Глаза Клариссы.

Верная своему долгу - быть вместе с мужем в горе и в радости, в достатке и бедности,- моя жена приходила к воротам долговой тюрьмы каждое утро. Наш маленький сын приходил вместе с ней. Неся утомленного голодом и нищетой малыша, прямая и гордая, она шла по грохочущей улице, с рассветом покидая грязную и бедную улочку, где ютилась ночью. Каждый день она приходила ко мне, и ее глаза, светлые и чистые, были единственным моим утешением в несчастье постигшем меня. Я не сразу понял насколько огромная беда выпала на долю нашей семьи. Я еще помнил об услугах, что сулили некогда друзья, надеялся, что одно из моих писем вернет мне свободу, и я смогу позаботиться о моей жене и маленьком сыне, который вместо того, чтобы играть, как это положено детям его возраста, сидел подле нас с женой подавленный унынием и ужасом этого места. Безропотный малыш, он утешал свою мать, не в силах смотреть как слезы катятся по ее впавшим щекам, ласково гладил ее по руке крохотной худой ладошкой, после чего и сам забивался в уголок и тихонько, чтобы никому не помешать, плакал. Мы видели его мучения и от того наши беды казались нам еще ужаснее. Со временем я пришел в отчаяние, уверившись, что ничего не могу сделать с несправедливым заточением, что мои друзья боятся помогать мне опасаясь гнева моего отца, а семья моей жены делает все, чтобы уничтожить меня. Я понял, что и я, и мой малыш и моя жена обречены. Ее сердце разрывалось от жалости и забот, его крохотное сердечко надрывалось от печали, глаза тускнели, и мы никогда не слышали его смеха. Однажды зимой, после недели холодных дождей которые приносят туманы и простуду, она пришла одна и осталась со мной в моей клетушке - больше ей идти было некуда, и не к кому. Последние наши деньги она отдала за маленькое надгробие. Их не хватило даже на слова прощания. Только на имя и даты короткой жизни на маленьком куске камня установленном среди грязи кладбища на окраине города. Те, кто говорит беднякам, что ранняя смерть - это благодеяние и для неимущих родителей и для ребенка, мало знают о том горе, которое падает на плечи безутешной матери. Способные выдержать позор, голод, холод, предательства люди не могут вынести этой душевной раны. Так и моя Кларисса, с достоинством переносившая тяготы выпавшие на нашу долю, после смерти малыша угасла очень быстро. Все больше слабея проводила она свои дни подле меня, в тесной сырой и холодной тюремной каморке, но не было больше маленькой ручки, что могла ободряюще погладить ее по волосам и придать стойкости одним своим существованием. — Я не хочу покидать тебя, Джордж, — слабеющим голосом произнесла вскоре она — но, значит, это воля божья... А на небесах я найду нашего мальчика, и там ему будет хорошо, он наконец научится смеяться... Хорошо, что он умер первым, иначе как бы он жил без меня... — Посмотри на меня, дорогая, — я в отчаянии стоял перед ней на коленях, согревая холодеющие пальцы в своих руках, — ты поправишься, ты не умрешь! — Поздно, Джордж, - едва слышно прошептала она, — я только прошу тебя, похорони меня рядом с нашим малышом, и обещай мне, что если твой отец сжалится над тобой, или моя семья смилуется, и ты выйдешь отсюда, навещай нас, не забывай нас, обещай это! Я обещал и она в ответ попробовала улыбнуться, но напрасно я утешал ее и умолял взглянуть на меня еще хоть раз. Смерть положила конец ее мучениям, но не моим. Когда ее холодное тело забирали от меня, я прокусил губу и кровь залила одежду, такое я сделал усилие, чтобы отпустить ее от себя. У меня даже достало сил проводить ее в последний путь. И только после этого горячечное забытье охватило меня. Несколько недель я провел в жесточайшей лихорадке и бреду и несомненно не выжил бы, если бы не смерть моего отца. Отец так сильно ненавидел меня за отказ следовать тем путем, что он выбрал для меня, что не дрогнув обрек на гибель от нищеты не только меня, но и тех, кто был мне дороже всего на свете. Он бы и наследства меня лишил, но так свято верил в свое здоровье, что не побеспокоил себя составлением завещания, и только поэтому, когда его нашли мертвым в любимом кресле перед камином, я унаследовал все его богатства. Мои долги и огромные издержки были оплачены, я освобожден из долговой тюрьмы, перевезен в дом в котором родился - в самое сердце Лондона, - где получил лучший уход, который только могут обеспечить деньги. Придя в сознание через несколько недель, я обнаружил себя очень богатым человеком, распорядился обустроить могилы моей жены и ребенка, убедился, что все сделано наилучшим образом, и выехал для поправки здоровья в страну, где ничто и никто не напоминали мне о днях несчастий. Я ни на на секунду не воображал, будто смогу когда-либо вернуть свое душевное равновесие, и не стремился к тому, но мне надо было восстановить силы, для того, чтобы привести мой план в исполнение, и заставить тех, кто мог безжалостно оставить в трудную минуту собственную дочь, страдать так же, как страдал я сам. Дни превращались в недели, погруженный в мрачные планы и мысли я бродил по берегу моря. Закрывая руками лицо от жгучего южного солнца, я часами сидел на прибрежных камнях только для того, чтобы увидеть, как лишь на секунду изменчивое море поманит меня цветом до боли похожим на цвет глаз моей покойной Клариссы. О чем я напрочь забыл, так о том, что у ее младшего брата, Кларенса, были совершенно такие же глаза. Разрез, цвет, даже тень от ресниц падала похожим образом... От этого открытия я почти лишился дара речи, когда встретился с ним в процессе окончательного улаживания давних денежных споров. На секунду я даже решил отказаться от мести, и подумал, что стоит с ним поговорить, ведь когда-то давно, тысячу лет назад, когда я был счастлив, уверен в том, что моя жизнь в моих руках и ухаживал за Клариссой, мы неплохо ладили. Наши дома находились рядом, и мы были знакомы с раннего детства. Когда он был еще студентом, а Кларисса была чуть старше, то мы проводили много времени вместе, находя тысячи забав и множество тем для разговора, он был славный юноша. Но время безжалостно, сейчас я смотрел на него и не мог поверить тому, с каким безразличием он теперь вспоминал о своей сестре. — Никогда не понимал, что вы нашли в моей сестре. Внешность у нее обыкновенная, общих интересов даже у нас с вами всегда было больше, хотя мы и не ровесники. Вообще она мне напоминала всегда корову. Нет-нет, сэр, я не хочу ее оскорбить, — быстро добавил он, увидев, верно, гримасу ненависти на моем лице, — но вы видели ту буренку в парке, от которой за пол пенни вы можете получить кружку парного молока? Поразительно безмятежное создание. Словно ей совершенно все равно, что происходит вокруг. Такой же была и Кларисса. Всегда делала то, что ей указывали. Няня вела ее за руку гулять и она покорно шла. Школьная подружка сказала, что вести дневник это достойное занятие для леди, и она послушно скрипела пером каждый вечер записывая совершеннейшие банальности. Я давал ей читать рыцарские романы из тех, что нам с вами нравились тогда, и она столь же покорно читала, хотя и зевала над каждой страницей. Да, дорогой мой, сознаюсь, романы это мое тлетворное влияние. Если бы не я, она бы и хрестоматию не дочитала. Потом ей кто-то сказал, что она должна сделать хорошую партию, а тут как раз в ее жизни появились вы. Вы повели ее из отчего дома как когда-то нянюшка за руку в сад, и она пошла. Если бы кто-то другой был тогда настойчивее, она бы вышла за него. Уверен, что и в своем доме она была такой же. Делала то, что подобает, вела разумно хозяйство, одевалась в рекомендуемые фасоны, гуляла сколько советуют физиологи, разливала чай ровно в пять, когда пришла пора, родила ребенка, не раньше не позже, и, разумеется, мальчика. И так же покорно угасла, когда не осталось иного выхода. Уверен, что и умерла она не ропща на судьбу, спокойно и в высшей степени достойно. Этот молодой человек говорил, как сам дьявол. Не сказав ничего оскорбительного, он смог запятнать все мои светлые воспоминания о семейном счастье, оскорбил и меня, и память моей жены. Я не мог дольше выносить этого, я вскочил, я был в ярости. — Кларисса не умерла, она была убита! Убита равнодушием и подлостью, подлостью вашей и вашего отца, тирана и самодура. В его жестокосердии после его подлого участия в моем разорении и заключении в долговую тюрьму я не сомневался, хотя даже я не мог поверить в то, что он, растерзав меня, отвернется от своей дочери и внука, обрекая их на нищету и смерть. Но еще больше я не мог поверить в то, что и вы, Кларенс, следуете по стопам своего отца, и при этом настолько боитесь его, что предпочли смотреть, как угасает Кларисса, но не вызвать его гнева. Ведь вы могли спасти ее! Если не меня, то хотя бы ее и нашего маленького сына! Кларенс, у него были такие же, совершенно такие глаз, как у Клариссы, и такие же, как и у вас, — мой голос дрогнул и прервался, он стоял передо мной, хлопая глазами и краска медленно сходила с его лица, — я помнил вас совсем другим, Кларенс. Когда-то вы были честным и порядочным юношей, так что же случилось? Почему вы, ее последняя надежда, некогда любимый младший брат, которого она качала на коленях, которого каждый день упоминала в своих молитвах, как вы допустили хладнокровно и безучастно гибель вашей сестры? Отшатнувшись от меня, с лицом искаженным злобой, он отступал под напором моего праведного гнева до тех пор, пока не наткнулся на письменный стол и замер, опершись дрожащими руками в столешницу, словно ища в ней поддержку. Но вдруг, он распрямив плечи повернулся ко мне, и теперь я ужаснулся. Его лицо было мертвенно бледно, но абсолютно спокойно, как и его голос. Ледяной, полный смертельного покоя. — Да ведь и вас же я могу спросить о том же. Ведь это вы же клялись перед богом и людьми заботиться о ней, когда забрали ее из отчего дома, подчиняясь своей прихоти, а затем и погубили! Вы обрекли ее на жалкое существование, обещая достаток в будущем, а на деле потерпев крах в делах. Это вы не приобрели ни друзей, что могли бы дать вам место, ни покровителей, которые смогли бы позаботиться о вашей семье. Это ваш дурной характер стал причиной ссоры с вашим собственным отцом, и того, что он лишил вас содержания. Это вы заставили Клариссу, столь нежное, и, по вашим словам, любимое создание, унижаться и просить помощи для вас у своей семьи, тогда как вы, сэр, да-да, именно вы должны были пойти на это унижение. Да на любое, только бы спасти свою жену и ребенка от ужасной смерти! Вместо того, толкуя о превратностях судьбы, вы, крепкий, физически здоровый мужчина, укрылись за стенами тюрьмы, проводя дни в праздности и предоставив моей сестре и племяннику медленно умирать от голода и позора. Это вы наблюдали за этим и ничего не делали. Ах, да, вы страдали! Как великодушно с вашей стороны. А теперь вы пришли сюда, в мой дом, чтобы обвинить в ее муках меня! Обвинить брата в смерти сестры! Сестры, которую я знал дольше, а любил сильнее вас... Но нет. Это я обвиняю вас в смерти Клариссы, слышите? Вы убили ее. Только вы и никто кроме вас. Вы в ответе за смерть своего сына. Вы в ответе за муки и смерть своей жены. Это вы убийца сэр, вы слабый, подлый убийца! Произнося эту несправедливую, полную ложных обвинений речь, он медленно шел на меня, пока не приблизился настолько, что я почувствовал жар его тела. Чудовищно спокойный голос, размеренный и ровный, не поднялся даже когда он перешел к прямым оскорблениям. Он уверенно кидал в меня чудовищные слова, а глаза, глаза моей покойной жены гневно горели на его бледном лице. Приближаясь все ближе и ближе, они смотрели мне в самую душу, так сурово и обличающе, так гневно, словно Кларисса на на минуту вернулась с того света только для того, чтобы обвинить меня в том, чего я не делал, будто она забыла, как все было на самом деле, и несправедливо обвиняла меня с таким жаром, с такой ненавистью, что я почувствовал, как в моей груди что-то оборвалось, закричал и провалился в душную темноту беспамятства. __ — Простите меня, — произнес Кларенс, как только увидел, что я пришел в себя. Я оказался на диване, мой воротничок и рубашка были расстегнуты, чтобы дать мне больше воздуха, и с этой же целью было распахнуто окно. Врывавшийся в него ветер пах летним закатом и раскидывал по всей комнате бумаги со стола, но Граммер даже не замечал этого, — ваши душевные раны еще свежи, и я не хотел усилить ваши страдания... Он обеспокоенно склонился надо мной, его волосы были в беспорядке. Я поднял руку и осторожно отвел выбившуюся прядь, чтобы еще раз без помех посмотреть в глаза моей любимой Клариссы. Я прислонил ладонь к его щеке, чтобы он не отвернулся и не лишил меня этой последней радости, и, словно понимая, как для меня это важно, он замер, прильнув щекой к моей руке. — Простите ли вы меня, — наконец совсем тихо произнес он. — Я вас не виню, — едва смог выговорить я в ответ, еще слишком слабый после припадка, а он услыхав мои слова, слабо улыбнулся, — мы оба потеряли многое, этот опыт несчастий сближает нас. Он сделал движение, будто хотел мне помочь, но я уже преодолел слабость, отстранил его руки, встал и привел свое платье в порядок. — Мое здоровье все еще оставляет желать лучшего после тягот заключения, — я намеренно упомянул тюрьму, дабы вызвать в Граммере-младшем чувство вины, и он немедленно поддался на мою уловку. Улыбка сошла с его раскрасневшегося лица, но я еще не закончил, ведь мой план заключался в том, чтобы попросить его об услуге, и попросить так, чтобы он никак не мог отказать мне. — Доктор прописал мне морские прогулки, но я опасаюсь, что снова могу вот так внезапно ослабеть и не буду в силах вернуться к берегу. Дорогой Кларенс, могу я попросить вас сопровождать меня во время моего утреннего моциона? Как я и задумывал, он не смог отказать, и более того, даже с некоторой радостью выказал готовность сопровождать меня в этих прогулках каждое утро, пока я здесь. Мерзавец еще не знал, что первое же морское катание окажется для него последним. Что завтра утром, отойдя на достаточное расстояние от берега, самая ненадежная лодка из тех, что я смогу найти, перевернется, а мы, два незадачливых гребца окажемся во власти стихии, и что я, потяну его на дно, спеленав по рукам и ногам своими руками и ногами, и жизнь, этот бесценный дар, которого такой, как он недостоин, будет медленно покидать его, и, если мне повезет, он захлебнется как раз в тот момент, когда мой слуга на словах передаст его отцу, презренному скряге и убийце, что его сын мертв, и мы с ним теперь на равных. Возможно, я так же погибну, но я намного лучший пловец, а моя физическая форма всегда превосходила форму Кларенса, проводящего свои дни за книгами и хересом. Но моя жизнь, после смерти моего ребенка и моей жены не представляла теперь для меня никакой ценности и не имела смысла. Единственное, о чем я буду сожалеть, недолго, если погибну в волнах, или всю жизнь, если спасусь и смогу продолжать исполнение своей мести, так это о том, что больше никогда не увижу тихого света этих поистине прекрасных глаз.