком, который держит в своей руке твою привязь и которого ты за это однажды возненавидишь. Совершенно неожиданно и в абсолютно неподходящий момент, губы Сяогэ накрыли рот У Се. Это было настолько быстро и бесшумно, что археолог не успел уклониться. Он настороженно вздрогнул под натиском мужских губ. В голове мелькнул вопрос: «Что ты делаешь?» Но ему не дали его задать. Горячие губы терзали его рот, требуя другого ответа. Сяогэ понял, что говорить дальше просто бесполезно. Да, и для него самого это было сложно. В этом споре он израсходовал, наверное, свой годовой запас слов. У Се был упрям, если он что-то для себя решил, то изменить это не представлялось возможным. И сейчас он считал себя обузой для Цилиня. Сяогэ чувствовал злость. Его внутренний зверь требовал правдивого ответа. Природа никогда не врёт. Тем более природа человеческого тела. У Се затрепыхался в его железной хватке. Но силы не хватило, а желания не было с самого начала. Одно дело спорить на словах, и совсем другое — противостоять собственным физиологическим потребностям. У Се уже давно не мальчик и прекрасно понимает, что хочет Сяогэ и хочет очень давно. Он мог отрицать это на словах, но у тела своя правда. И Цилинь знает это лучше него. Ладони Сяогэ скользнули по его шее, запутались в волосах, притягивая ближе. Его жёсткие губы мяли рот У Се. Язык по-хозяйски скользил между сжатых губ, настойчиво требуя впустить. Голова У Се закружилась. Бархатная тьма начала окутывать его сознание, медленно, но верно стирая границы дозволенного. Губы его дрогнули, желая принять мужчину. Цилин определил это своим чутьём безошибочно. Привстав на колени, он навис над У Се, позволяя энергетике своего зверя окутать тело партнера. Сейчас казалось, что Сяогэ словно соткан из тестостерона, который буквально наэлектризовал все волоски на теле У Се. Намек на возможности и выносливость в сексе сквозил в каждом нарочно неторопливом движении сильного мужского тела Цилиня. А уж насколько оно совершенно У Се видел ни раз. Это яркое мужское начало парализовало сознание У Се, заставляя тело трепетать. Ему хотелось подчиняться. Сяогэ медленно склонился к его губам, заставляя хотеть до зубной боли нового поцелуя, и на этот раз беспрепятственно проник языком внутрь. Мир У Се сузился до горячего ищущего мужского рта. И скользкий толстый язык был его пределом. Как умирающий от жажды он припал к нему, втягивая в себя и обсасывая. Вся его чопорность и разумная холодность облетела, как шелуха, перед желанием физической близости с этим мужчиной. У Се льнул к Сяогэ, влажным горячим ртом по очереди захватывал его губы, посасывая и облизывая их. Изнемогая в нетерпении Сяогэ прерывал его, толкаясь в самую глубь рта, сплетался языками, обещая ещё большее удовольствие, если У Се позволит. Не разрывая поцелуя, он забрался руками под походную ветровку У Се, задирая её выше вместе с нательным бельём. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, вызывая мурашки. У Се застонал и плотнее прижался к Цилиню, желая его ласки, нуждаясь в его тепле. Это искреннее доверие, несмотря на недопонимание, неприкрытое желание и завораживающая чувственность, в основе которых лежали чувства У Се, были безумно дороги для Сяогэ. Теплое, неизвестное ему ранее ощущение, взаимности чувств затопило всё его существо. Кроме взаимности от этого человека, ему в его бесконечно-долгой жизни ничего и не надо. Не задерживаясь, чуткие руки Цилиня заскользили по его спине, оглаживая ребра, спустились на талию и ниже, лаская поясницу сквозь плотную ткань штанов. У Се прогнулся, подставляясь под его ладони. Горячий шепот раздался над ухом У Се: — У Се, ты такой лгун. Но тот его не расслышал. Всё заглушало бешеное биение собственного сердца. Казалось, оно громко стучало в ушах, пытаясь заглушить доводы рассудка. Вместо ответа, словно соглашаясь с этим фактом, руки У Се безвольно скользнули вниз, к поясу собственных штанов. Справившись с ремнём и расстегнув ширинку, он откинулся назад, опираясь на руки. Даже его невидящие глаза с вызовом смотрели на Цилиня. Совесть ещё противно колола его где-то на дне сознания, но У Се тешил себя мыслью, что потом просто спишет всё на секс. Секс без обязательств. Своего рода взаимопомощь, и чувства здесь не причем. Цилинь подтянул скомканную одежду до его подбородка, оголяя плоскую мужскую грудь с крупными тёмными сосками. Вдоволь насмотревшись на них, его взгляд скользнул на нежную кожу живота, не знавшую физической нагрузки. Даже не видя лица Цилина, У Се весь подобрался под этим взглядом, который словно выжигал огненные узоры на его теле. Кровь бросилась ему в лицо. Но Сяогэ медлил, не позволяя себе опустить взгляд ниже, туда, где из-под резинки топорщащихся боксеров выглядывала курчавая поросль темных волос. Он чувствовал, что если продолжит, то остановиться уже не сможет. И эта медлительность ещё больше обостряла их ощущения. Мурашки выступили на разгорячённом мужском теле. У Се непроизвольно приподнял бедра, его тело трепетало в ожидании, что не укрылось от взгляда Цилиня. Ладони Сяогэ подхватил его под ноги, подтягивая на себя. Их тела впечатались друг в друга. И не давая У Се опомниться, Цилинь легко стянул расстёгнутые штаны вместе с трусами, оголяя его зад. Дыхание археолога перехватило от этой резкости. Бесцеремонно стянутые трусы вместе со штанами застряли на середине ляжек. Но он сразу же позабыл о них, завороженный ласками длинных изящных пальцев. Они гладили нежную кожу входа, словно спрашивая разрешения. У Се расставил ноги шире насколько позволяли полуснятые штаны, чтобы ощутить эту ласку в полной мере. Одной рукой продолжая ласки, другой Цилинь обшаривал одежду У Се что-то выискивая. Он торопливо искал металлическую коробочку с вазелином, который У Се всегда носил с собой. Мумии иногда воняли нещадно. И кто-то ему посоветовали мазать крылья носа вазелином, чтобы отбивать привязчивый трупный запах. Сяогэ был мало кому благодарен в своей жизни, но этому доброму человеку — определенно. Баночка вывалилась из кармана штанов У Се словно по волшебству. И Цилин надеялся продолжить его творить с её помощью. Он склонился к археологу. Горячий рот в полутьме мазнул по его скуле и спустился на открытую шею У Се. Влажные губы не встречая помех скользили по коже, вызывая содрогания. У Се запрокинул голову, приветствуя ласку. Горячий язык следовал вдоль артерии, чувствуя бешеное биение пульса любимого, пока кусок вазелина быстро плавился, зажатый в ладони. Когда вязкие капли начали просачиваться между плотно сжатыми пальцами, Цилинь вернулся к отверстию, которое должно было соединить их тела. Промежность У Се быстро стала скользкой. Пальцы ласкали складки, легко проникая внутрь по очереди. Не сдерживая стоны, У Се вскоре сам начал насаживаться на них, требуя продолжения. Одного быстро стало мало. На двух его стоны стали громче, а бедра уже дрожали от напряжения. Тело У Се почти готово было принять Цилиня. - У Се, выдохни, - Сяогэ добавил третий палец. Он не хотел причинить даже малую боль своему ненаглядному У Се, поэтому сдерживался, как мог. Лучше он потерпит ещё лишних пару минут, чем доставит дискомфорт так доверчиво раскрывающемся под его ласками археологу. По стволу У Се текла прозрачная влага, словно маленький родник только-только начинал пробиваться к жизни. Это вызвало ещё больший трепет в груди сдержанного Цилина. Он переместил вторую руку на налитый кровью орган и размазал большим пальцем влагу вокруг отверстия. Резкий контраст между жёсткостью ласкающей ладони и нежностью тонкой кожицы головки заставил У Се податься бёдрами вверх, навстречу этой руке, дарящей такие невозможно острые ощущения. Ласкаемый с двух сторон, археолог мог только мечтать о ещё большем воздействии. Он закинул назад голову, обнажая беззащитную шею, и прикусил губу. Срываться на крик было нельзя, поэтому оставалось только сдерживаться. Под плотно закрытыми веками пульсировали пятна, словно далёкие звёзды пустились в неудержимый пляс. Руки Сяогэ поймали единый ритм и теперь их движения стали синхронными, что ещё больше заставляло У Се терять голову. Он забыл о гуляющем по гробнице Толстяке, о пугавших конечностях рук. Он забыл даже о том, где находится. Единственной реальностью были пальцы Цилина, наполнявшие его тело до предела, и равномерное скольжение по его органу. Кровь шумела в висках. С каждым толчком собственное тело У Се казалось всё более и более невесомым. Он как-будто освобождался от гнёта сомнений и скованности в проявлении эмоций. Здесь и сейчас были только Цилин и У Се, и остальное потеряло значение. На последнем толчке У Се выдохнул: - Сяогэ... Любимый... Его горячее семя выплеснулось на грубую ладонь Цилина, обволакивая её своей природной нежностью. Так, как сам У Се хотел бы окружить любимого, растворяясь в нём каждой каплей. Цилин жадно смотрел на открывшуюся ему картину, словно ничего прекраснее этого он не видел за все года своей бесконечной жизни. Трепет охватил его суровое сердце. Возможно, это окончательно сформировалось то самое чувство, которое он так настойчиво пытался понять. - У Се... Любимый...